МГА : Иная судьба

Близнецы Судьбы: Испытание судьбы На заснеженных улицах Мустафара в начале января царила тихая, почти священная тишина, нарушаемая лишь мягким хрустом снега под ногами редких прохожих. Воздух, морозный и колкий, был чист и напоен предвкушением нового начала. Казалось, сам город, переживший столько битв и потрясений, затаил дыхание в ожидании чего-то великого. В этой зимней идиллии, в одной из самых современных и безопасных клиник города, где стерильный запах антисептика смешивался с нежным ароматом свежих роз, присланных от анонимного поклонника, разворачивалась история, которой было суждено переплестись с судьбой всего мира. Акико Тошинори, младшая сестра Величайшего Героя мира, лежала на белоснежной кровати, её лицо, уставшее и бледное, озаряла слабая, но безмерно счастливая улыбка. Боль, страх и одиночество последних месяцев растворились, уступив место всепоглощающей любви. На её груди, завёрнутые в стерильные пелёнки, лежали двое новорождённых — плод недолгой и оборвавшейся жестокой изменой любви. Двое детей, которые стали её самым главным сражением и самой громкой победой. Первым на свет, с громким, требовательным криком, появился Казики Тошинори. Его иссиня-чёрные волосы, тёмные, как ночное небо Мустафара, казались невероятными для новорождённого, а пронзительные голубые глаза, широко распахнутые, смотрели на новый мир с немым удивлением и невероятной для младенца решимостью. Его крохотный кулачок сжался, словно он уже был готов бросить вызов всему миру. Спустя десять минут, почти бесшумно, на свет появилась его сестра — Оомори Тошинори. Она не кричала, а лишь тихо постанывала, а её головку покрывали золотистые локоны, светящиеся под лучами зимнего солнца, пробивавшимися сквозь жалюзи, словно предвещая необыкновенную, светлую судьбу. Её глаза, такого же пронзительного голубого оттенка, были закрыты, а на личике застыло выражение безмятежного спокойствия. Акико, слабым, осипшим от недавних усилий голосом, не отводя полного слёз счастья взгляда от детей, прошептала, глядя на молодую медсестру: — Они прекрасны... прямо как ангелы... правда? Казики — весь в отца, такой же сильный и громкий. А Оомори... она вся в свете. Смотри, как солнце играет в её волосах. Это... это знак, да? Медсестра Рина, ученица самой Исцеляющей девочки, улыбаясь, кивнула. Её движения были выверенными и полными профессиональной нежности. Она взяла на руки Оомори, чтобы завернуть её в мягкое кашемировое одеяло, подаренное дядей-героем, который, увы, не мог присутствовать лично, будучи занятым спасением мира на другом конце планеты. — Абсолютно с вами согласна, миссис Тошинори, — тихо сказала она. — Настоящие маленькие чудеса. Мальчик — настоящий боец, чувствуется сильная причуда. А девочка... она кажется такой мирной. Иногда тишина говорит громче любого крика. Причуда Рины, «Аптечка», позволяла ей создавать особые лечебные бинты, излучавшие мягкое тёплое свечение. Нежными движениями она обернула ими малышку, запеленав её в кокон из заботы и безопасности. Свет бинтов пульсировал в такт ровному дыханию ребёнка. — Видите? Ей комфортно. Мои бинты не только заживляют, но и дарят ощущение полного покоя. Им обоим предстоит непростой путь — дети героев редко живут лёгкую жизнь. Но они вместе. Близнецы — это особая связь. Акико с благодарностью посмотрела на Рину. В её словах была горькая правда. Она помнила, каким одиноким часто был её брат, Алла Митт, под грузом своей силы и ответственности. Мысль о том, что её детей может ждать подобное, заставляла сжиматься сердце. Она прижала к себе Казики, который начал тихо возмущаться отсутствием сестры рядом. — Я сделаю всё, чтобы их жизнь была нормальной. Чтобы они были просто счастливы. Они не виноваты в грехах своего отца, — тихо проговорила она, больше для себя, чем для медсестры. — Именно так и нужно думать, — мягко поддержала её Рина, укладывая Оомори обратно рядом с братом. — А теперь вам нужно отдохнуть. Роды — это тоже сражение, а вы проявили себя как настоящая героиня. Но Акико не хотелось спать. Её взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на огромном букете алых роз. Анонимный поклонник... Она с горькой иронией подумала, что это мог бы быть и он. Тот, чьё имя она больше не произносила вслух. Мужчина с огненной причудой и ледяным сердцем, променявший её на иллюзорную власть и тёмные амбиции. Он даже не знал, что у него будут дети. И она была уверена, что он никогда не узнает. Она дала им свою фамилию. Они были Тошинори. Часть её семьи. Её крепость. Внезапно Казики, до этого момента хмуро сопевший, повернул голову к сестре. Его крохотная рука высвободилась из пелёнок и потянулась не к матери, а к Оомори. В тот же миг девочка открыла глаза. Их взгляды встретились. И произошло нечто удивительное. Золотистые волосы Оомори словно стали светиться изнутри, наполняя комнату тёплым, солнечным светом. Тени отступили, и даже зимний день за окном показался ярче. А над Казики воздух задрожал, сконцентрировавшись вокруг его поднятой ручки, и на мгновение показалось, что пространство вокруг него исказилось, стало плотным и незыблемым, как сталь. Рина замерла с широко раскрытыми глазами. — Боже мой... Проявление причуд... С первого дня? Но такого не бывает! Это... невозможно! Акико смотрела на детей, и её сердце заколотилось не от страха, а от изумления. Она чувствовала это. Необъяснимую, древнюю силу, исходящую от них. Они не просто смотрели друг на друга. Они видели друг друга. Их души, их сущности говорили на языке, недоступном для остальных. — Близнецы... — прошептала Акико. — Они не просто брат и сестра. Они... одно целое. Явление длилось всего несколько секунд. Свечение погасло, воздух снова стал прозрачным. Оомори снова закрыла глаза и мирно заснула. Казики, успокоенный, последовал её примеру, его кулачок разжался и теперь лежал на руке сестры. Но в комнате повисло новое понимание. Тишина стала иной — теперь она была наполнена осознанием произошедшего чуда. Рина первой пришла в себя. Подойдя к мониторам, фиксировавшим жизненные показатели младенцев, она покачала головой. — Все показатели в норме. Феноменальный всплеск энергии, но абсолютно стабильный и контролируемый. Я читала о случаях раннего проявления, но, чтобы сразу у двоих, и чтобы так... синхронно... Миссис Тошинори, у ваших детей не просто сильные причуды. У них уникальная связь. Возможно, комплиментарные причуды, усиливающие друг друга. Акико молча смотрела на спящих близнецов. Гнев на бывшего возлюбленного, страх за будущее, усталость — всё это отошло на второй план. Перед ней лежала не просто новая жизнь. Перед ней лежала тайна. Загадка, разгадывать которую ей предстояло долгие годы. — Казики и Оомори, — произнесла она вслух, и имена зазвучали как клятва. — Судьба приготовила для вас испытание. Но вы встретите его вместе. И я буду с вами. Всегда. Она не знала, что означают эти имена, выбранные ею интуитивно. «Казики» — древнее слово, означающее «начало», «исток», фундамент, на котором стоит всё. А «Оомори» — «великая охрана», «защитник», тот, кто оберегает самое ценное. Она не знала, что в этом тихом родильном зале, на заснеженном Мустафаре, только что родились не просто два сильных героя. Родились два полюса одной судьбы. Основа и Защита. Щит и Меч для всего мира. Их ждало великое противостояние, наследие семьи, тень отца и свет дяди. Но их первым испытанием стала не внешняя угроза, а сама Судьба, подарившая им друг друга. И они уже прошли его, связав свои жизни незримой нитью с самого первого вздоха. За окном пошёл снег, крупными хлопьями укутывая город в белое одеяло. Внутри же было тихо и светло. Начиналась новая история. История иной судьбы. Рина, тихо напевая колыбельную, укачивая девочку, добавила, глядя на разительный контраст между детьми: — И такая спокойная... просто ангельское терпение. Прямо противоположность своему братику. Смотрите, она уже будто прислушивается к миру, а не требует от него внимания. В её взгляде такая мудрость... Как будто в ответ на её слова, Казики на руках у матери дёрнул маленькой ручкой и громко, недовольно кряхнул, вызывая умилённую улыбку у женщин. Он словно бросал вызов любому, кто посмеет назвать его спокойным. Эта мирная, трогательная картина, полная надежды и нового начала, была внезапно и грубо разорвана в клочья. Сначала это был приглушённый, далёкий грохот, который легко можно было принять за работу грузовика или взрыв петарды где-то на улице. Но через секунду грохот повторился, уже ближе, громче и зловещее, заставив задребезжать стекло в оконной раме. Тревога, холодной змеёй, скользнула по спине Рины. Она инстинктивно прижала к себе Оомори. Третий удар прозвучал прямо под ними, и пол под ногами содрогнулся. С потолка посыпалась мелкая штукатурная пыль, зазвенели треснувшие лампы дневного света. Затем на смену грохоту пришли отчётливые, разрывающие воздух взрывы, пронзительные, до боли знакомые Рин по учебным тревогам крики «Злодеи!», и самый ужасный звук — зловещий, раскатистый, истеричный смех, от которого кровь стыла в жилах. Воздух, ещё несколько минут назад напоенный ароматом роз и стерильной чистотой, теперь горчил гарью, едкой пылью и непередаваемым, густым запахом страха. — Это атака! — выдохнула Рина, её профессиональное спокойствие дало трещину, обнажив испуганное лицо девушки, которая сама была почти ребёнком. — Миссис Тошинори, мы должны... Она не успела договорить. Дверь в палату с оглушительным грохотом вылетела с петель, рассыпавшись на щепки, которые, словно шрапнель, впились в стены. В проёме, в клубах дыма и пыли, возникли корчащиеся от смеха силуэты нескольких злодеев. Но они тут же, с подобострастным испугом, расступились, пропуская вперёд другую фигуру. Он вошёл не спеша, словно тень, отбрасываемая пламенем горящего где-то этажом ниже. Его поступь была бесшумной, а аура — леденящей. Все За Одного. Его маска, безмолвная и жуткая, скрывала лицо, но даже без неё его присутствие вымораживало пространство вокруг, высасывая из него всё живое, всё светлое, что было здесь минуту назад. Его голос прозвучал холодно, безжизненно, без единой эмоциональной ноты, и от этого он казался ещё ужаснее любого яростного крика: — Итак... сестра Символа Мира... и её... потомство. Как трогательно. Ничто так не красит семейную идиллию, как нотка трагедии. Акико, охваченная животным, всепоглощающим ужасом, инстинктивно прижала к груди Казики, пытаясь своим телом закрыть его от этой безымянной угрозы. Её глаза, полные слёз паники и невероятной материнской ярости, метались между злодеями и окном, ища выход, которого не было. Её разум отказывался верить в происходящее. — Нет... отойдите... пожалуйста... — это был даже не шёпот, а хриплый выдох, полный мольбы. Рина, действуя на чистом адреналине и профессиональном долге, не раздумывала ни секунды. Её причуда сработала на пределе. Она схватила Оомори и быстрыми, выверенными движениями туго обернула её созданными бинтами, которые засветились ярче, чем когда-либо, сплетая вокруг малышки плотный, сияющий защитный кокон. Мысли пулей пронеслись в её голове: Спасти хоть одного. Хоть одну. Она должна жить. Она бросила на Акико один-единственный взгляд, полный немой мольбы о прощении за этот ужасный, невыбираемый выбор, разбежалась и, пригнув голову, выбила затянутую плёнкой раму оконного стекла плечом. Холодный воздух ворвался в палату. Не глядя вниз, только с молитвой на устах, она прыгнула вниз, в белоснежную подушку сугроба, надеясь, что её расчёты и её причуда спасут хотя бы одного ребёнка. ВЗО не обратил на это ни малейшего внимания. Его цель была здесь. Он медленно, неумолимо, как судьба, приблизился к Акико, загородив собой весь мир. Он не обращал внимания на крики, доносившиеся с улицы, на вой сирен, на треск огня. Его интересовало только это — мать и дитя. Образец крови и плоти, связанный с его заклятым врагом. Он протянул руку в чёрной перчатке, и его голос прозвучал почти шёпотом, но он, как нож, перерезал весь окружающий хаос: — Не сопротивляйся... это бессмысленно. Просто отдай мне его. Ты даже ничего не почувствуешь. Его ледяные пальцы коснулись её виска и одновременно — крошечной, сжимавшей палец матери ручки младенца. Лицо Акико исказилось от невыразимого ужаса — глаза расширились до предела, губы застыли в беззвучном крике, в котором была вся её оборвавшаяся жизнь. А затем всё это живое выражение ушло, сменившись пустотой, гладкой и безжизненной, как поверхность озера в штиль. Свет в её глазах погас. ВЗО, удовлетворённо, почти любовно кивнув, почти бережно забрал маленького Казики у неё из ослабевших, ничего не чувствующих рук. За его спиной с тихим, шипящим звуком разверзлась чёрная, мерцающая, похожая на врата в никуда дыра портала Курогири. — Миссия выполнена, — констатировал он безразличным тоном и шагнул в пустоту. Тьма поглотила их, и портал схлопнулся, оставив после лишь запах озона и всепоглощающее отчаяние. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Лишь потрескивание огня где-то в коридоре, далёкие приглушённые вопли и навязчивый, монотонный сигнал отключённого монитора нарушали её. Это была тишина конца света, обрушившегося на одну маленькую комнату. Спустя несколько минут, которые показались вечностью, в разрушенный проём двери ворвалась могучая, знакомая всему миру фигура. Тошинори Яги, Всемогущий. Его мускулистое тело, обычно излучавшее непоколебимую уверенность и всепобеждающую силу, сейчас было сковано напряжением и ужасом. Его знаменитая улыбка отсутствовала, а на её месте была гримаса леденящего душу предчувствия. Его пронзительный взгляд, метнувшись по разгромленной палате, мгновенно нашёл сестру. Она сидела на полу, прислонившись к опрокинутой кровати, уставившись в пустоту широкими, ничего не видящими глазами. На её плечи кто-то из прибывших на место медиков накинул больничный плед, но она, казалось, не чувствовала ни его тяжести, ни подступающего холода. В её неподвижной позе, в абсолютно пустом взгляде была такая бездна горя и потери, что даже Символ Мира на мгновение застыл, парализованный ужасом. — Акико... — его голос, обычно громовой, сейчас был хриплым шёпотом, полным мольбы и отрицания. — Сестрёнка... Где... Где дети? Ответом ему была лишь оглушительная, страшная тишина. И он уже знал. Он знал это по пустоте в её глазах, по отсутствию криков младенцев, по зловещему присутствию, витавшему в воздухе, которое он почувствовал ещё на подходе к больнице. Его величайшая победа обернулась его величайшим поражением прямо здесь, в этой комнате. И он опоздал. Тошинори, почти падая на колени перед ней, схватил её за плечи, его огромные ладони сжимались так, что кости могли бы хрустнуть, но он сдерживал свою титаническую силу, чувствуя лишь хрупкость её тела под пальцами. Его голос дрожал, срывался на хрип, в нём бушевала буря из страшного предчувствия и отрицания. — Акико! Акико, опомнись! Я с тобой! Что произошло?! Дыши, говори со мной! Где... где дети?! Где малыши?! Акико медленно, словно с огромным усилием, подняла на него взгляд. В её глазах не было ни осознания, ни боли — лишь бездонная, леденящая душу пустота и отражение былого кошмара, застывшее в зрачках. Её голос прозвучал монотонно, безжизненно, словно она читала по бумажке текст чужой, страшной сказки, которой не понимала: — Он... он пришёл... как тень. Он взял его... Он убил моего сына... Сжёг его дотла... Прямо у меня на руках... Я чувствовала жар... Я видела... только пепел на моих ладонях... и его смех... этот тихий, холодный смех... Каждое слово падало в гробовой тишине комнаты, тяжелое, ядовитое, нереальное. Они повисли в воздухе, становясь приговором. Лицо Всемогущего исказилось. Глубокая, животная скорбь, какой он не знал со смерти Наны, смешалась