Нам доступно лишь тщетно кричать в пустоту и вовремя не поддаваться гневу

* * *

      Смерть Вэй Усяня оказала сильное влияние на жизнь Цзян Чена: день за днём он тщетно пытался понять, что же делать дальше — сестры нет, брата нет… Не осталось никого, кроме пищащего и неугомонного существа, которое несло в себе черты дорогой сестры и было последним, что осталось от семьи на этом свете. Последняя ниточка.       Но, даже цепляясь за эту ниточку, прижимая её к себе, Цзян Чен не мог спастись от мучительных воспоминаний и кошмаров, что безжалостно морили его целые ночи напролет. Порою, находясь внутри очередного дурного сна, даже осознавая ложность происходящего, он всё равно проваливался в повторяющиеся из раза в раз чувства, просыпался в холодном поту и прижимал Цзинь Лина поближе, словно судьба вознамерилась вырвать его из рук Цзян Чена, как всех остальных.       В такие, словно назло, промозглые ночи хотелось выбросить, утопить, растоптать и переломать напополам злополучную Ченцынь. Иногда желание вспыхивало столь сильно, что Цзян Чен выползал из-под одеяла и, нервно озираясь на мирно спящего А-Лина, ступал на порог ныне пустующей комнаты, предназначенной уже не для неугомонного сорвиголовы, а просто… для различного рода хлама. Но даже так, изменившаяся, она словно хранила неповторимую энергетику и пробуждала в Цзян Чэне самые нежелательные чувства — сожаление и одиночество, вкус которых юноша знал слишком хорошо.       Как только злополучная флейта оказывалась в руках, пальцы невольно сжимались мёртвой хваткой и белели от напряжения. Цзян Чен чувствовал, как кровь начинала пульсировать у кончиков, но не смел разжать ладони. Эта негласная традиция повторялась не раз, но никогда намерение избавиться от, как считал он сам, виновницы всех бед не заканчивалось тем, чем Цзян Чен желал все закончить.       Ни-ког-да.       Рука лишь бессильно разжималась, заставляя Ченцынь со звонким, почти победным стуком удариться о пол. Цзян Чен одновременно корил себя за нерешительность и благодарил за неё же бесконечно благодарил, ведь, не обладай он таким качеством, наверняка бы флейта уже давно покоилась бы на дне озера.       Но за последние два года ночной беготни он не продвинулся в своём деле ни на шаг.       Однако, сегодня Цзян Чен проснулся с единственной мыслью, пульсирующей в висках — избавиться от этой проклятой вещи, во что бы это не стало. Выносить молчаливого присутствия шисюна, бередить ещё свежие раны и быть заложником собственных кошмаров — это то, что он не просто не хотел делать, а уже не мог. Было… Просто жутко находится на одной территории с флейтой, пусть даже территорией и был родной клан.       Когда Ченцынь решительно повисла, но уже не над полом, а над водной гладью, острая, тело Цзян Чена статуей застыло, не решаясь даже шелохнуться. Так много противоречий, царивших в его голове, боролись за первенство, но к одному результату никогда не приходили, заставляя Ваньиня очень медлить.       — «Чего это я… — покачал головой Цзян Чен и, наконец-то настроив себя на нужный лад, приготовился. — Два года минуло. Пора отпустить.»       И стоило этому мгновению решительности настать, как неожиданно его прервали хныканья из комнаты неподалёку. Бросив короткий взгляд на предмет в руках, Цзян Чен нехотя убрал Чэнцынь в рукав.       Быстрыми шагами он направился к источнику этих хныканий — своему племяннику.       Цзинь Лин начинал активно хулиганить и вредничать под вечер, как часто случалось с маленькими детьми его возраста; он мог без видимой на то причины устроить полноценную истерику — да ещё и такую, что не всегда няни могли успокоить мальчика, — а через пять минут преспокойно крутить головой, увлеченный наблюдением за полётом цикады.       