со всепоглощающей, слепой яростью. Из его глаз, широко распахнутых от ужаса и невыносимой боли, потекли слёзы, но это были не просто слёзы — радужки его глаз засветились пронзительным, ярко-голубым пламенем, словно сама сила One For All, духи прошлых носителей, откликалась на непереносимое горе своего владельца. Это было свечение чистой, неконтролируемой эмоции — боли, утраты, чувства чудовищного провала и безграничной жажды мести. Свет, который должен был нести надежду, горел теперь огнём возмездия. Он сжал кулаки так, что суставы побелели и затрещали, а мышцы на его руках вздулись от напряжения. Его голос, обычно такой громовой и уверенный, вырвался низким, хриплым, надорванным шепотом, полным железной решимости. Это была клятва, обращённая и к себе, и к потерянной сестре, и к тени, унёсшей ребёнка, и ко всей несправедливой вселенной: — Нет... Нет! Этого не может быть!... Но я... Клянусь... Клянусь своей жизнью, своим званием, памятью тех, кто был до меня... Я найду его. Я выслежу этого монстра, я вытащу его из самой глубокой норы, куда он попытается спрятаться! Я уничтожу его. Я сделаю это самой медленной, самой страшной смертью, какую только может придумать этот мир! Он заплатит за каждую пылинку моего племянника! За каждую слезу моей сестры! Он опустился перед ней на колени, его светящиеся глаза были на одном уровне с её пустыми. Он положил свою огромную руку на её холодные пальцы. — А её... Оомори... я защищу. Я буду её щитом и её мечом. Я обучу её. Она станет сильнее, быстрее, умнее любого. Она станет величайшим героем, который когда-либо жил... в его память. В память Казики. Это мой обет, Акико. Я не подведу его снова. И в оглушённой, разрушенной палате, под завывание сирен снаружи и далёкие крики, эти слова прозвучали не просто как клятва. Они прозвучали как приговор, высеченный в камне. Как новая, страшная глава в истории, положившая начало долгой, тихой войне, которая была лишь отложена, но не отменена. Судьба близнецов была предопределена и искажена в этот миг — одного, чтобы нести свет, другого — чтобы таить во тьме невероятную силу, чьё наследие только предстояло раскрыть. Но ни один из них, даже Все За Одного, не мог представить, какую именно силу он пригрел на своей груди. Четыре года спустя после той ужасной январской ночи воздух в кабинете доктора Бугай Гавары был густым и насыщенным, словно старый фолиант, который никогда не открывали для проветривания. Пахло сложной смесью антисептиков, старой бумаги, переплетённой кожи книг и сладковатым, почти незаметным ароматом ладана, который доктор использовал для маскировки других, менее приятных запахов. Пылинки танцевали в луче света, падавшем из высокого окна, подсвечивая ряды книжных шкафов, доверху забитых медицинскими трактатами и исследованиями по квирк-науке. Кабинет был одновременно и святилищем знаний, и убежищем от слишком громкого и яркого мира. На большом кожаном стуле, подобранном специально для маленьких пациентов, сидела Оомори Тошинори, беззаботно болтая ногами, которые ещё не доставали до пола. Её золотистые локоны, теперь ещё более длинные и сияющие, как отполированное солнцем дерево, были заплетены в аккуратные косы. Она с любопытством разглядывала странные приборы на столе доктора — блестящие металлические шары, катушки с проводами и устройство, напоминающее большой камертон. Её пронзительно-голубые глаза, точная копия братних, изучали каждую деталь с недетской сосредоточенностью. Рядом, положив свою большую, костлявую руку на спинку её стула, стоял её дядя, Тошинори Яги. В своём «тощем» виде он казался ещё более высоким и угловатым, живым воплощением печали, но его глаза, скрытые тенью от надвинутого капюшона, светились тёплой, почти отцовской гордостью, глядя на племянницу. С другой стороны, положив тонкую, почти прозрачную руку на плечо дочери, стояла Акико. Шрамы того дня зарубцевались, но не исчезли; её взгляд был чуть отстранённым, а улыбка — хрупкой, будто фарфоровой куклы, которую склеили после падения. Четыре года интенсивной терапии, заботы и тишины помогли ей вернуться к жизни, но тень утраты, как тонкая вуаль, навсегда поселилась в глубине её глаз. Она редко говорила громко и почти никогда не вспоминала тот день, находя опору в тихом присутствии дочери. Доктор Гавара, щурясь сквозь очки в тонкой металлической оправе, изучал сложные, пляшущие графики на мониторе своего прибора. Он удовлетворённо крякнул, потирая руки, и обернулся к семье, его лицо, испещрённое морщинами, расплылось в широкой, одобрительной улыбке. — Ну что ж, мои дорогие, — его голос был бархатистым и спокойным, как и всё его существо. — Поздравляю. Результаты более чем выдающиеся. Стабильность, сила выброса, контроль... Всё на уровне, значительно превышающем норму для её возраста. Ваша маленькая Оомори — не просто носитель причуды. Она — феномен. Её сила не просто светится... она поёт. Тихо, но очень чисто. Он подошёл к девочке и ласково подмигнул ей. Оомори смущённо улыбнулась в ответ и потянулась к матери. Мир четырёхлетней девочки был прост и ясен: любящий, но грустный дядя, тихая мама и тёплый, яркий свет внутри, который слушался её и делал её сильной. Она и не подозревала, что её свет — это ещё и щит, и память, и обещание, данное в огне и пепле четырьмя годами ранее. Обещание, которое её дядя намеревался сдержать любой ценой. — Поздравляю, — произнёс он, и его голос, хриплый от возраста и тысяч выкуренных сигар, звучал искренне восхищённо, словно учёный, нашедший редчайший артефакт. — Результаты более чем выдающиеся. Это не просто сильная причуда. Это фундаментальная, системная, базисная сила. Она не добавляет что-то новое во вселенную — она изменяет саму её ткань. После долгих исследований и анализа данных я назвал её «Разрушитель закона». Оомори нахмурила свой маленький носик, не до конца понимая значение этих громких, взрослых слов. Она повернула голову к блестящему стетоскопу на столе, и тот, дрогнув, покатился к краю, будто подчиняясь её невысказанной воле. Доктор Гавара, видя её недоумение, терпеливо объяснил, наклонившись к ней и говоря мягко, как с равной, а не с ребёнком: — Видишь ли, наша вселенная, маленькая принцесса, существует по определённым правилам, строгим и незыблемым законам. Гравитация, которая притягивает всё вниз, трение, которое не даёт нам поскользнуться, даже то, как молекулы воздуха вибрируют, создавая звук... Всё это — великая конституция мироздания. А твоя причуда... она позволяет тебе... договариваться с этими законами. Стать верховным судьёй на маленьком участке пространства. В радиусе вокруг тебя, который будет расти вместе с тобой, скажем, от сантиметра сейчас до, возможно, полутора метров в будущем, ты можешь отменять их, изменять или заставлять работать иначе. По своему желанию. Просто потому что ты так захотела. Глаза Оомори загорелись детским любопытством и немедленной, неудержимой жаждой экспериментов. Она уставилась на тяжёлый, полированный металлический шар-пресс для бумаг на столе доктора. Мысль о том, что взрослые могут ошибаться или шутить, даже не пришла ей в голову. В её мире слова дяди и доктора были истиной. — Значит... — она протянула пухлую детскую ручку, концентрируясь, — я могу заставить эту штуку летать? Просто... потому что захочу? Отменить для него «вниз»? Шар дёрнулся, заколебался на месте и на секунду оторвался от стола, зависнув в воздухе на пару сантиметров, прежде чем с лёгким стуком упасть обратно. Этого было достаточно. Личико Оомори озарила восторженная, победоносная улыбка. Тошинори не сдержал счастливой, широкой улыбки. Гордость, горячая и светлая, вытеснила на мгновение вечную грусть в его глазах. Он опустил свою большую, рельефную ладонь на её золотистую головку, и его голос прозвучал низко, бархатно и с непоколебимой, абсолютной верой: — Ты сможешь стать великим героем, Оомори. Великим, как... — он запнулся, не решаясь произнести вслух своё другое «я», которое теперь было навсегда связано с чувством вины, — ...как любой герой. Даже лучше. Ты не будешь ломать стены, чтобы спасти людей. Ты просто сделаешь так, что стена перестанет быть для них преградой. Ты будешь защищать людей самым невероятным, самым прекрасным образом. Но взгляд Акико, устремлённый на дочь, на мгновение омрачился. Гордость за дочь боролась в ней с вечным, подспудным страхом, с памятью о пламени, пепле и всепоглощающей тьме. Её пальцы непроизвольно сжали плечо дочери чуть сильнее, почти защищая её от самой этой силы, от того будущего, которое ей предрекали. Слишком сильная, — пронеслось у неё в голове. Слишком ценная. Он может вернуться. Он захочет и её. Её сердце сжалось от леденящего предчувствия. В то же самое время, в подземном логове, лишённом солнечного света и пахнущем сыростью, металлом и статическим электричеством от работающего оборудования, проходила зеркальная-сцена. Воздух здесь был тяжёлым, давящим, наполненным тихим гулом генераторов и едва уловимой нотой озона от частого использования порталов. Единственным источником света была холодная голубая подсветка сложных приборов, отслеживающих витальные показатели, и тусклое, мерцающее свечение активного портала Курогири в углу, словно вход в желудок гигантского хищника. Маленький Казики стоял посреди комнаты, на голом бетонном полу, холодном даже сквозь тонкую подошву его ботинок. На нём была простая серая одежда, слишком тонкая для прохлады подземелья, лишённая каких-либо намёков на цвет или индивидуальность. Его иссиня-чёрные волосы, густые и непослушные, падали на лоб, скрывая выражение глаз — скучающее, отстранённое, но с искрой острого, живого, ненасытного ума, впитывавшего всё вокруг. Он не болтал ногами и не проявлял детского любопытства к мигающим лампочкам и экранам. Он просто ждал. Его терпение было неестественным для четырёхлетнего ребёнка, выточенным в условиях абсолютной дисциплины и холодной, безэмоциональной «заботы». Напротив, него, погружённый в тень, сидел в кресле его наставник и тюремщик. Все За Одного наблюдал, сложив пальцы домиком, его маска скрывала любые возможные эмоции, но в позе читалась сосредоточенность хищника, оценивающего своего детёныша. — Ну что же, — голос ВЗО прозвучал тихо, но ясно, разрезая гул аппаратуры. — Покажи мне снова. Не силу. Контроль. Точность. Воля. Вспомни то ощущение. Ощущение плотности воздуха между пальцами. Ощущение того, что он тверже стали. Казики медленно поднял руку. Его лицо не выражало ни усилия, ни концентрации — лишь лёгкую скуку. Он смотрел на металлический столб, служивший мишенью, в нескольких метрах от себя. Воздух перед ним задрожал, помутнел, словно раскалённый над асфальтом в знойный день. И затем, с тихим, но глубоким звуком, будто в землю вбивали сваю, пространство сжалось. Металлический столб не согнулся и не расплавился. На его поверхности просто появился идеальный, вдавленный на несколько сантиметров отпечаток детской ладони. Будто материал на мгновение забыл, что он твёрдый, и позволил себя деформировать, а потом снова вспомнил о своей природе. — Хорошо, — произнёс ВЗО, и в его голосе прозвучала тонкая, ледяная нитка удовлетворения. — Не разрушение. Изменение свойства. Переписывание правила на мгновение. Фундаментально. Системно. Твоя сила не добавляет что-то — она отнимает и диктует новое. Она — Абсолютная Воля. Или... «Установитель закона». Он медленно встал и подошёл к мальчику, возвышаясь над ним тёмной громадой. — Они верят в свои игрушечные законы о добре и зле, в свои хрупкие идеалы. Ты же будешь знать истину: любой закон, любое правило — всего лишь чья-то воля. И самая сильная воля — твоя — будет последней. Ты станешь тем, кто диктует правила всему миру. Не героем. Богом. Казики молча слушал, его голубые глаза, такие же, как у сестры, но лишённые её света, смотрели в пустоту, отражая холодное сияние мониторов. Он не улыбался. Он просто кивнул. Его судьба не была обещанием. Она была приговором, холодным и безвозвратным, как бетонный пол под его ногами. Перед ним, изучая данные на планшете, стоял тот же доктор Бугай Гавара. Но здесь, в этом холодном подземелье, его улыбска была другой — не тёплой и отеческой, а хищной, учёной, полной алчного, ненасытного интереса к объекту исследования. Его пальцы быстро листали графики и схемы, и он тихо бормотал себе под нос, делая пометки. Рядом, откинувшись в массивном кожаном кресле, словно тёмный владыка на троне, восседал Все За Одного. Его маска скрывала лицо, но расслабленная, уверенная поза излучала довольное, почти отеческое ожидание. Он наблюдал за мальчиком, как скульптор смотрит на податливый кусок мрамора, в котором уже видит будущий шедевр разрушения. — Любопытно. Крайне, крайне любопытно, — наконец громко проговорил Гавара, проводя пальцем по экрану, показывая данные ВЗОу. — Его метаболизм, нервная активность, выброс кварк-фактора... всё указывает на нечто гораздо более сложное и многогранное, чем мы предполагали изначально. Причуда мальчика... она фундаментальна. Она не просто создаёт или разрушает. Она изменяет саму суть. После тщательного анализа я назвал её «Диоксид». Он поднял взгляд на ВЗО, и его глаза за стёклами очков блестели азартом первооткрывателя, нашедшего новую элементарную частицу. — Он может по желанию преобразовывать материю, к которой прикасается — или на которую направлена его сила воли — в различные диоксиды. Оксиды двухатомных элементов. Диоксид углерода — обычный CO2, который можно использовать для удушения или создания взрывных смесей. Диоксид титана — невероятно твёрдое и тугоплавкое вещество, идеальное для создания барьеров или брони. Диоксид кремния — по сути, песок или кварц, основу большинства горных пород, что даёт ему потенциальный контроль над землёй и стеклом... — Доктор сделал театральную паузу, давая значимости своим словам. — И не просто преобразовывать, сэр. Он чувствует их. Управляет ими на фундаментальном, почти атомарном уровне. Может уплотнять, разрыхлять, направлять поток... Его потенциал... он огромен. Чудовищно огромен. Это не слепое разрушение. Это алхимия. Переписывание кода самой материи. ВЗО медленно кивнул. Его безличный, механический голос прозвучал в гулкой тишине подземелья, и в нём впервые за долгое время слышалось нечто, напоминающее леденящее душу одобрение и даже гордость. — Хорошо... Очень хорошо. Превыше всех ожиданий. Он станет не просто орудием, не слепым тараном, как иные недалёкие негодяи. Он станет точным и разумным инструментом в наших руках. Скальпелем, который вскроет гнойник этого прогнившего общества героев. Не просто сломает его старые скрепы, но и построит на обломках новые — наши. Инструментом, который перевернёт сами основы их жалкого миропорядка. Его рука в белой перчатке медленно, почти величаво поднялась и указала на Казики, словно посвящая его в рыцари новой, тёмной эры. — Взращивайте его. Обучайте. Дайте ему всё необходимое — знания, теорию, практику. Пусть его сила окрепнет и достигнет своего апогея. Мир должен будет склониться не только перед силой взятия, но и перед безграничной силой преображения и тотального контроля. Казики слушал молча, не выражая ни радости, ни страха, ни гордости. Он впитывал слова как губка, анализируя, раскладывая по полочкам своего не по годам развитого интелекта. Он лишь слегка склонил голову в формальном, безэмоциональном поклоне, его пронзительные голубые глаза, точная копия глаз его сестры, мельком встретились со взглядом доктора. Но в них читалось не детское послушание или поиск одобрения, а холодное, расчётливое, почти машинное понимание. Понимание своей чудовищной силы, своего статуса, своего места в этой новой, тёмной реальности, которую для него выбрали и которую он, возможно, однажды вознамерится выбрать для себя сам. Судьба близнецов была окончательно скреплена печатью — один избран для света, другой обращён во тьму. Их пути разошлись навсегда. Прошли годы, отмеченные усердными тренировками, бесконечными уроками и глубокими, необратимыми личными изменениями. Для Оомори Тошинори эти годы были наполнены жёсткой, но заботливой опекой её дяди, Тошинори Яги, который стал для неё не просто родственником, а единственным якорем в жизни, наставником, защитником и воплощением идеала, к которому она стремилась всей душой. Их дни проходили на секретных тренировочных площадках Агентства Героев, специально спроектированных и оборудованных для оттачивания её уникальной и невероятно сложной причуды. Воздух там всегда был заряжен энергией и запахом озона от перегруженного оборудования. Стены были покрыты самыми современными сенсорами, фиксировавшими малейшие колебания её силового поля. — Концентрация, Оомори! — гремел голос Тошинори, но не гневный, а полный поддержки. Он стоял на краю площадки, наблюдая, как девочка в специальном костюме медленно шла сквозь стену из титановых шипов. Шипы не ломались и не гнулись. Они просто... переставали быть твёрдыми для неё, становясь не плотнее воздуха, её тело проходило сквозь них, как призрак. — Не сила! Чувство! Ты не ломаешь правило. Ты просто просишь его отдохнуть на секунду! Оммори, с языком, зажатым от усилия между зубов, кивала. Её мир состоял из концентрических кругов — её личное пространство, где её воля была законом. Она училась чувствовать каждую молекулу, каждый атом в этом радиусе. Она могла заставить гравитацию работать в обратную сторону для брошенного ею мяча, могла создать абсолютно беззвучный пузырь в самом эпицентре взрыва, могла заставить свет огибать её, становясь невидимой. Её сила была точечной, изящной, требующей не мышц, но колоссальной интеллектуальной концентрации и спокойствия духа. После тренировок он читал ей лекции по физике, химии, философии. — Чтобы нарушать правила, нужно знать их лучше всех. — говорил он, и в его глазах светилась особая гордость. — Ты будешь не просто сильной. Ты будешь мудрой. Сила без мудрости — это тирания. А мы с тобой приносим свободу. Она ловила каждый его взгляд, каждое слово. Он был для неё гигантом, героем не из плакатов, а из плоти и крови, который учил её быть не просто носителем силы, но и её творцом. И в глубине души, Тошинори видел в ней не только племянницу, но и искупление. Шанс вырастить героя, который будет нести не разрушение ради порядка, а настоящую, разумную надежду. В это же самое время, в подземном комплексе, проходили другие тренировки. Такие же изнурительные, но лишённые теплоты и поддержки. Воздух здесь пахло озоном, пылью и холодным потом. Казики, уже не мальчик, но ещё не юноша, стоял перед грудой обломков бетона и арматуры. Его задача была проще и сложнее одновременно: не просто уничтожить её, а трансформировать ровно наполовину в чистый, мелкодисперсный диоксид кремния, не тронув вторую половину. Его наставниками были холодные, безэмоциональные голограммы, голос Все За Одного из динамиков и иногда — лично Доктор Гавара с его планшетом. — Нет! — раздавался механический голос ВЗО. — Слишком грубо. Ты не варвар с кувалдой. Ты виртуоз. Точность. Контроль. Ты должен чувствовать границу между молекулами. Ты не разрушаешь. Ты перестраиваешь. Заново. Не было ободряющих улыбок. Не было похлопываний по плечу. Был только холодный расчёт и требование безупречного результата. Его сила была грубой, требующей не тонкости чувств, но железной, абсолютной воли к доминированию над материей. Он учился не просить правила измениться, как его сестра. Он учился диктовать им свою волю, силой заставляя атомы подчиниться. Его мир сузился до этих стен, до голоса наставника и до всепоглощающего чувства власти, которое он начинал испытывать, когда груда металла и камня послушно превращалась в песок по его велению. Он не знал понятия «герой». Он знал понятия «сила», «контроль» и «цель». И его цель ему указали. Настал день, который, как казалось, должен был навсегда изменить их жизни — день вступительных экзаменов в Академию Юэй. Перед грандиозными, устремлёнными в небо воротами UA кипела разноцветная, нервная толпа абитуриентов. Воздух трещал от возбуждения, предвкушения и страха, смешиваясь с гулом сотен голосов и щёлканьем камер папарацци. Изумрудные, безупречно подстриженные лужайки и сияющие на солнце хромированные корпуса школы выглядели как неприступная цитадель надежды и мечты. Внезапно это оживлённое, хаотичное спокойствие было нарушено плавным, почти бесшумным подъездом роскошного чёрного лимузина с тонированными стёклами. Машина была мгновенно узнаваема. Из неё, под ослепительные вспышки камер и восторженные, сходящие с ума вздохи толпы, вышла «семья» Всемогущего. Сам Символ Мира, уже в своей тощей, ненастоящей форме, но с сияющей, ободряющей улыбкой, которая была его второй униформой. И рядом с ним, чуть позади, — Оомори. Она была одета в элегантный тёмно-синий костюм, подчёркивавший её стройную фигуру и явно сшитый на заказ. Её золотые волосы, сиявшие, как её дядина улыбка, были убраны в строгую, но невероятно стильную причёску, открывающую лицо. Она шла с идеально прямой спиной, подчёркнутой годами тренировок, но в глубине её пронзительно-голубых глаз читалась лёгкая, тщательно скрываемая неуверенность, словно тень. А вдруг я не справлюсь? А вдруг подведу его? Фанаты, сходя с ума, кричали хором, выкрикивая их имена: — Всемогущий! Оомори! Мы вас любим! Подпишите нам автографы! Вы наши кумиры! Несколько самых настойчивых и одержимых попытались прорваться сквозь невидимый, но ощутимый кордон из телохранителей и энергетического поля безопасности. Оомори, не меняя спокойного, почти отстранённого выражения лица, мягким, едва заметным движением подняла руку. Невидимое поле её воли — отменённой гравитации — окружило назойливых фанатов, и они с удивлёнными, комичными возгласами взлетели на пару метров в воздух, беспомощно барахтаясь в невесомости, словно перевёрнутые жуки. Оммори, абсолютно спокойно, её голос был тихим, но он, усиленный манипуляцией со звуковыми волнами вокруг, прозвучал чётко и ясно для всех: — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и не мешайте процессу. Сегодня важный день для всех абитуриентов, и каждый заслуживает возможности показать себя. Ваше уважение будет лучшей поддержкой. Она опустила руку, и фанаты мягко опустились на траву, смущённые и ошеломлённые. Неподалёку, в тени большого дуба, прислонившись к его шершавому стволу, стоял Казики. Он был одет в простую серую худи без рукавов, под которую была надета чёрная кофта с капюшоном, и потрёпанные, рваные джинсы. В его ушах были синие беспроводные наушники, из которых доносились агрессивные, давящие басы, заглушавшие внешний мир, но его пронзительные голубые глаза, почти полностью скрытые длинной чёлкой, были прикованы не к экзаменационному центру, а к сцене с Оомори и Всемогущим. В его взгляде не было ни восхищения, ни зависти, лишь холодное, отстранённое, аналитическое наблюдение хищника, оценивающего другого хищника. Казики, про себя, его мысли были тихими, ясными и ледяными, как скальпель: Так вот она... Золотая девочка. Наследница света. Племянница великого Символа Мира. Идет на экзамен, как на праздник, под аплодисменты толпы. Интересно, знает ли она, что такое настоящая боль? Слышала ли когда-нибудь тишину, которая наступает после того, как твоя сила обращает всё в пыль? Уверен, её уроки были куда более... вежливыми. Письменный экзамен прошёл для Оомори в нервном напряжении. Она кусала губу, по десять раз перепроверяя ответы, опасаясь не оправдать колоссальных ожиданий своего великого дяди и своего собственного, невысказанного страха. Казики же, напротив, справился с заданиями ровно за полчаса. Его разум, отточенный на запоминании сложных химических формул и тактических схем, воспринимал школьные задачи как примитивные головоломки. Сдавая работу одним из первых, он обменялся колкостями с Present Mic, который вёл экзамен, на его замечание о поспешности. Present Mic, взрываясь громким, эстрадным смехом, прокричал ему вслед: — YEEEAH! Парень с характером! Надеюсь, на практике покажешь не только скорость, но и силу! Удачи, малыш! Казики лишь молча усмехнулся в ответ и вышел, засунув руки в карманы. После экзамена все потянулись в раздевалки, чтобы переодеться в спортивную форму для практической части. Оомори надела свой фирменный, сшитый по спецзаказу чёрный спортивный костюм с тонкими розовыми полосками по бокам и маленьким, но гордым значком Всемогущего на груди. В женской раздевалке она заметила милую круглолицую кареглазую девушку с каштановыми волосами, которая явно пыталась бороться с накатывающей паникой, глубоко дыша и похлопывая себя по щекам. Оммори, с искренней, солнечной, ободряющей улыбкой, подойдя к ней, мягко сказала: — Эй, я вижу, ты немного нервничаешь. Не стоит! У тебя такие милые, добрые щёчки! Я уверена, с таким целеустремлённым лицом у тебя всё обязательно получится! Ты выглядишь очень сильной! Очако, краснея от такого внезапного внимания и неожиданного комплимента от знаменитости, смущённо прошептала, заглядывая в её лучистые глаза: — Ой! Спа-спасибо большое... это так мило с твоей стороны... и... и тебе удачи! Я буду болеть за тебя! Практический экзамен начался с оглушительного, характерного для Present Mic крика, разнёсшегося по всему искусственному городу: «ЧТО, СТОИТЕ?! В РЕАЛЬНОМ БОЮ ОТСЧЁТА НЕ БУДЕТ! ПОЕХАЛИ!» И город мгновенно взорвался хаосом. Абитуриенты бросились в бой против металлических роботов разного размера. Оомори двигалась с изящной, почти балетной грацией, её причуда работала безупречно, как швейцарские часы. Она была концентрацией и точностью. Оммори, концентрируясь, ловко уворачиваясь от мощного удара двухпоинтника, мысленно давала чёткую, выверенную команду: Радиус полметра вокруг цели. Отмена трения на поверхности его корпуса... а теперь — точечное снятие гравитации в локальном поле! Робот внезапно, с резким скрежетом, поскользнулся на собственном шасси, потерял всякое сцепление с землёй и взлетел в воздух, беспомощно и нелепо вращаясь, прежде чем рухнуть на землю обездвиженным. Вдруг её взгляд, скользивший по полю боя, упал на гигантского, подобного горе нулевого робота, который, словно жалкую игрушку, сжимал в своей титановой руке знакомую фигуру. Это была та самая девушка с милыми щёчками — Очако. Та была почти без сознания от страха, боли и чудовищного давления металлических пальцев, её лицо побелело, а глаза были полы слезами и ужасом. Счёт её жизни вёлся на секунды. И в этот миг личные амбиции, желание набрать очки и даже страх перед дядиным разочарованием померкли перед одним простым, ясным импульсом — спасти её. Оммори, приняв мгновенное, инстинктивное решение, мысленно крикнула себе: Нет! Я не позволю! Надо помочь! Сейчас! Она не просто создала антигравитационное поле — она на мгновение отменила саму концепцию инерции и массы вокруг себя, что позволило ей взмыть в воздух с такой скоростью, что она оставила за собой звуковой хлопок. Она устремилась к огромной, сжимающейся руке робота, как золотая молния. Кончиками пальцев она коснулась холодного титанового сплава, и её воля, тончайший скальпель сознания, запустила процесс точечного, атомарного разрушения молекулярных связей в крошечной точке. Металл начал крошиться, как песчаный замок. Но гигантский робот, запрограммированный на тотальное уничтожение и невосприимчивый к боли, другой, ещё более массивной рукой нанёс сокрушительный, молниеносный удар в её сторону. Он не целился — он просто сметал помеху. Ударная волна, созданная движением этой конечности, была чудовищной. Оммори, полностью сосредоточенная на спасении Очако, не успела среагировать. Её собственное поле дрогнуло, и её отбросило в сторону, как тряпичную куклу. Казики, безучастно наблюдавший за всей битвой с высокой груды обломков на окраине поля, среагировал молниеносно. До этого момента он лишь с холодным интересом фиксировал баллы, набираемые другими, оценивая их причуды как бесполезные или примитивные. Но это... это было иначе. Он не побежал. Он просто шагнул вперёд, его тело двинулось с такой неестественной скоростью, что это было похоже на телепортацию. Он рассчитал траекторию её падения с бесчеловечной точностью и оказался в нужной точке, подставив свои руки. Он поймал её на лету. И в момент их физического контакта — её спины, прижатой к его груди, его рук, обхвативших её плечо, — произошло необъяснимое. Словно от мощнейшего электрического разряда, их сознания пронзила общая, ослепляющая волна чужой и одновременно своей памяти. Не мысль, не картинка — целый мир, обрушившийся на них. Вспышка. Другой мир. Современный, уютный. Они — брат и сестра, совсем другие по виду, но те же самые в глубине души. Они ссорятся из-за пульта от телевизора в общей комнате, заваленной игрушками и книжками. Пахнет жареной картошкой и мамиными духами. Он дразнит её, а она бьёт его подушкой. Затем они вместе смеются над глупым мультиком. А потом... пронзительный визг тормозов, ломающегося стекла, крик... и нелепая, страшная, абсурдная смерть, которая пришла за ними обоими из-за поворота на рыжей машине. Их последний, общий вздох... Шок парализовал их обоих. Они застыли на месте, всё ещё в этом объятии-ловушке, не в силах разомкнуть руки, не в силах оторвать взгляд друг от друга. Оммори, глядя в его знакомые до боли, до слёз, до самого нутра голубые глаза, глаза, которые она видела во сне, но не могла вспомнить, с изумлением и ужасом прошептала дрожащими губами: —Осёл... в квадрате?.. Это было их детское, глупое ругательство, которое никто, кроме них двоих, не мог понять. Казики, его ледяное, годами выстраиваемое спокойствие впервые дало глубокую трещину, обнажив растерянного, напуганного мальчика. Он смотрел на неё, и его голос прозвучал тихо, смущённо, с тем самым старым, забытым интонациями: — Крыса... в кубе?.. Очнувшись от шока, они одновременно, как по команде, вспомнили об Очако. Без лишних слов, с врождённой, кровной синхронностью, которая пересилила годы разлуки и пропаганды, они действовали. Казики резко развернулся, высвободив Оомори, и поднял руку. Земля перед ним вздыбилась, и из неё, с оглушительным скрежетом, взметнулась массивная, сверкающая на солнце кристаллическая горка из диоксида кремния, которая с силой подперла падающую, разжимающуюся руку робота с зажатой в ней девушкой, не давая ей раздавить её. Оммори, уже взмывая в воздух на новом витке антигравитации, крикнула ему, и в её голосе была уже не просьба, а командная уверенность: — Держи её! Не дай упасть! Она снова ринулась вперёд, на этот раз не к руке, а к грудной клетке робота. Пространство перед ней сжалось, и она проскользнула внутрь конструкции через созданный ею же проход, буквально заставив атомы корпуса расступиться перед ней. Изнутри чудовища послышался оглушительный грохот, серия взрывов и треск — она методично разрушала его системы управления и энергетический сердечник, отменяя законы прочности, целостности и электропроводности материалов. Казики в это время, не отводя взгляда от точки, где исчезла Оммори, взметнул другую руку. Из земли вокруг него, Очако и эпицентра будущего взрыва с грохотом вырос массивный, идеально гладкий купол из сверхпрочного, алмазоподобного кристалла. Он был непроницаемым и абсолютно прозрачным. Раздался финальный, оглушительный взрыв. Нулевой робот рухнул, разлетаясь на миллионы частей. Обломки и ударная волна с грохотом обрушились на купол, но не смогли оставить на нём и царапины. Когда пыль начала оседать, Казики опустил руку, и купол рассыпался в облачко сверкающей пыли. Они стояли рядом, дыша тяжело, покрытые мелкой металлической пылью и