Быстрые шаги наконец-то привели Ваньиня к маленькому мальчику, чьи кулачки стучали в дверь, пока няня тщетно пыталась успокоить его.       —Молодой господин, прошу, давайте вернёмся в покои? Глава Цзян наверняка отлучился по делам клана, но скоро вернётся, — растерянно бормотала молодая нянечка, вероятно, не слишком умелая в силу возраста.       —Цзюцзю, на ручки, А-Лин хочет к Цзюцзю! — кричал Цзинь Лин раз за разом, продолжая стучать маленькими кулачками до тех пор, пока дверь не распахнулась, и мужчина с небольшим раздражением, но теплотой взял его к себе на руки, уткнувшись носом в волосы.       —Почему не спишь, А-Лин? — спрашивает мужчина самым нежным голосом, который вообще может сделать для этого крохи, забавно вертящегося и хватающегося за его одежду. Его единственная семья. Тот, кто даёт стимул продолжать жить. Если бы не Цзинь Лин, даже долг своему клану не спас бы Цзян Чена от неминуемого саморазрушения. Без семьи он бы сгорел точно также, как Пристань Лотоса, оставив восстанавливающиеся руины без хозяина.       —А-Лин проснулся, — отрывисто бормотал ребёнок, размазывая свои слёзы и сопли по лицу из-за намерения стереть их, — а цзюцзю нет. А-Лин не может спать без цзюцзю.       Цзян Чэн, позабыв все свои остальные тревоги, вздохнул, помог мальчику вытереть нос и, бросив нянечке что-то о том, что она свободна на сегодня, обратился к племяннику:       —Ты уже достаточно взрослый, чтобы спать одному, если я ухожу. Я ведь не далеко, тебе незачем бояться. Но… Знаешь, эту ночь мы ещё поспим вместе, а со следующей А-Лин будет учиться самостоятельности.       Конечно, в этом вопросе строгой дисциплины не вышло. Маленький мальчик ещё не раз заставил этого сурового человека подчиниться своим прихотям снова. Но, тем не менее, покой был восстановлен: они снова лежали в кровати, крепко обнимая друг друга. Цзинь Лин уткнулся в углубление шеи своего дяди, пока родное тепло согревало его лучше любого одеяла. С тех пор как мамы и папы не стало, только Цзян Чэн дарил именно это теплое чувство. Ни один из его других дядюшек и тётушек не делал этого для него.       Цзюцзю стал для его единственным родителем, которого он запомнит на всю жизнь, заменив отца и мать.       —»Хотя, кажется, всё же цзюцзю уже не так нужен А-Лину…» — пульсировали мрачные мысли в висках Цзян Чэна через тринадцать лет.

* * *

      По прошествию ещё двух лет жизни, наполненных совершенно разными эмоциями, Цзинь Лина забрали обратно в башню Кои на несколько месяцев, ненарочно оставив Цзян Чена помирать с тоски и одиночества. Благо, работы было навалом — бездельничать уж точно не приходилось, как и скучать. Разве что… По приставучим играм Цзинь Лина и его улыбке.       В этот день Цзян Чэн привычно скривился над бумагами, пролистывая письмо за письмом в душной комнате. Талисманы для охлаждения ещё не успели нарисовать, но анормально быстро настала плавящая жара. Тёплый, изнуряющий воздух заставлял желать прыгнуть прямо в озеро и забыть о заботах ордена, но Цзян Чэн не мог себе позволить такой роскоши.       — Глава Цзян! Срочно! На окраине города серьёзное нападение нежити! — бесцеремонно ворвался в комнату старший ученик. — Кажется, там тридцать свирепых мертвецов… Срочно нужно отправлять людей.       Немало удивившись такой новости, Цзян Чен понял, что пренебрегать временем нельзя, поэтому вскочил со своего места и скомандовал ученикам собираться. Группа незамедлительно отправилась на место нападения.       