осколками. Между ними на коленях, кашляя и плача от облегчения, сидела спасённая Очако. Оммори, не сводя с него широких, полных слёз и невероятных открытий глаз, тихо, дрожащим, срывающимся голосом спросила, боясь услышать ответ: — Ты... кто ты? Ты... мой брат? Это правда? Это не галлюцинация? Казики, медленно кивая, его лицо впервые в жизни выражало не холодную маску, а сложную, непонятную ему самому гамму чувств — шок, растерянность, пробуждение какой-то давно умершей привязанности и жгучую жажду узнать правду. Он ответил так же тихо, но чётко: — Да... Казики. И мне кажется... нам есть о чём поговорить. Очень о многом. Вдали, на главном наблюдательном пункте, за бронированным стеклом, Всемогущий смотрел на них, и его лицо было пепельно-серым. Гордость за племянницу, сумевшую спасти жизнь и проявить невероятное мастерство, смешивалась в его сердце с леденящим душу, животным ужасом и глубокой, всепоглощающей тревогой. Он видел этого мальчика, в чьих чертах, в осанке, в глазах он с ужасающей ясностью узнал черты своей сестры, Акико. И он понял. Понял, кто все эти годы воровал его племянника, кто растил его в ненависти и тьме. Тошинори, про себя, его огромная рука с такой силой сжала металлические перила, что они затрещали и погнулись: Нет... Не может быть... Он жив? Но Акико... она говорила... Как?.. Что же теперь будет?.. Что я ей скажу?.. И что он с ним сделал?.. Экзамен был формально пройден. Но для Оомори и Казики только начиналось самое сложное и болезненное испытание — узнать шокирующую правду друг о друге, о своём украденном прошлом, о лжи, в которой их растили, и принять самое тяжелое решение в жизни: по какую сторону баррикады им предстоит сражаться теперь, когда они знают, что их самый страшный враг — их собственная кровь. Их судьбы, насильственно разведённые в детстве, снова столкнулись с невероятной силой, и от этого столкновения зависело будущее не только их самих, но и всего мира героев. После хаотичного, оглушительного финала практического экзамена воздух на полигоне был густым и тяжёлым, наполненным электрическим напряжением, смешанным с едким запахом гари, расплавленного металла, озона от перегруженных схем и сладковатым, тревожным духомом пыли. Повсюду, как на древнем поле боя, лежали обломки роботов, искрящиеся и дымящиеся, словно трупы механических титанов, поверженных юными богами. Абитуриенты в потёртых и испачканных кровью и грязью спортивных костюмах, с синяками на лицах и блеском дикого возбуждения, усталости и страха в глазах, обменивались взглядами, полными облегчения, неуверенности и зарождающегося товарищества. Кто-то ликовал, высчитывая на пальцах набранные очки, кто-то тихо плакал от переутомления и боли, прислонившись к уцелевшим стенам искусственного города, который за несколько минут превратился в руины. Где-то вдалеке, за грудами обломков, слышались приглушённые стоны раненых и ободряющие, уверенные голоса героев-наблюдателей, уже начавших операцию по спасению и эвакуации. Пронзительные свистки медиков, шипение аэрозолей-антисептиков, приглушённые команды — всё сливалось в единую, странную симфонию завершённой битвы, симфонию начала чего-то нового. В самом эпицентре этого хаоса, словно островок спокойствия после бури, стояла Оомори. Её элегантный чёрный костюм с розовыми полосками был покрыт мелкой металлической пылью, сажей и мелкими царапинами. Она тяжело дышала, грудь вздымалась под тканью, и всё ещё держала на своём плече ослабевшую, почти безвольную Очако. Девушка-героиня тихо стонала, её каштановые волосы прилипли ко лбу от пота и пыли, лицо было бледным, но дыхание ровным — самое страшное было позади. Именно в этот момент взгляд Оомори, инстинктивно сканирующий окружение в поисках помощи медиков, встретился с пристальным, неотрывным взглядом Казики. Он стоял поодаль, в тени, прислонившись к искорёженной, дымящейся ноге одного из поверженных роботов-двоек. Его серая худи и рваные джинсы почти сливались с серым, монохромным фоном разрухи, делая его похожим на призрака, на мираж. Но его глаза — пронзительные, голубые, точная копия её собственных — горели ярко и ясно. Мир вокруг них будто замер, все звуки приглушились, превратившись в отдалённый, невнятный гул, словно кто-то опустил их под воду. Звон в ушах, учащённое, громкое сердцебиение, выстукивающее сумасшедший ритм в висках, — и та невероятная, невозможная правда, что всплыла из самых тёмных глубин их памяти, из какой-то другой, давно забытой, чужой жизни. Это было похоже на удар током — мгновенный, ослепляющий и оставляющий после себя не боль, а щемящее, пронзительное узнавание и пустоту, которую теперь нужно было чем-то заполнить. Не говоря ни слова, Казики чуть заметно, почти недвижимо, кивнул головой, указав направление в сторону тихого, укромного уголка за разрушенным фасадом одного из экзаменационных зданий. Там, словно вопреки всем законам физики и логики разрушения, уцелела небольшая, абсурдная в своей нормальности зона для отдыха — несколько грубых бетонных скамеек, маленький фонтанчик с треснувшей перебритой чашей, из которой всё ещё сочилась, бормоча, вода, образуя на потрескавшейся земле грязную, мутную лужу, и чахлые, припыленные кусты, упрямо цепляющиеся за жизнь. Они молча, почти синхронно, словно ведомые одной невидимой нитью, общей душой, разорванной и сшитой вновь, двинулись туда. Шаги Оомори были тяжёлыми, неуверенными от усталости и вес лежащей на ней ноши — не только физической, но и груза открытия. Шаги Казики — лёгкими, осторожными, почти бесшумными, привыкшими перемещаться в тенях, не привлекая внимания. Оомори, кряхтя, осторожно, с материнской нежностью, которой её бессознательно научила Акико, опустила Очако на одну из скамеек. Девушка слабо застонала, её глаза приоткрылись, затуманенные шоком и невидящие. Очако, едва слышно, её голос был хриплым шёпотом: — Мм... что... где... Оммори, мягко, прикладывая палец к своим губам в универсальном жесте тишины, опустилась перед ней на корточки: — Тихо. Всё уже кончилось. Ты ранена, но ты в безопасности. Всё хорошо. Просто отдыхай, медики уже близко. Убедившись, что с Очако всё более-менее в порядке и она в сознании, Оммори жестом, полным странной, непроизвольной уверенности, показала Казики следовать за собой. Они отошли подальше, за груду обломков и вывернутую, скрученную арматуру, скрытые от посторонних глаз высоким завалом и углом полуразрушенной стены. Здесь царила почти неестественная, гробовая тишина, нарушаемая лишь далёкими криками героев и навязчивым, меланхоличным журчанием воды из сломанного фонтана. Воздух между ними вибрировал от невысказанного, от тяжести десяти лет разлуки, лжи и той ослепительной минуты осознания, что перевернула их миры с ног на голову. Оомори прислонилась спиной к холодной, шершавой бетонной стене, её грудь тяжело вздымалась, пытаясь поймать ускользающий ритм нормального дыхания. Она смотрела на брата, на его скрытое под капюшоном лицо, на его напряжённую, готовую в любой момент к броску или бегству позу. Она видела в нём не невзрачного, угрюмого парня из толпы, а того самого мальчика, с которым они делили одно пространство до рождения, одну судьбу, которую кто-то жестоко разорвал надвое. Она была первой, кто нарушил тишину, её голос прозвучал хрипло, срывающеся: — ...Осёл в квадрате? — повторила она шёпотом, как заклинание, как пароль в другой мир. — Это... это было на самом деле? Это не галлюцинация от удара? Казики медленно, будто против своей воли, сбросил капюшон. Его иссиня-чёрные волосы были влажными от пота. Он не смотрел на неё прямо, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в прошлое. — Крыса в кубе, — отозвался он, и его голос, обычно холодный и ровный, дрогнул. — Я помню... красную машину. И звук тормозов. И то, как ты... как мы... Он не закончил, сжав кулаки. Воспоминание было острым, как лезвие, и таким же болезненным. — Но как? — выдохнула Оомори, и в её глазах стояли слёзы. — Как это возможно? Мы... мы умерли? Или это была какая-то причуда? И почему... почему мы здесь? И почему ты... а я.... Она не знала, как сформулировать главный вопрос. Почему они оказались по разные стороны всего? Почему на нём не было сияющего костюма героя, а только серая, как пепел, одежда? Оомори, выдыхая облачко пара в прохладный, напоенный гарью воздух, её голос дрожал, колеблясь между истерическим смехом и рыданием, между отрицанием и принятием невероятной правды: — Братюнь... мы... мы переродились. Прям как в тех идиотских мангах, что мы читали, помнишь? «Герой моего прошлого воплощения» ... Чёрт, как мы могли не вспомнить об этом раньше? Это же так очевидно теперь! Мы всегда... всегда чувствовали друг друга, даже когда тебя не было рядом! Эта пустота здесь... — она прижала кулак к груди, — она всегда была твоей формой! Она сжала виски пальцами, будто пытаясь физически выдавить наружу, в реальность, те обрывки снов, те смутные чувства пустоты и необъяснимой потери, что преследовали её все эти годы, которые она списывала на травму от потери брата. Теперь же они обрели жуткий, невероятный смысл. Казики стоял напротив, его поза была неестественно напряжённой, скованной, будто его собственное тело стало для него ловушкой. Его взгляд, скрытый пеленой чёрных волос, был прикован к треснувшей плитке под ногами, словно в её хаотичных узорах он пытался найти ответы на ещё не заданные вопросы, найти логику в том, что было абсолютно иррационально. Казики, его голос ровный, почти без интонации, монотонный, как заученная инструкция или доклад о эксперименте, в котором он был подопытным: — Я предполагаю, что дело в комбинации двух факторов: критически высокий уровень стресса, синхронно пережитый нами обоими, и непосредственный физический контакт, сопровождаемый встречей взглядов. Нашим мозгам, по всей видимости, потребовался подобный катарсис, чтобы преодолеть барьер, установленный между памятью прошлой жизни и настоящей. До этого момента наши сознания существовали в строгой изоляции, заключённые в новых, чужих оболочках. Этот инцидент стал своеобразным триггером. Защитный механизм психики, чтобы не сойти с ума от двойственности восприятия, рухнул, не выдержав нагрузки. Он наконец поднял голову, и его голубые глаза, такие же, как у сестры, как у их дяди, но без их сияния, без их веры и надежды, встретились с её золотистыми, полными слёз. В них плескалась бездонная, ледяная глубина — не пятнадцатилетнего подростка, а кого-то, кто прожил гораздо дольше и видел слишком много, чтобы остаться ребёнком. В них отражались не солнечные школьные дворы и упорные, но честные тренировки, а тёмные, сырые помещения, холодный металл, безжалостный расчёт и та боль, о которой Оомори могла только смутно догадываться в своих самых страшных кошмарах. В этом взгляде, как на экране, она прочитала всю пропасть, всю бездну, что разделяла их жизни все эти долгие годы. Оммори, её голос дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле, сквозь ужас и жалость: — Казики... братик... расскажи мне. Прошу тебя. Как ты жил? Что... что происходило с тобой всё это время? И где ты был? Мама... — её голос сорвался, — мама всё это время... мы все думали, что ты мёртв. Дядя... дядя поклялся найти и убить Все За Одного за то, что он сделал. Он думал, что ты сгорел... Тишина, повисшая после её вопросов, казалась оглушительной, давящей. Даже далёкие крики, сирены и шум с основной площадки затихли в её ушах, похоронив под собой всё, кроме жуткого предчувствия. Казики усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья или света. Это был горький, едкий, безрадостный звук, больше похожий на скрежет камней под прессом, на шипение кислоты. Казики, его голос был низким, глухим и безжизненным, будто он зачитывал наизусть страшную, чужую сказку о самом себе: — Оомори, меня тогда не убили. Меня похитили. ВЗО забрал меня. Всё это время... меня не воспитывали. Меня выращивали. Как инструмент. Как высокоточное, разумное орудие для убийства героев. И поверь, — его голос на мгновение стал ещё более металлическим, — обучали очень... очень тщательно. И эффективно. Сомнения, эмоции, жалость... всё это выжигали калёным железом, вытравливали химикатами и болью. Оставляли только цель, расчёт и абсолютное послушание. Меня научили не чувствовать. Только анализировать и уничтожать. Он помолчал, его взгляд уставился куда-то сквозь неё, в своё собственное, тёмное прошлое, в те заброшенные места его души, от одного намёка на которые у Оомори похолодело внутри и по спине побежали мурашки. Он видел то, чего она не могла даже представить в самом кошмарном сне. Казики продолжил, и каждое его слово падало, как камень, в тишину их укрытия: — На моих руках уже четыре трупа. Четыре героя. Не каких-то знаменитостей с плакатов, нет. Не тех, о ком кричат газеты и кого оплакивают толпы. Тех, кого не заметили. Кого списали как "несчастный случай на обязанность ", как "трагическую случайность" или "неустановленное происшествие". Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло что-то неуловимое — может быть, тень того, что когда-то было совестью. — Первый... сгорел заживо в собственной машине. Я вызвал мгновенную коррозию топливного бака и создал микроскопическую искру из диоксида кремния в пазах. Следователи решили, что это производственный брак. Второй... задохнулся. Просто шел по улице, и внезапно... его лёгкие наполнились не воздухом, а мелкодисперсным, острым как бритва песком. На вскрытии нашли кремниевую пыль. Списали на неисследованную причуду. Третий... его броня, его гордость, в один миг стала его гробом. Я превратил её внешний слой в нестабильный диоксид, который прореагировал с воздухом и.... растворил его заживо внутри. От него почти ничего не осталось. Четвёртый... Он замолчал, глядя на свои руки — руки, которые выглядели как руки обычного подростка, но несли на себе невидимую, страшную печать. — ...Я не просто орудие разрушения, Оомори. Я — ходячая техногенная катастрофа. Я — тот самый "несчастный случай", который ждёт каждого героя за углом. И меня прислали сюда, в Юэй, не для того, чтобы я учился. Меня прислали сюда, чтобы я изнутри узнал всё о следующем поколении героев. Чтобы я составил список. И чтобы, когда придёт время, я уничтожил их всех — быстро, тихо и без всяких "несчастных случаев". Он посмотрел на её побелевшее, искажённое ужасом лицо, на её глаза, полные слёз и непонимания. — И теперь, — его голос прозвучал с ледяной окончательностью, — ты тоже всё знаешь. И у тебя есть выбор. Встать у меня на пути... или стать такой же, как я. Оомори ахнула, резко, почти судорожно прижав ладонь ко рту, чтобы не вырвался крик — крик ужаса, отчаяния и невыносимой боли за него. Её глаза, широко распахнутые, наполненные слезами, отражали чистый, немой, животный ужас. Она смотрела на его руки — обычные, почти хрупкие руки подростка, с выступающими костяшками пальцев, тонкими синеватыми прожилками и коротко подстриженными ногтями. Руки, которые в другой жизни должны были бросать мяч во дворе, листать страницы учебников, нежно обнимать маму за плечи... а не орудовать оружием массового поражения, не сеять тихую, незримую смерть, маскирующуюся под несчастный случай. Неосознанно, инстинктивно пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая сотрясала всё её тело, она прижала ладонь к собственной груди, к сердцу, которое бешено колотилось, откликаясь на каждое его леденящее душу слово, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Казики фыркнул, коротким, сухим, безжизненным звуком, и в глубине его глаз, на мгновение, как вспышка далёкой молнии, мелькнула и погасла тень настоящей, неприкрытой, всепоглощающей боли — не физической, а той, что разъедает душу изнутри, превращая её в пепел. Вдруг её пальцы, всё ещё прижатые к его груди, сквозь тонкую ткань его чёрной кофты нащупали нечто. Что-то твёрдое, неровное, холодное и абсолютно неестественное, вросшее в плоть прямо под ключицей. Она резко отдернула руку, будто обожглась о лёд, её глаза ещё больше расширились. Оммори, её шёпот стал ещё тише, испуганным, почти детским: — Что это?.. Что это такое? Я чувствую... что-то твёрдое... под кожей... Казики, не меняясь в лице, его голос прозвучал холодно, отстранённо, как если бы он говорил о детали механизма: — Подарок от ВЗО. Часть обязательного курса "улучшений". Для повышения эффективности. Оммори, её голос сорвался на шёпот, в котором читалось одновременно и бездонное сострадание, и леденящий ужас, и жалость, разрывающая сердце: — О боже мой... Казики... Бедный, бедный мой братик... Это... это, наверное, ужасно больно. Не только здесь... — она снова с силой прижала кулак к своей собственной груди, к сердцу, — но и здесь. Как ты это выносил? Как ты это выносишь? Казики, глядя куда-то в сторону, на треснувший фонтан, с которого по-прежнему капала вода, словно он был интереснее собственной трагедии: — Ещё как выносил. Особенно побочные эффекты интересные. Тело — оно не бездушная машина. Оно сопротивляется. Не всегда выдерживает то, что в него вкладывают против его воли. Борется до последнего, а потом... сдаётся. Он резким, почти отрывистым, лишённым всякой грации движением подвернул рукав своей серой худи, обнажив forearm до локтя. Оммори сдержала новый крик. Кожа на его руке от запястья почти до локтя была усеяна десятками неровных, остроконечных, сантиметровых кристаллов цвета мутного дымчатого кварца. Они не были надеты сверху — они будто прорастали изнутри, из самой плоти и кости, искривляя её, растягивая кожу до неестественного блеска, образуя жутковатые, мерцающие под тусклым солнцем наросты. Это было не украшение и не броня. Это было живое, мучительное, уродливое напоминание о том, чем его сделали, — ходячим артефактом боли и насилия над природой. Казики, его голос вновь стал монотонным, безэмоциональным, как будто он зачитывал медицинское заключение или отчёт о эксперименте, в котором сам был подопытным кроликом: — Помимо моей основной причуды, "Диоксид", ВЗО в процессе "оптимизации" влил в меня ещё несколько, от других носителей. "Манипуляция Кристаллами" — даёт возможность левитировать и со скоростью пули метать кристаллы, что я создал. И "Резонанс" — позволяет дистанционно резонировать с любыми кристаллами в зоне видимости, что создал, и заставлять их детонировать с разной силой. Это сделало меня невероятно универсальным. И опасным. Идеальным, многофункциональным орудием. Но за всю мощь, за все эти "подарки" приходится платить. Постоянно. Тело... отторгает их. Воспринимает как инородное тело, как вирус. Борется с ними. Вот и результат этой войны — моя кожа становится для них полем боя. Иногда они растут быстрее, иногда медленнее. Иногда воспаляются. Это... неприятно. Оммори невольно потянулась рукой, её пальцы дрожали, желая прикоснуться, почувствовать шершавую, холодную поверхность наростов, понять всю глубину его постоянной, изнуряющей боли, но остановилась в сантиметре, боясь сделать ему ещё больнее, боясь осквернить его страдание своим непрошеным сочувствием. Оммори, её шёпот был полон неподдельного, всепоглощающего ужаса и жалости, от которой перехватывало дыхание: — Это просто кошмар... Казики... это пытка. Я даже представить не могу, каково это — жить с этим каждый день, каждую секунду... Просыпаться и засыпать с этим... Как ты можешь вообще это терпеть? Он наконец посмотрел на неё прямо, и в его глазах не было ни жалобы, ни поиска сочувствия. Был лишь холодный, безрадостный факт. — Терпеть? Ты не понимаешь, Оомори. Меня не учили "терпеть". Меня учили игнорировать. Боль — это просто сигнал. Помеха. Слабость. Её можно заглушить. Подавить. Выключить. Сначала — с помощью внешних стимуляторов, которые мне кололи. Потом — силой воли. Теперь... теперь я почти её не чувствую. В этом районе, — он кивнул на руку, — почти полная анестезия. Нервы мертвы. Это и к лучшему. Мешает работе. Он говорил об этом так, как будто рассказывал о починке сломанного механизма. И от этой простоты, от этого спокойного принятия собственного уродства и боли, у Оомори внутри всё оборвалось. Она поняла, что пропасть между ними была не просто в их воспитании или убеждениях. Она была в самой их человечности. Её — целой, сохранённой, взлелеянной. Его — систематически разобранной, выжженной и собранной заново в нечто утилитарное и страшное. И самый страшный подарок, который ему сделали, был даже не кристаллы в руке, а эта способность не чувствовать. Воздух в их укромном уголке за разрушенным зданием был густым, вязким и сладковато-горьким от невысказанных слов, тяжёлых воспоминаний и призраков того, что могло бы быть, но никогда не сбудется. Лёгкий, предательски нежный ветерок шевелил золотистые пряди Оомори, принося с собой противоречивые запахи — едкую пыль и гарь разрушенных роботов, сладковатый, пьянящий аромат цветущих где-то неподалёку декоративных вишен, смешанный с холодным металлическим духом крови и пота. Где-то вдалеке, словно из другого измерения, доносились приглушённые, весёлые голоса и торопливые шаги других абитуриентов, спешащих на объявление результатов, их смех резал слух своей нормальностью. Но здесь, в их импровизированном укрытии, царила гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжёлым дыханием Оомори и тихим, почти неслышным шуршанием ткани. Казики молча, с привычным, отработанным движением опустил рукав своей серой худи, скрывая ужасающее, сюрреалистичное зрелище своей руки. Грубая ткань грубо задевала выступающие кристаллы, издавая тихое, но отчётливое, скрежещущее шуршание, словно мелкие камешки трутся друг о друга в глубине могилы. Казики, его голос звучал устало, отрешённо и глухо, будто доносился из глубокого колодца: — Со временем... проходит. Не полностью, конечно. Но кристаллы могут... отступать, уменьшаться в размерах, если не использовать причуду активно, не провоцировать их. Или... — он сделал короткую, горькую паузу, — есть другой, более быстрый способ. "Ядовитый" антидот. Он помолчал, его взгляд снова уплыл куда-то в пространство перед собой, в пустоту, которая, казалось, была ему ближе и понятнее, чем реальный мир. Его пальцы непроизвольно, почти рефлекторно потянулись к прорехе в кармане рваных джинсов, где угадывалась прямоугольная, помятая форма пачки сигарет. Казики продолжил, его монотонный голос звучал как заученная техническая инструкция к смертоносному устройству: — Одна специфическая, нишевая компания, "Джинн Корпорейшн". Они... производят очень специализированную, высокотоксичную продукцию. Изначально — для "успокоения" особо опасных заключённых с причудами, выходящими из-под контроля, тех, кого нельзя усмирить обычными подавляющими средствами. Их яды — это специально разработанный коктейль нейротоксинов и ингибиторов кварк-фактора — могут на время сдержать, купировать распространение кристаллов по организму. Остановить процесс. Он говорил ровно, без эмоций, но в глубине его глаз, в лёгкой дрожи кончиков пальцев читалась глубокая, копившаяся годами усталость от этой бесконечной, унизительной рутины выживания. Казики, глядя мимо неё, на треснувшую стену: — Грубо говоря, они отравляют меня. Ровно настолько, чтобы моя собственная система, моя причуда, тратила все силы и ресурсы на борьбу с внешним ядом, на детоксикацию, а не на... внутреннюю войну, не на кристаллизацию плоти. Это... дозированный, контролируемый ущерб, чтобы избежать большего, тотального. Меняют одну медленную смерть на другую, более управляемую. Оммори, её шёпот, сначала тихий и полный неподдельного, леденящего ужаса, внезапно сорвался на громкое, возмущённое, почти истеричное восклицание, эхом отдаваясь от голых бетонных стен их укрытия: — Постой! Ты хочешь сказать, что ты... куришь? В пятнадцать лет?! Эти... эти ядовитые палочки?! Это же... это же безумие! Это же медленное самоубийство! На его бледном, отрешённом лице впервые появилось что-то похожее на смущенную, горькую, кривую улыбку-гримасу. Она мелькнула, как вспышка, и мгновенно исчезла, словно её и не было, снова уступив место привычной, натренированной маске безразличия и холодной рассудочности. Казики, вздохнув, и в его вздохе слышалась вся тяжесть его существования: — Ну, во-первых, — он произнёс это с какой-то смутной попыткой сарказма, который умер, не родившись, — поверь, мне это самому не нравится. Вкус отвратительный, во рту потом три дня стоит, как будто металлолом жевал, голос садится, да и вообще... — он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, от всего этого комплекса унизительных неудобств. — А во-вторых... да. Это помогает. Иногда это единственное, что помогает уснуть, когда всё тело горит и ноет, и кажется, что под кожей шевелится песок. Выбора у меня, по большому счёту, нет. Или так, или медленно, но верно превратиться в бездушную, неподвижную статую из дымчатого кварца. Своего рода... кристало-каменная болезнь. Красиво звучит, да? На деле — не очень. Он посмотрел на её побелевшее, искажённое страданием лицо, и в его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на жалость — но не к себе, а к ней. К её чистоте, которую сейчас так грубо разрушали. — Не делай такое лицо, — его голос неожиданно смягчился на полтона. — Я привык. Это просто... часть условий эксплуатации. Как техническое обслуживание механизма. Ты же не переживаешь за то, что робота там смазывают машинным маслом? Вот и я примерно то же самое. Но его слова не находили отклика. Оммори смотрела на него, и её мир, такой прочный и определённый ещё полчаса назад, рушился на глазах, сменяясь кошмарной реальностью, в которой её брат был вынужден травить себя ядом, чтобы просто остаться человеком, а не превратиться в памятник собственным страданиям. Он замолчал, и в этой тяжёлой, гнетущей паузе повисла вся невыносимая тяжесть его жизни, вся её абсурдная и отвратительная правда. Внезапно его поза, всегда собранная и готовая к броску, изменилась. Напряжение спало с его плеч, сменившись на мгновенную, пронзительную, почти детскую уязвимость. Он вдруг снова стал тем маленьким мальчиком, которого когда-то украли из-под носа у всего мира. Казики, его голос впервые дрогнул, стал тише, мягче, моложе, выдав всю ту бездонную боль, тоску и одиночество, которые он так тщательно скрывал за маской циничного безразличия: — Кстати... а как там... мама? После того... после того случая с моей... "смертью"? Она... она часто плакала? Вопрос повис в воздухе, такой простой и такой страшный. В нём было больше подлинного чувства, чем во всех его предыдущих леденящих душу признаниях. Оммори, смягчившись, её собственный гнев и шок мгновенно уступили место мощной, сокрушительной волне жалости, грусти и сестринской любви. Она обхватила себя руками, будто ей стало холодно от ледяного ветра воспоминаний: — Сейчас... сейчас она в порядке. Выглядит лучше, снова улыбается, даже шутит иногда с дядей, пытается его растревожить. Хотя первые годы... — голос Оммори дрогнул, — ей было очень больно. Не только морально. Физически больно. Больно было меня кормить, больно было просто дышать и жить. Она, по словам дяди, почти не вставала с постели. Часто... часто даже во сне вспоминала о тебе. Звала тебя по имени. Плакала так, что её рыдания было слышно по всему дому. Иногда ей казалось, что она слышит твой плач в соседней комнате... она вскакивала и бежала на звук, но там всегда была пустота. Казики резко, почти судорожно отвернулся, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а кожа натянулась. Кристаллы под тканью худи слегка зашелестели, издав неприятный, скрежещущий, живой звук. Он смотрел в потрескавшуюся бетонную стену, но видел, наверное, совсем другие картины — образ убитой горем матери, которую он не мог утешить. Его спина была напряжена струной, а плечи слегка, почти незаметно подрагивали, выдавая бурю внутри. Казики, его голос снова стал ровным, механическим, но в нём, как стальной стержень, слышалась сдержанная, яростная решимость: — Хорошо. Я.... я рад, что она смогла... найти в себе силы. Смогла двигаться дальше. Ради тебя. — Он глубоко, с присвистом вздохнул, будто выдыхая накопленную за годы боль, и повернулся к ней. Его взгляд был серьёзным, твёрдым и не допускающим возражений. — Но теперь слушай меня внимательно. Я прошу... нет, я требую. Не распространяйся о том, что мы брат с сестрой. О наших... воспоминаниях. О том, что переродились. Ни с кем. Абсолютно. Ни с мамой, ни с.... ни с Всемогущим. Ни с кем из учителей или студентов в UA. Они не должны знать. Никто. Оммори, кивая с полным пониманием, в её золотистых, ещё влажных глазах читалась не детская грусть, а взрослое, горькое осознание всей смертельной опасности их положения. Она тихо, почти шёпотом произнесла: — Я понимаю. Слишком опасно. Для всех. Для тебя... особенно. Если они узнают... — она не договорила, но ужас в её глазах был красноречивее любых слов. Она попыталась улыбнуться, найти хоть какую-то надежду, но улыбка получилась дрожащей, неуверенной, вымученной. — Надеюсь, нас хоть в один класс определят. Хоть так... мы сможем быть рядом. Присматривать друг за другом. Я.... я же не могу снова тебя потерять. Только что нашла. В её голосе звучала такая искренняя, обнажённая мольба, что даже Казики на мгновение отвел взгляд. Именно в этот момент, разрывая напряжённую тишину их укрытия, из громкоговорителей, разбросанных по всей территории экзаменационного полигона, раздался оглушительный, пронзительный, невероятно жизнерадостный голос Сущего Мика, заставивший обоих вздрогнуть и мгновенно вернуться в реальность. Голос Мика, усиленный электроникой и его причудой, эхом разносящийся по территории, был полон привычной, неукротимой энергии: — ВСЕМ СЛУШАТЕЛЯМ, МОИ МАЛЕНЬКИЕ СКВОРЦЫ! РЕЗУЛЬТАТЫ ПОДСЧИТАНЫ, ПРОАНАЛИЗИРОВАНЫ И УПАКОВАНЫ В КРАСИВЫЕ КОНВЕРТИКИ! ПРОСИМ ВСЕХ БЫСТРЫМ ШАГОМ, НЕ ТОРМОЗЯ, ПРОЙТИ В ГЛАВНЫЙ ЗАЛ ДЛЯ ТОРЖЕСТВЕННОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ РЕЗУЛЬТАТОВ! ПОВТОРЯЮ, НЕ ТОРМОЗИТЕ ПРОЦЕСС, ВАС ЖДУТ ВАШИ СУДЬБЫ! ПРИГОТОВЬТЕСЬ К БУРЕ ЭМОЦИЙ! ЙЕЕЕЕAH! Эхо от его крика постепенно затихло, оставив после себя оглушительную тишину. Казики и Оомори переглянулись. В его глазах уже не было и тени той детской уязвимости — лишь холодная собранность и готовность к игре, которая была ему навязана. В её — тревога, надежда и решимость защитить брата, какой бы страшной правда о нём ни была. Их общая тайна висела между ними тяжёлым, невидимым колоколом, и первый удар в него уже прозвучал. Теперь им предстояло войти в этот зал и сыграть свои роли перед всем миром, не подав виду, что их миры только что перевернулись с ног на голову. Оомори вздрогнула, инстинктивно отпрянув от голоса. Казики же, напротив, словно щёлкнул выключателем. Вся его мимолётная мягкость исчезла. Он одним резким, отработанным движением поправил капюшон, снова натянув его поглубже на лоб и скрывая своё лицо в тени, превращаясь обратно в того невзрачного, отстранённого парня, каким она увидела его утром. Казики, его голос снова стал безэмоциональным и коротким: — Пора. Иди к своим. К героям. Не дожидаясь ответа, он развернулся и короткими, быстрыми шагами направился к скамейке, где всё ещё сидела, приходя в себя, Очако. Он коснулся её плеча, и девушка вздрогнула, открывая глаза. Казики, обращаясь к Урараке, его взгляд был нейтральным: — Всё в порядке? Объявляют результаты. Очако, всё ещё слабая, кивнула и с его помощью поднялась на ноги. Они медленно пошли по направлению к главному зданию, не разговаривая. Оомори на мгновение задержалась, наблюдая за удаляющейся спиной