Пейзаж на окраине города был истерзан. Хаос, который сеяли эти мертвецы, был поистине адским. Они не убивали — они калечили. Одному крестьянину раздробили кисть руки, другого с силой швырнули о стену, третий, истекая кровью из рваной раны на ноге, полз, пытаясь укрыться. Воздух гудел от стонов и панических криков. Ученики Юньмэн Цзян с ходу вступили в бой, стараясь оттеснить нежить от людей, но та была на удивление проворной и злобной.       Именно тогда Цзян Чэн заметил Его.       Один мертвец стоял почти неподвижно, в стороне от общей сумятицы, наблюдая. Его одежда была не лохмотьями, а относительно целой, но и выцветшей и грязной. Но не это привлекло внимание Цзян Чэна. В отличие от остальных, чьи движения были резкими и животными, этот двигался с почти что... расчетливой плавностью. И его глаза — мутные, как у всех покойников, — были не пусты. В них плескалась осознанность, не присущая остальным.       Нежить повернула голову, их взгляды встретились на мгновение — и в этих мутных глазах Цзян Чэну почудился огонек насмешки. Затем мертвец развернулся и неестественно быстрыми, скользящими шагами рванулся в сторону чащи.       — Держите остальных! — рявкнул Цзян Чэн, и Цзыдянь уже преобразился в плеть в его руке. Фиолетовая молния озарила сумерки, когда он бросился в погоню.       Преследование было яростным и безрассудным. Мертвец петлял между деревьями, словно ведомый чьей-то волей, всегда на полшага впереди. Цзян Чэн чувствовал знакомый, ненавистный след — энергию, похожую на демонический путь, но не хаотичную, а сжатую, как кнут. И тут он понял. Обычная нежить — это разлитая в воздухе ярость, а этот — марионетка. От него к кому-то невидимому тянулись тончайшие, почти неосязаемые нити чужой духовной силы. Кто-то управлял им прямо сейчас, наблюдая его глазами, направляя каждый шаг, издеваясь над самим Цзян Чэном.       Мысль обожгла его, как раскаленное железо. Он. Это должен быть Он. Кто еще мог так изощренно издеваться, так бесить его, напоминая о прошлом этими проклятыми марионетками?! — Остановись, тварь! — прошипел Цзян Чэн, удваивая скорость.       С того самого дня Цзян Чэн начал негласную охоту за демоническими культиваторами в лице единственного человека, которого в ближайшие годы в окрестных деревнях прозвали Ши Оу, который доводил своими полубезумными выходками мирных жителей до ручки. Ваньинь, если быть честным, долгое время предполагал, что этот «Ши Оу» является его братцем, но это убеждение разбилось в прах уже при первой попытки диалога.       —Снова пытаешься меня поймать? — спустя большое количество времени впервые заговорил таинственный культиватор. — И каждый раз мастерски ловишь очередного мертвеца, через которого я с тобой разговариваю… Как видишь, я развиваюсь: теперь ты не можешь отличить труп от живого человека.       Он метко проскочил мимо Цзян Чена, словно дразня и красуясь действительно правдоподобным телом, которое запросто можно было спутать с обычным невзрачным юношей, затерявшимся в толпе на какой-нибудь улочке. Его выдавала единственная странность — знакомая Ваньиню ухмылка, что озаряла лица всех трупов, которых этот «Ши Оу» брал под контроль.       —Глава Цзян так и будет скрывать ото всех, что он не охотится и убивает последователей демонического пути, а просто пытается поймать одного забавного паренька вроде меня? — продолжал дразниться темный культиватор, пока на его лице расцветала новая эмоция — кажется, подобие злорадства. — Или… может быть, он думает, что я — это он?       