брата — одинокой, прямой и невероятно грустной. Она глубоко вздохнула, выпрямила плечи, сжала кулаки с новообретенной решимостью и пошла за ними, к главному зданию, к свету, к своему дяде, к своей предполагаемой жизни героя. Но теперь она знала, что её настоящая миссия, миссия сестры, только началась. Ей предстояло не просто учиться на героя — ей предстояло спасти своего брата. Близнецы Судьбы: Новая цель Главный зал UA был похож на огромный, сверкающий амфитеатр будущего, залитый ярким, почти стерильным светом, который отражался от идеально отполированного мраморного пола, создавая ощущение, будто все парят в воздухе. Грандиозные колонны упирались в высокий потолок, украшенный гербом академии — стилизованной буквой «U», символизирующей непоколебимую надежду. Широкие ступени, усеянные взволнованными, исцарапанными и пропахшими потом абитуриентами в потрёпанных спортивных костюмах, вели к центральной сцене, где под огромным, сияющим гербом академии стоял Сущий Мик, невероятно живой и заряженный энергией, словно он только что проснулся, а не руководил масштабными испытаниями. Воздух в зале был густым и звучным, он буквально гудел от нервного гудения сотен голосов, смешанных с запахом пота, пыли, озона и сладковатого электрического напряжения. Здесь пахло страхом, надеждой и будущим. Оммори стояла рядом с Очако, которая уже почти пришла в себя, но всё ещё выглядела бледной и немного потерянной, инстинктивно прижимаясь к своей новой, неожиданной защитнице. Они молча наблюдали за тем, как Казики, словно тень, прислонился к дальней, почти неосвещённой стене, его фигура в серой худи и рваных джинсах казалась инородным, тёмным, диссонирующим пятном в этом море ярких, взволнованных, эмоциональных лиц. Он снова надел наушники, отгородившись от всего мира стеной агрессивного баса, но его взгляд, острый и цепкий, скользящий по залу, был на удивление сосредоточенным, аналитическим, сканирующим. Он не просто ждал результатов — он составлял досье, оценивал угрозы, потенциальных соперников и союзников, мысленно раскладывая всех по полочкам. Голос Сущего Мика, усиленный мощными динамиками до громоподобного рёва, прорезал гул, заставляя всех вздрогнуть и разом замолчать: — ВСЕМ ТИХО ТАМ, В ЦАРСТВЕ ГАМА! ПРИШЛО ВРЕМЯ УЗНАТЬ, КТО ИЗ ВАС, МОИ ЮНЫЕ ДРУЗЬЯ, ДОСТОИН СТАТЬ СЛУШАТЕЛЕМ ВЕЛИКОЙ UA! НЕ ТЕРЗАЙТЕ СЕБЯ ДОЛГОЙ ПЫТКОЙ ОЖИДАНИЯ — ВЫКЛАДЫВАЮ РЕЗУЛЬТАТЫ ПРЯМО СЕЙЧАС НА БОЛЬШОЙ ЭКРАН! ГОТОВЬТЕСЬ! Огромный голографический экран за его спиной вспыхнул ослепительным синим светом, и по нему побежали строчки с именами, фамилиями и баллами. Зал замер в едином, коллективном порыве. Сотни пар глаз с жадностью впились в сияющую поверхность. Оммори задержала дыхание, её пальцы непроизвольно, почти до боли впились в предплечье Очако, которая даже не пискнула, слишком поглощённая общим волнением. Имена сменяли друг друга, вызывая вздохи облегчения, сдержанные радостные возгласы, разочарованное бормотание. Внезапность наступила, когда список достиг вершины. Общий гул стих, сменившись оглушительной, давящей тишиной, а затем взрывом возгласов изумления, недоумения и восхищения. На первом месте, сияя неземным светом, было выведено имя: 1. КАЗИКИ ТЕНТО — 190 БАЛЛОВ (100 письменный, 90 практический) Прямо под ним: 2. ТОШИНОРИ ООМОРИ — 185 БАЛЛОВ (87 письменный, 98 практический) Оммоори, прошептала, её глаза широко раскрылись от изумления, в котором смешалась гордость и лёгкий укол досады: — Сто баллов... за письменный? Идеальный результат? Но как... там же были вопросы по истории героев и современной этике... Он что, зубрил всё это время вместо... Её взгляд инстинктивно метнулся к брату, ищу объяснения на его невозмутимом лице. Он даже не шелохнулся, не проявил ни малейшей эмоции, лишь чуть заметно, почти презрительно приподнял подбородок, будто этот ошеломляющий результат был ему совершенно безразличен, будто он и ожидал ничего иного. Но в самых уголках его губ, скрытых под тенью капюшона, таилась тонкая, едва уловимая тень чего-то, что в другом человеке могло бы быть скрытым удовлетворением, гордостью за безупречно выполненную работу. Сущий Мик, сияя как новогодняя ёлка, продолжил зачитывать список и распределять счастливчиков по классам. Когда он с особой торжественностью объявил, что Казики Тенто и Тoшинори Оомори зачислены в элитный класс 1-А, по залу прокатилась новая волна шепота. Имя «Тошинори» многих заставило обернуться в её сторону, но теперь их интересовал и тот загадочный гений, что обошёл даже племянницу Всемогущего. Оммори не смогла сдержать лёгкий, счастливый вздох облегчения. По крайней мере, теперь они будут рядом. У неё будет шанс, возможность достучаться до него, понять, что в нём осталось от того мальчика, её брата. Её взгляд, полный смешанных чувств, снова метнулся к брату. Тот, словно почувствовав его на себе, наконец медленно, с преувеличенной небрежностью снял наушники. Он не смотрел на экран, не смотрел на ликующих или плачущих абитуриентов. Он медленно, тщательно протёр их рукавом своей серой худи, совершая этот простое действие с неестественной сосредоточенностью. И затем, подняв голову, его взгляд на мгновение — острое, быстрое как лезвие мгновение — встретился с её взглядом. И в глубине его ледяных, голубых глаз мелькнуло нечто неуловимое и моментально исчезнувшее. Не то вызов, не то предупреждение. Не то напоминание о их страшном секрете. Это был безмолвный договор, заключённый в тишине шумного зала. Игра началась. И они были по разные стороны доски, даже находясь в одной команде. Постепенно шумная, взволнованная толпа в главном зале начала редеть, растекаясь по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам UA. Счастливые абитуриенты, теперь уже официально ставшие студентами, высыпали из амфитеатра, громко и эмоционально обсуждая результаты, свои шансы и будущих одноклассников. Воздух был наполнен облегчением и радостным возбуждением. Оммори, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь в ногах после пережитого, бережно помогла Очако дойти до главного выхода. Девушка всё ещё была слаба, но уже могла передвигаться самостоятельно, хоть и опираясь на плечо своей новой знакомой. У массивных дверей их уже ждала высокая, худая, но невероятно яркая фигура. Всемогущий в своей тощей форме, скрестив руки, нервно переминался с ноги на ногу. Его глаза, обычно скрытые тенью, сейчас сияли неподдельной, отеческой гордостью, когда он увидел племянницу. Тошинори Яги, широко, по-настоящему улыбаясь, растянув свои впалые щёки, протянул к ней руки, словно желая заключить её в объятия, но сдержался, ограничившись восторженным жестом: — Оомори! Детка! Я так невероятно горжусь тобой! Второе место! И почти максимальный балл за практику! Это же феноменально! Я знал, что ты сможешь! Ты была великолепна! Его взгляд, сияющий от счастья, скользнул за её спину и заметил другую фигуру — Казики, который, как тень, молча и стремительно пробирался к выходу, опустив голову и стараясь остаться совершенно незамеченным, раствориться в толпе. Тошинори, окликая его, с добродушным, искренним любопытством и неподдельным восхищением, свойственным его натуре, сделал несколько шагов вперёд: — Эй, молодой человек! Постой же! Казики, верно? Поздравляю от всей души с первым местом! Абсолютный, блестящий результат! Сто баллов за письменную часть! Да я, кажется, и сам бы не справился! Твои способности... они просто потрясающие! Такой аналитический ум! — Он обернулся к Оммори, дружелюбно и немного наивно подмигнул. — Надеюсь, вы с Оомори подружитесь в одном классе! Она у меня замечательная, добрая! Вам есть о чём поговорить! Вместе будете учиться — вообще непобедимыми станете! Казики остановился как вкопанный. Он медленно, словно механизм, повернулся к ним. Его лицо, освещённое светом из коридора, было абсолютно бесстрастным, высеченным из льда. Он не улыбнулся в ответ на лучезарную улыбку Символа Мира, не проявил ни капли смущения, гордости или даже простой вежливости. Он просто едва заметно, почти призрачно кивнул в сторону Оммоори, взглянув на неё пустым, ничего не выражающим, мёртвым взглядом, в котором не было и намёка на их недавнюю общую тайну. И, не сказав ни единого слова, не сделав ни одного лишнего движения, он развернулся и растворился в последних волнах уходящих студентов, словно его и не было. Оммори почувствовала, как у неё похолодело внутри, по спине пробежали мурашки. Этот взгляд был хуже любой угрозы — он был полным отрицанием, абсолютным нулём. Но она заставила себя повернуться к дяде и выжать из себя лёгкую, неуверенную улыбку, надеясь, что он не заметит дрожи в её руках. Оммори, её голос прозвучал чуть выше обычного: — Спасибо, дядя. Он просто... очень стеснительный, наверное. Не от мира сего, гений, знаешь же. Такие часто не умеют общаться. Тошинори кивнул, его лицо выражало понимание. — Да, да, конечно! Гениальность требует жертв! Пойдём, тебе нужно отдохнуть. И расскажешь мне всё-всё-всё! Он обнял её за плечи, и они пошли прочь, но сердце Оммори сжималось от тяжёлого предчувствия. Игра началась. Квартира, которую Ассоциация Злодеев сняла для Казики в качестве «наблюдательного пункта», находилась в самом сердце ничем не примечательного, унылого панельного дома на отшибе Мустафара. Ожидалось увидеть внутри нечто соответствующее образу мрачного агента: голые, обшарпанные стены, минималистичную обстановку, хаос из проводов и оборудования, или просто пустоту. Реальность оказалась поразительной, сюрреалистичной и совершенно обескураживающей. Стоило переступить порог, как взору открывалась комната, целиком и полностью посвящённая одному кумиру — Мируко, знаменитой героине в розовом костюме с заячьими ушками, известной своей неподражаемой грацией и оптимизмом. Стены от пола до потолка были завешаны плакатами, где она позировала в разных ракурсах — улыбающаяся, подмигивающая, с решимым взглядом. На строго симметрично расставленных полках аккуратными рядами, как солдаты на параде, стояли редкие коллекционные фигурки, все тома манги о её приключениях и дорогие артбуки. Постельное бельё на идеально заправленной, без единой складки кровати тоже было с её улыбающимся изображением. Воздух пах не сыростью и пылью, а свежестью и сладковатым, химически чистым ароматом какого-то дорогого чистящего средства — видно, что хозяйский глаз здесь уже тщательно поработал. Везде царил идеальный, почти музейный порядок. Казики, только что вышедший из душа, в простых чёрных спортивных штанах и с белым полотенцем на шее, аккуратно, в белых перчатках, расставлял последнюю, только что распакованную фигурку на полку, поправляя её положение с миллиметровой точностью. Внезапно воздух позади него с тихим, противным шипением, словно рвущейся ткани пространства, разорвался, и из чёрно-фиолетового, мерцающего портала шагнул Шигараки Томурa. Его красные, воспалённые глаза, горящие привычным безумием и раздражением, сразу же закипели от ярости и глубочайшего презрения при виде всего этого яркого, «геройского» мерча. Шигараки, его голос был сиплым и полным презрительного раздражения, он яростно царапал свою шею до крови: — Что это, блять, за дурацкий цирк у тебя здесь? Это что, логово малолетнего героеплавателя? Где ты вообще всё это дерьмо накопил? Тратил на это бабки из бюджета Лиги? Он протянул свою четырёхпалую руку к ближайшему плакату, пальцы изогнулись в когти, готовые коснуться глянцевой бумаги и обратить её в прах и пепел. Он не успел. Без единого звука, без малейшего предупреждения, без взмаха руки или смены выражения лица Казики, в сантиметре от его яремной вены возник идеально острый, идеально гладкий, слегка мерцающий изнутри клинок из дымчатого кварца. Он просто материализовался из воздуха, возникнув в одно мгновение, направленный остриём точно в жизненно важную артерию. Шигараки замер, его рука зависла в воздухе. Казики, не оборачиваясь, продолжая смотреть на полку с фигурками, его голос прозвучал ледяным, абсолютно спокойным и ровным, без тени страха, волнения или даже простого интереса: — Убери руку. Мне нравится эта комната. Она... упорядочена. И если ты попробуешь тронуть хоть пылинку здесь, твоя причуда не спасёт тебя от меня. Я могу кристаллизовать твою кровь и превратить её в осколки быстрее, чем ты произнесешь: "Нуфоро". И это будет не смерть от распада. Это будет смерть от внутреннего кровотечения. Медленная. Очень болезненная. И очень, очень неопрятная. Шигараки медленно, очень медленно, с ненавидящим, полным бешенства взглядом, убрал руку от плаката и опустил её. Кристаллический клинок так же бесшумно исчез, будто его и не было, не оставив ни единой молекулы в воздухе. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, яростным дыханием Шигараки и спокойным, ровным дыханием Казики, который наконец повернулся к нему, его голубые глаза были холодны и пусты, как всегда. — Зачем пришёл? — спросил он просто. Шигараки фыркнул, звук был похож на шипение змеи, но в его сиплом голосе, помимо привычного раздражения, появились ноты неохотного, скупого уважения, смешанного с досадой, что его так легко остановили. — Ладно, ладно... не порть настроение. Не надо тут угрожать. У меня для тебя не социальный визит, а задание. Прямо от сенсея. Казики наконец медленно, с преувеличенным спокойствием повернулся к нему полностью, скрестив руки на груди. Его мокрые, иссиня-чёрные волосы были растрёпаны, с них капала вода на идеально чистый пол, оставляя тёмные пятна, которые он позже обязательно сотрёт. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, лишённым всякого интереса или страха. Шигараки, проводя рукой по своей израненной шее, заговорил, и его слова падали, как камни: — Ты влез в их стадо. Прошёл их дурацкие испытания. Теперь нужно не просто числиться, а влиться. Втереться в доверие. — Он сделал паузу для драматизма. — И есть идеальный вариант. Сблизиться с этой... Оомори Тошинори. Племянницей. Стань её другом, её самым близким доверенным лицом. Вращайся вокруг неё. Через неё мы выманим самого Всемогущего из его берлоги. Узнай его расписание, его привычки, его слабости... всё, что можно использовать. Сенсей даёт тебе три года. За это время ты должен сделать так, чтобы великий Символ Мира упал к нашим ногам, сломленный и уничтоженный, благодаря его же собственной крови, которой он так доверяет. Казики не моргнул глазом. Не дрогнул ни один мускул на его лице. Он стоял неподвижно, как статуя, лишь его кулаки, спрятанные за спиной, медленно, с таким напряжением, что хрустнули суставы, сжались, и костяшки пальцев побелели от натуги. Он смотрел на Шигараки, но видел перед собой не его, а испуганное, полное надежды и доверия лицо сестры в запылённом воздухе экзаменационной зоны, слышал её дрожащий шёпот: «Крыса в кубе?» Казики, его голос был ровным, металлическим, абсолютно лишённым каких-либо колебаний, идеально отшлифованным инструментом: — Понятно. Три года. Вполне достаточно, чтобы завоевать доверие и собрать всю необходимую информацию. Задание ясное. Шигараки, усмехнулся, довольный такой покорностью, но в его усмешке сквозила угроза: — Отлично. Работай чисто. Не подведи сенсея... а то он будет очень, очень недоволен. И его недовольство — это не то, что ты захочешь испытать на себе. Он сделал шаг назад, и пространство позади него снова с тихим, противоестественным шипением разорвалось, открыв чёрно-фиолетовый, мерцающий портал Курогири, который поглотил его, как тёмная вода. Портал исчез, и в комнате вновь воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным, навязчивым тиканьем дурацких часов в виде улыбающейся мордочки Мируко. Казики остался один посреди своего яркого, ироничного, болезненного убежища, полного изображений тех, кого он должен был ненавидеть и кого ему теперь предстояло уничтожить. Он медленно, будто нехотя, подошёл к большому окну, за которым простирался ночной Мустафар. Внизу, далеко внизу, горели бесчисленные огни города — города, который он поклялся уничтожить, общества, которое он должен был низвергнуть. Он посмотрел на своё бледное отражение в тёмном стекле — на отстранённое лицо юноши с глазами, в которых не было ни искорки света, ни тени надежды, лишь бесконечная, усталая пустота. Казики, шёпотом, обращаясь к своему отражению, к тому мальчику, которым он когда-то был: — Три года... — его голос был едва слышен. — Три года, чтобы систематически, шаг за шагом, завоевать доверие. Чтобы стать другом. Чтобы стать близким. Чтобы стать тем, на кого можно положиться. И чтобы в самый нужный момент... предать единственного человека во всём этом прогнившем мире, который помнит, кто я на самом деле. Который знает правду. Он резко, с внезапным порывом отвращения, отвернулся от окна, его взгляд упал на улыбающееся, полное наивной веры лицо Мируко на его же постельном белье. И впервые за долгое, очень долгое время на его лице появилось выражение, которое нельзя было назвать ни холодным, ни расчётливым, ни безэмоциональным. Это была бездонная, всепоглощающая, щемящая тоска. Тоска по тому, чего у него никогда не было, и по тому, что ему сейчас предстояло жестоко уничтожить. Его миссия официально началась. И цена за её выполнение, как он теперь понимал, была дьявольски, невыносимо высокой. Он поднял руку, разглядывая кристаллы, проступающие под кожей. Они казались холодными и безжизненными. Прямо как его новая цель. Утро в Мустафаре было прохладным, ясным и обманчиво спокойным. Солнечные лучи, золотые и щедрые, мягко освещали отполированные фасады небоскрёбов и уличные кафе, но они были бессильны прогнать леденящий холод, поселившийся в самом сердце Казики Тенто. Его новая квартира, уставленная мерчем с улыбающейся Мируко, казалась болезненным, ироничным противоречием его истинной сущности — яркий, наивный, красочный мир героев, в самом эпицентре которого он был вынужден играть роль тайного, идеально законспирированного агента тьмы. Не в силах больше усидеть в четырёх стенах, которые одновременно были и убежищем, и клеткой, Казики решил, что ранняя прогулка не помешает. Плюс, можно было провести разведку местности, оценить обстановку вблизи академии в час пик. Он натянул свою привычную серую худи, надвинул капюшон глубоко на лицо, скрывая черты, и вышел на улицу. Воздух был свеж и резок, пахло свежеиспечённым хлебом из ближайшей пекарни, сладковатым цветением декоративных деревьев и далёким, привычным смогом мегаполиса. Он брёл без чёткой цели, его ноги несли его сами по знакомым с детства маршрутам, в то время как разум работал с холодной, отточенной эффективностью. Он автоматически отмечал про себя пути для быстрого отступления, слепые зоны камер наблюдения, слабые, уязвимые места в городской инфраструктуре — люки, слабо укреплённые ограждения, узкие проходы — всё то, чему его научили за долгие годы изнурительных тренировок под руководством ВЗО. Город был для него не домом, а шахматной доской, полной потенциальных угроз и возможностей. Внезапно его обострённый слух уловил приглушённые, но отчётливые звуки борьбы — сдавленный возглас, грубый смех, шарканье ног — доносящиеся из узкого, грязного переулка по левую руку. Он замедлил шаг, мгновенно слившись с глубокой тенью стены, став невидимым наблюдателем. Неподалёку трое крепких парней, откровенно уличного вида, окружили молодую, хрупкую на вид девушку. У неё была явная мутационная причуда — её кожа имела нежный перламутровый оттенок, а коротко стриженные волосы переливались на солнце, как крылья стрекозы. Они явно пытались вырвать у неё дорогую - на вид кожаную сумку. Девушка, пытаясь вырваться, её голос дрожал от страха и ярости: — Отстаньте! Отстаньте, я сказала! Я отдам вам кошелёк, все деньги, только отпустите меня! Один из нападавших, самый крупный, с обветренным лицом, хрипло рассмеялся, приближаясь к ней: — А что, сама не хочешь с нами пообщаться поближе, красотка? С такими-то финтифлюшками? — он попытался дотронуться до её переливающихся волос. Казики почувствовал знакомое, леденящее безразличие. Это не его дело. Не его забота. Полиция героев где-то тут рядом, они разберутся. Любое вмешательство — это риск, ненужное внимание, отклонение от плана. Он мысленно уже развернулся, чтобы уйти. Но прежде чем его разум успел отдать телу окончательную команду, его пальцы уже рефлекторно сжались в кулак. Без единого звука, без малейшего предупреждения, вокруг шеи каждого из нападавших материализовались тонкие, почти невидимые, идеально отполированные ошейники из дымчатого, мерцающего кристалла. Они не душили, но их острые, как бритва, внутренние края впивались в кожу, угрожающе похрустывая и оставляя тонкие капли крови при малейшем движении. Грабители замерли в абсолютном, парализующем ужасе, их глаза расширились, полные животного страха перед необъяснимой, тихой угрозой. Девушка, воспользовавшись моментом шока, вырвалась из ослабевших рук и пустилась бежать, даже не оглянувшись, не попытавшись увидеть своего спасителя. Казики разжал пальцы, и кристаллы рассыпались в мелкую, безвредную пыль, которую тут же унёс ветер. Он резко повернулся и ушёл, так и оставшись невидимым, безмолвным теневым спасителем, проклиная себя за эту мгновенную, глупую слабость. Эта вспышка чего-то, что он давно похоронил. На следующее утро у главных, величественных ворот UA царило оживление, похожее на праздник. Роскошный, но строгий чёрный автомобиль плавно подъехал к тротуару, выделяясь среди более скромных машин. Из задней двери выпорхнула Оомори Тошинори, сияющая и невероятно элегантная в своей новой, идеально сидящей форме UA с тёмно-зелёным пиджаком. Её золотистые волосы были убраны в аккуратную причёску. За рулём сидел Тошинори Яги в своей тощей форме, стараясь выглядеть незаметно, а на пассажирском сиденье, прильнув к окну, сидела их мать, Акико. Её лицо, хоть и носило неизгладимые следы прошлых страданий, сейчас светилось тихой, сдержанной гордостью и безмерным счастьем. Она смотрела на дочь, словно видя в ней всё своё спасение и смысл жизни. Акико, улыбаясь, её голос был тёплым и ласковым: — Удачи в первый день, дорогая! Мы так тобой гордимся! Помни, мы всегда с тобой! Тошинори, подмигивая ей через зеркало заднего вида, добавил своё напутствие, стараясь звучать как можно более непринуждённо: — Не перетрудись там! И помни — покажи им, на что действительно способна племянница Всемогущего! Но... знай меру! Оммори тепло улыбнулась им, кривя «Спасибо! Я постараюсь!», но её взгляд уже беспокойно искал кого-то в пестрой, шумной толпе собирающихся студентов. И она его заметила. Как тень, отделённую от общего веселья. Казики стоял в глубокой тени огромного, старого дуба у самого входа, его фигура в той же серой худи казалась призраком. Увидев, что её взгляд упал на него, он резко, почти машинально отпрянул назад, стараясь полностью скрыться за стволом дерева, раствориться, исчезнуть. Сердце Оомори сжалось от острой боли и щемящей жалости. Она быстро, но тепло попрощалась с родными, дождалась, когда их машина плавно тронется и скроется за поворотом, и затем, сделав глубокий вдох, аккуратно, но решительно направилась к одинокой фигуре брата, прячущегося от всего мира. Её первая миссия в UA начиналась не с боёв и учёбы, а с гораздо более сложной задачи — попытаться достучаться до сердца, заключённого в кристаллическую броню. Оомори, тихо, почти неслышно подойдя к нему, чтобы не спугнуть, словно он был диким, раненым зверем, спросила: — В порядке ли ты? Я видела, как ты спрятался. От мамы... Казики не смотрел на неё. Его взгляд был устремлен в какую-то невидимую точку на потрёсканном асфальте, а пальцы в перчатках нервно, навязчиво теребили ремень его простого чёрного рюкзака. Казики, его голос был низким, глухим и надтреснутым, будто ему физически больно было говорить: — Мне невыносимо больно смотреть на неё, Оомори. Больно видеть, как она улыбается, как её глаза светятся от гордости за тебя... зная, что я.... что я должен причинить ей ещё больше боли. Я — её самая страшная рана, которая притворяется шрамом. Я боюсь, что стоит ей посмотреть мне прямо в глаза, как она всё поймёт. Каким-то материнским инстинктом, какой-то частичкой души вспомнит, что я её сын. И.... это будет смертельно опасно для неё. Для тебя. Для всех нас. ВЗО не потерпит срывов. Он наконец поднял на сестру взгляд, и в его голубых глазах, таких поразительно похожих на её собственные, плескалась бездонная, немыслимая для его возраста мука и страх. Казики, понизив голос до шёпота, который едва ли был слышен за общим гулом: — ВЗО дал мне задание. Чёткое и ясное. Сблизиться с тобой. Втереться в доверие. Стать своим. А через тебя — выйти на Всемогущего. Узнать его расписание, привычки, слабости... всё. И.... я не знаю, что делать, Оомори. Я не обучен... этому. Лгать так, чтобы в это верили. Дружить. Я знаю, как наблюдать, анализировать и уничтожать. Но не как... быть человеком. Нам нужно что-то придумать. Какой-то план. И так, чтобы никто, абсолютно никто не заподозрил. Оммори молча слушала, её лицо выражало не ужас и не осуждение, а глубокое, бездонное понимание и сострадание. Она не стала ничего говорить, не стала успокаивать пустыми словами. Вместо этого она просто мягко, без давления протянула ему руку — не для рукопожатия, а как знак доверия, молчаливого союза, братского пакта против всего мира, который так жестоко поступил с ними. Казики колебался мгновение, его взгляд метнулся на её открытую ладонь, словно видя в ней ловушку, затем на её лицо. Затем медленно, почти нерешительно, он снял перчатку и взял её руку. Его пальцы были холодными, как лёд, и слегка дрожали. И так, держась за руки, как в том далёком, стёртом из памяти детстве, которого они оба были лишены, они пошли в направлении к главному, внушительному зданию UA, навстречу своей общей, невероятно сложной судьбе. Класс 1-A встретил их не просто гулким гомоном, а настоящим какофоническим оркестром из голосов, смеха и возбуждённых возгласов. Комната была не просто просторной, а огромной, светлой и наполненной воздухом, с высокими потолками и огромным панорамным окном во всю стену, из которого открывался вид на тренировочные площадки. Парты стояли ровными, безупречными рядами, а у дальней стены красовались двадцать индивидуальных стеклянных шкафчиков для будущих геройских костюмов, пока ещё пустых. Уже собралась почти вся группа, и энергия в воздухе буквально вибрировала. Первым, как ракета, к ним подлетел Тенья Иида, его руки отрывисто и чётко махали в воздухе, как будто он регулировал невидимое движение. — Добро пожаловать в класс 1-A! Поздравляю вас с успешным поступлением! Пожалуйста, займите свои места согласно схеме рассадки! Я — Тенья Иида, буду стремиться стать достойным представителем нашего класса! За ним, вспыхнув румянцем от смущения, но сияя улыбкой, подбежала Очако Урарака. — Ой, это вы! — воскликнула она, обращаясь к Оммори. — Спасибо вам ещё раз за помощь на экзамене! Я бы не справилась без вас! Я — Очако Урарака! Очень приятно! Спокойно, с холодной, отстранённой вежливостью, с места кивнул Шото Тодороки, его гетерохромичные глаза внимательно оценили новичков. — Шото Тодороки. Приятно познакомиться. Эйджиро Киришима, сияя ослепительной, острой улыбкой, подошёл и хлопнул Казики по плечу, что заставило того едва заметно вздрогнуть. — Эйджиро Киришима! Твоя причуда на экзамене была просто мужской! Так хладнокровно всё разнесли! Обязательно потренируемся вместе! Мина Ашидо, подпрыгивая на месте от возбуждения, её розовые щёки растянулись в широкой улыбке, схватила за руку Оммори. — Меня зовут Мина! А тебя — Оомори, да? Ты такая красивая! Мы обязательно будем лучшими подружками! Я чувствую! Кёка Джиро, чуть более сдержанно, но с одобрением показывала пальцем вверх. — Кёка Джиро. Круто дралась на экзамене. Привет. Юга Аойяма, сверкая белоснежной улыбкой и буквально излучая ауру самовлюблённости, сделал эффектную позу. — ~~Меня зовут Юга Аойяма! ~~ — поправился он. — Не может быть, чтобы такая ослепительная красота, как моя, и такая изящная внешность, как у вас, не сияли в одном классе! Мы созданы для великих дел! Фумикаге Токоями, склонив голову, произнёс тихо и меланхолично, из его воротника тут же появилась тёмная тень и прошипела своё приветствие: — Фумикаге Токоями. И Дарк Шэдоу. Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Маширао Ожиро, молча и немного застенчиво, просто кивнул со своего места, подняв руку в знак приветствия. Тсую Асуи, наклонив голову набок, посмотрела на них своими большими, выразительными глазами. — Тсую Асуи. Причуда — язык, как у лягушки. Приятно познакомиться, рибит. Ханта Серо, улыбаясь мягкой, дружелюбной улыбкой, помахал рукой. — Ханта Серо. Надеюсь, мы поладим. Добро пожаловать. Денки Каминари, щёлкая пальцами, чтобы создать маленькие искорки, подмигнул. — Денки Каминари! Давайте зарядимся на учёбу! Будет жарко! Хагакуре Тору, её пустая форма заметно оживилась, и рукава её формы взметнулись вверх. — Я Хагакуре Тору! Рада встрече! Надеюсь, мы быстро подружимся! Мэдзо Шоджи, скрестив массивные руки, тихо произнёс своим низким, спокойным голосом: — Мэдзо Шоджи. Добро пожаловать. Рикидо Сато, вежливо поклонившись, представился коротко: — Рикидо Сато. Приятно познакомиться. Коджи Кода, краснея и явно нервничая, молча отступил назад, стараясь спрятаться за спиной Серо, и только тихо пробормотал своё имя: — Коджи Кода... И, наконец, Минору Минета, подпрыгивая с неприкрытым восторгом, его глаза бегали между Оммори и Ашидо: — Минору Минета! Привет, красотки! Добро пожаловать в самый счастливый класс на свете! Здесь точно есть, на что посмотреть! Казики молча наблюдал за этой бурей эмоций, его лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри его всё сжималось. Это был его новый фронт. И битва за его душу только начиналась. Внезапность наступила не с громом, а с тишиной. Гул голосов, смех и возбуждённые обсуждения разом стихли, словно кто-то выключил звук. Дверь в класс с тихим, но зловещим скрипом отворилась, и на пороге появилась высокая, долговязая, сгорбленная фигура, закутанная в громоздкий жёлтый спальный мешок, из которого торчали только неухоженные чёрные волосы и часть усталого лица. Это был Шота Айзава, их классный руководитель, также известный как подпольный герой Сотриголова. Его длинные, спутанные чёрные волосы спадали на лицо, как занавес, скрывающий мысли, а глаза, красные от хронического недосыпа и раздражения, смотрели на собравшихся учеников с выражением глубокой, почти физической усталости, будто он только что вышел из многодневной битвы, а не пришёл на первое занятие. Он медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, побрёл к учительскому столу и тяжело облокотился на него, издав тихий стон. Айзава, его голос был низким, хриплым и монотонным, абсолютно лишённым какого-либо намёка на энтузиазм или радость от встречи: — Я — Шота Айзава, ваш классный руководитель. Формально — поздравляю с поступлением. — Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. — Но не стоит расслабляться и хлопать ушами. Путь героя тернист, скучен и требует максимальной, стопроцентной отдачи каждый божий день. Лирику и праздники оставьте для телеэкранов. Здесь вас ждёт только работа. Начнём с самого скучного — переклички. Он вяло взял в руки электронный планшет со списком и начал монотонно, нарочито медленно зачитывать имена, на каждое получая сдержанное или громкое «Здесь!». Атмосфера в классе стала напряжённой, все сидели выпрямившись, под впечатлением от его мрачной ауры. Когда он добрался до «Тошинори