Намеренно расставляя акценты так, чтобы распалить Цзян Чена как можно сильнее, Ши Оу совершенно без страха ступил ближе к своему собеседнику и склонил голову к правому плечу. Конечно, он знал, что одно даже упоминание названного старшего братца выбьет из колеи и хорошенько пошатнёт Ваньиня. И, конечно, он желал взглянуть на этот слом.       Цзыдянь на пальце Цзян Чена гневно заискрилась, не предвещая ничего хорошего, пока сам хозяин раздраженно сверлил Ши Оу взглядом. В его глазах читалось только одно — желание разможить кое-кому мозг.       —Если желаешь продолжить беседу на такие темы — лучше заткнись, — процедил сквозь зубы Ваньинь и рука его невольно дрогнула, но он всё же продолжал держать себя в руках — хотя бы во имя того, чтобы узнать побольше недоступной в обычное время информации.       —…так всё-таки, глава Цзян думает, что я — Вэй Усянь, как зеницу ока хранит тайну о том, с кем же сражается и разговаривает, и боится, что любопытные носы доберутся до правды, — Ши Оу насмешливо начал тянуть руку к лицу собеседника, но Цзян Чен, даже не задумываясь, грубым движением отшвырнул её в сторону. — Он так не хочет, чтобы другие знали, что его любимый братец жив и терроризирует людей, что желваки на скулах готовы лопнуть… Болят, глава Цзян?       Раздался хлёсткий звук плети.       Труп парнишки, используемый Ши Оу, с глухим ударом упал и беспорядочно распластался по земле, не подавая и единого намёка на одержимость кем-либо. Всё выглядело так, словно он так и умер здесь, а глубокий след от удара Цзыдянь говорил о «причине смерти».       Цзян Чен с презрением оглядел юношу ещё раз и, поняв, что Ши Оу высвободил тело, вздохнул. Он несколько пожалел о содеянном, ведь не успел выведать нужной информации, прежде чем собеседник покинул его.       — «А что бы он сказал? — промелькнула мысль в тот же миг. — Уж лучше пусть не показывается на глаза, чем вновь станет нести бесцельный бред. Темные силы в конец лишили этого безумца рассудка… Я не должен уподобляться этому идиоту.»       —Но, вынужден расстроить, — прозвучал другой голос с идентичной интонацией, — он делает это напрасно. Его дражайшего Вэй Усяня на клочки разодрали темные духи... более не выйдет отсосать его член.       Тон и мерзкие слова очередного трупа, сидящего на широкой ветке раскидистого дерева в обносках, раздражал ещё больше, чем мгновение назад. Этот культиватор должен был быть либо слишком юн, и от того несдержан, либо в нём действительно говорило безумие. Грязное, противное и премерзкое.              Совершенно позабыв о прошлых мыслях, Цзян Ваньинь заскрежетал зубами и с громким треском оторвал ветку Цзыдянем, искренне желая, чтобы этот человек ответил за свои слова. Желваки на его лице действительно начинали ныть от излишнего напряжения, но вряд ли он мог придать этому большое значение, когда главная причина гнева была прямо перед ним.       Ещё одно бездыханное тело упало на землю перед ним, но на этот раз Цзян Чен сумел себя вовремя привести в чувство и отбросить желание раскромсать труп на мелкие кусочки. Всё же... Наверное, покойник был не виноват, что именно его телом завладели.       —Мне все равно, являешься ли ты им или нет; заткнись и не произноси эту мерзость, пока я не добрался до твоей душонки и не вытянул её за язык, — рыкнул Цзян Чен, с силой придавливая вёрткого Ши Оу к земле сапогом. — Где ты вообще берешь столько трупов?       Ответом ему был лишь лукавый взгляд и низкий смех, который оскорблял не хуже острого словца — умел этот человек выводить из себя, не прилагая больших усилий. Цзян Чен уже хотел проехаться подошвой по его самодовольному лицу, как все выражения на нём сошли на нет: стало понятно, что темный культиватор покинул тело.       —Придурок чёртов, — оставалось выплюнуть Цзян Чену.