Оомори», в классе на мгновение воцарилась заинтересованная тишина, нарушаемая лишь шепотком. Все знали, кто такая племянница Всемогущего, и на неё смотрели с обожанием и любопытством. Ещё более гробовая тишина повисла после имени «Тенто Казики». На загадочного, угрюмого парня, занявшего первое место и набравшего идеальные баллы, смотрели с ещё большим любопытством, смешанным с лёгкой настороженностью. Айзава, закончив перекличку, с безразличным видом отложил планшет: — Хорошо. Похоже, все на месте. Теперь, не теряя времени на раскачку, переоденьтесь в спортивную форму, которую вам выдали, и строитесь на спортивной площадке B. Жду вас всех ровно через пять минут. — Он тягучим, усталым взглядом обвёл класс, и в его глазах промелькнула опасная искорка. — Опоздавших не будет. Потому что опоздавшие будут немедленно отчислены за непрофессионализм. В героях нет места безалаберности. С этими словами он выпрямился, словно призрак, скользнул к двери и вышел из класса, оставив за собой шлейф напряжённой, оглушённой тишины, которая тут же взорвалась хаотичным гамом и суетой. Казики и Оомори переглянулись. В её взгляде читалась решимость и поддержка. В его — холодная собранность, под которой скрывалась буря. Испытания начинались. И для Казики это было испытание на прочность не только физическое, но и глубочайшее моральное. Его миссия, данная ВЗО, висела над ним like дамоклов меч, готовый обрушиться при малейшей ошибке, а сердце, которое он так долго усмирял, теперь разрывалось между долгом, страхом и вновь обретённой, такой хрупкой и опасной связью с семьёй. Казики, про себя, глядя на уходящую спину Айзавы, его мысли были холодными и четкими, как алгоритм: Три года... Первый шаг внутрь сделан. Легитимный доступ получен. Теперь главное — не оступиться. Не выдать себя. Держать дистанцию и одновременно сокращать её. Быть идеальным студентом. Идеальным актёром. И помнить, что любое проявление слабости, любая настоящая эмоция — это не просто ошибка. Это смертный приговор для неё. Или для меня. Возможно, для нас обоих. Он глубоко, неслышно вздохнул, сжал кулаки и вместе со всеми направился к выходу, готовясь к своей первой настоящей битве в стенах UA — битве за себя. Близнецы Судьбы: Испытание Огнем Солнечный свет, яркий и беспощадный, заливал огромную, похожую на стадион будущего тренировочную площадку UA. Отполированные до зеркального блеска металлические конструкции и препятствия отбрасывали длинные, чёткие тени на идеально ровный, изумрудно-зелёный искусственный газон. Воздух, несмотря на свежий ветерок, был наполнен электрическим напряжением предвкушения и едва сдерживаемым волнением двадцати молодых героев, выстроившихся ровной шеренгой перед своим классным руководителем. Шота Айзава, всё ещё закутанный в свой жёлтый спальный мешок, словно кокон, смотрел на них своими усталыми, но невероятно проницательными глазами, которые, казалось, видели каждого насквозь. Айзава, своим монотонным, безразличным голосом, который, однако, был слышен каждому, разъяснил суть происходящего: — Сегодня мы проведём базовое тестирование ваших физических данных и причуд. Это не соревнование друг с другом. Это необходимо, чтобы я, как ваш куратор, понимал ваш исходный потенциал, пределы и, что важнее, слабые места, над которыми придётся работать до седьмого пота. Начнём с самого простого — бросания бейсбольного мяча. Но с использованием ваших причуд. Покажите мне, на что способны. Первой, не раздумывая, вызвалась Очако Урарака. Её лицо светилось решимостью и лёгким нервным возбуждением, когда она взяла в руки обычный, ничем не примечательный бейсбольный мяч. Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, концентрируясь. Очако, выкрикнула, касаясь мяча всеми пятью пальцами: — Release! Мяч взмыл в воздух не просто с невероятной скоростью — он полностью исчез из поля зрения, превратившись в крошечную точку и буквально испарившись в голубой вышине, не показав ни малейшего признака падения. Электронный прибор в руках Айзавы издал короткий сигнал и показал результат: ∞. Класс взорвался возгласами восхищения и аплодисментами. Очако, покраснев, счастливо улыбнулась. Следующей была Оомори. Она вышла вперёд с уверенной грацией, её золотистые волосы переливались на солнце, как расплавленное золото. Закрыв глаза на мгновение, она не стала делать разбег. Она просто коснулась мяча кончиками пальцев, и её воля обволокла его. Оммори, шёпотом, отдавая мысленную команду: — Отмена гравитации. Отмена трения о воздух. Мяч повторил судьбу предыдущего — он устремился в небо по идеально прямой линии, не замедляясь и не отклоняясь, пока не исчез из вида. На табло снова всплыло: ∞. Оммоори обернулась и тепло, по-дружески улыбнулась Очако, которая сияла от счастья и восторга. Очако, радостно захлопала в ладоши: — У нас одинаковый результат! Как здорово! Мы как команда! Затем очередь дошла до Казики. Он вышел медленно, без тени волнения или энтузиазма, его лицо оставалось невозмутимой, холодной маской. Взяв мяч, он без всякого разбега, почти не двигаясь с места, совершил один короткий, но мощный и технически безупречный бросок. Мяч, не неся на себе никакого следа причуды, пролетел огромное расстояние, описывая идеальную параболу, но остался в пределах видимости и через несколько секунд с глухим стуком ударился о землю где-то вдалеке. Айзава, глядя на показания прибора, поднял бровь, в его голосе прозвучала тень редкого одобрения: — 30 метра. Очень, очень близко к мировому рекорду для вашего возраста без использования причуд. Впечатляющая физическая сила и идеальная техника. В классе пронёсся удивлённый, приглушённый шёпот. Все смотрели на Казики с новым интересом и лёгкой опаской. Что это за парень, который без причуд бросает почти как мировой рекордсмен? Казики молча, не удостоив никого взглядом, вернулся в строй, не выражая никаких эмоций — ни гордости, ни смущения. Айзава, обращаясь ко всему классу, его монотонный голос нарушил возникшее напряжение: — И да, для протокола, — он лениво потянулся, — угроза исключения за опоздание была... педагогическим блефом. Просто мотивационный прием, чтобы проверить вашу собранность и отсеять тех, кто легко поддаётся панике. Но не расслабляйтесь. Настоящие причины для отчисления ещё будут. Класс дружно, нервно вздохнул с облегчением, атмосфера немного смягчилась. Затем испытания перешли в активную фазу. Айзава, как безжалостный тренер, заставил их пройти через череду тестов: Спринтерский бег на 50 метров: Здесь блистал Иида, чьи двигатели ревели, оставляя за ним пыльный след. Казики показал просто очень хороший, абсолютно человеческий результат, не выделяясь, но и не отставая. Прыжки в длину с места: Оммори снова отменила гравитацию для себя на мгновение, парируя в воздухе. Казики же продемонстрировал взрывную силу ног, прыгнув намного дальше всех остальных, не использовавших причуды. Силовые упражнения: Поднятие тяжестей, отжимания на время. Казики и здесь был на вершине, его мускулы работали с эффективностью машины. Киршима, с его упрочнением, был вне конкуренции. Тесты на выносливость: Бег на длинные дистанции. Это было уже сложнее для всех. Казики, хоть и был в отличной форме, дышал ровно и глубоко, но на его лбу выступил пот. Он ловил на себе взгляд Оммори, которая, казалось, переносила нагрузку легче благодаря точечному отключению чувства усталости в мышцах. На протяжении всех испытаний Казики внимательно, украдкой наблюдал за одноклассниками. Он запоминал, кто на что способен, как активирует причуды, кто выдыхается первым, кто сохраняет хладнокровие. Его миссия по сбору информации уже началась. Но каждый раз, когда его взгляд сталкивался с полного энтузиазма взглядом Оммори, внутри него сжималось что-то холодное и тяжёлое. Он прекрасно играл свою роль, но цена этой игры с каждой минутой становилась всё очевиднее. Оммори демонстрировала поистине невероятные, феноменальные результаты, заставляя законы физики играть по её правилам. Её выступления были не просто упражнениями, а изящным, почти магическим балетом, где она была и балериной, и постановщиком. В спринте она на мгновение отключала трение между подошвой своей обуви и искусственным покрытием, не скользя, а буквально плывя по трассе с невероятной, почти призрачной скоростью, не делая ни единого лишнего движения. В прыжках в длину она не просто отменяла гравитацию — она создавала вокруг себя небольшое поле пониженного гравитационного сопротивления, позволяя ей парить в воздухе так долго, что это выглядело как полёт, прежде чем она мягко, как перышко, касалась земли далеко за пределами песчаной ямы. В силовых упражнениях она не просто делала тяжести невесомыми. Она точечно манипулировала их массой и инерцией, заставляя многотонные гири послушно взмывать в воздух от лёгкого касания её пальцев, будто они были сделаны из пенопласта. Одноклассники смотрели на это с открытым ртом, а Айзава делал скупые, но меткие пометки в своём планшете, его невозмутимость лишь изредка сменялась лёгким кивком. Но когда дело дошло до финального, изматывающего теста на выносливость — многокилометрового бега по сложному маршруту — её результат оказался одним из самых слабых в классе. Её изящная мощь испарилась, сменившись тяжёлой, прерывистой одышкой. Она остановилась, опершись о колени, её лицо было бледным, а тело дрожало от переутомления. Оммори, тяжело дыша, вытирая пот со лба, объяснила Айзаве, который наблюдал за ней с своим обычным бесстрастным видом: — Моя причуда... она требует колоссальной... ментальной концентрации... невероятных затрат умственной энергии... Я не просто её применяю, я постоянно веду сложнейшие расчёты... Она быстро... истощает меня... Физически я не успеваю... восстанавливаться... Казики же, напротив, на протяжении всех чисто физических тестов демонстрировал стабильные, пугающе стабильные результаты, неизменно близкие к мировым рекордам в своей возрастной категории. Его тело было идеально тренированным, выточенным инструментом, лишённым всякого намёка на лишний жирок или слабые мышцы. Он не использовал причуду, экономя силы, но его природные данные и выучка говорили сами за себя. Он бежал свою дистанцию ровно, с идеальной техникой дыхания, его лицо выражало лишь лёгкое напряжение, в то время как другие падали от усталости. Затем началась самая зрелищная часть — испытания на демонстративное применение причуд в контролируемых условиях. Казики вышел в центр площадки, его поза была спокойной и уверенной. Казики, своим ровным, безэмоциональным голосом, объявил: — Продемонстрирую процесс преобразования материи в различные диоксиды. От элементарного к сложному. Он поочерёдно прикасался к разложенным перед ним объектам, и под его пальцами материя послушно меняла свою форму и суть, вызывая вздохи изумления и даже легкого страха у одноклассников. Массивный стальной щит стал прозрачным и хрупким, как самое тонкое стекло (диоксид кремния). Алюминиевая пластина приобрела ослепительный, бриллиантовый блеск и невероятную твёрдость (диоксид алюминия). Кусок дерева рассыпался в мелкий, белый, похожий на тальк порошок (диоксид титана). Кусок угля сжался, засиял всеми гранями, превратившись в идеально огранённый алмаз (диоксид углерода). Обычный булыжник засиял радужными переливами, как опал (диоксид циркония). Толстый железный прут покрылся матовым, серым, легко крошащимся налётом (диоксид олова). Медная пластина потемнела, приобретя зловещий зелёный отлив (диоксид урана). Стеклянный шар наполнился изнутри тёмными, паутинообразными разводами (диоксид марганца). Керамическая плитка засветилась изнутри мягким, тёплым жёлтым светом, как маленькое солнце (диоксид церия). Затем, словно в качестве заключительного аккорда, он на глазах у всех создал несколько драгоценных камней невероятной красоты и чистоты — рубин, сапфир, изумруд — просто преобразовав элементы из воздуха и пыли под ногами. Айзава, наблюдая за этим, сухо прокомментировал, его голос нарушил заворожённую тишину: — Впечатляюще. Имей в виду, что несанкционированная коммерческая деятельность, а именно продажа созданных тобой драгоценностей, строго запрещена законом и уставом UA. Не забывай об этом. Сила — не инструмент для обогащения. Настала очередь Оммори. Она вышла, всё ещё немного уставшая, но собранная. Она создала своё силовое поле вокруг небольшого, но плотного металлического шара. Оммори, закрыв глаза, концентрируясь до дрожи в руках, прошептала: — Фокусировка на уровне сильного взаимодействия... Понижение энергии связи между нуклонами... Шар в её поле начал вести себя неестественно. Он не плавился и не взрывался. Он просто начал тихо, беззвучно распадаться. Сначала на крупные куски, затем на мелкие песчинки, затем на молекулы, и, наконец, растворился в воздухе полностью, превратившись в облачко элементарных частиц. Но в край её силового поля, которое она ещё не научилась идеально контролировать, случайно попали несколько длинных, тёмных волос Момо Яойрозу, которые та не успела убрать. Волосы не были отрезаны. Они просто исчезли, испарились на атомарном уровне, не оставив и следа. Оммори, открыв глаза и увидев это, в ужасе вскрикнула, её руки задрожали: — О нет! Прости, Момо, прости! Я не хотела! Я не заметила! Это ужасно! Момо, слегка отшатнувшись и инстинктивно потрогав свои волосы, через секунду взяла себя в руки и мягко улыбнулась, хотя в её глазах читался испуг: — Ничего страшного! Правда! Это всего лишь волосы. Они отрастут. Ты не виновата, ты только учишься контролировать такую... сложную силу. Оммори, смотря на свои руки с ужасом и отвращением, прошептала, и в её голосе звучали слёзы: — Мне нужно научиться лучше контролировать это... Иначе я.... я могу покалечить кого-нибудь по-настоящему... нечаянно... После занятий, когда все уже расходились, Казики неожиданно отделился от толпы и коротким, быстрым шагом подошёл к сестре, которая всё ещё выглядела расстроенной. Казики, тихо, чтобы никто не услышал, его голос был низким и лишённым всяких эмоций, но слова были точными и выверенными: — Твоя причуда фундаментальна. Она работает на уровне квантовых полей и фундаментальных взаимодействий. Тебе нужны не базовые курсы. Тебе нужны глубокие, специализированные знания — квантовая механика, ядерная физика, теория поля. Без этого ты будешь как слепой с гранатой. — Он сделал короткую паузу. — Я могу помочь. У меня есть доступ к.... необходимой литературе. Я разбираюсь в этом. Оммори, удивлённо подняла на него глаза, в которых читалась надежда и недоверие: — Правда? Ты бы стал... Но ведь ты... твоя задача... Казики, резко, почти сердито перебил её, его взгляд на мгновение стал острым: — У меня нет выбора. Ты должна научиться контролировать свою силу. Точно и безошибочно. — Он посмотрел на то место, где исчезли волосы Момо. — Любая твоя ошибка, любой несчастный случай привлечёт ненужное внимание. Расследования. Повышенный контроль. Это... осложнит мою миссию. Для меня жизненно важно, чтобы ты была идеальна и незаметна в своём мастерстве. Это не помощь. Это необходимость. С этими словами он развернулся и ушёл, оставив её одну переваривать его слова, в которых горькая правда смешалась с циничным расчётом, и она не могла понять, где в них прячется забота брата, а где — холодный план солдата. Они молча шли по вечерним улицам Мустафара, оставляя позади ярко освещённое здание UA. Воздух остывал, и огни города начинали зажигаться в наступающих сумерках. Оомори следовала за братом, её мысли были тяжёлыми и путаными, разрываясь между надеждой и страхом от его неожиданного предложения о помощи. Когда они поднялись в его квартиру и Оомори переступила порог, её глаза округлились от абсолютного, немого изумления. Она замерла на месте, не в силах поверить в открывшуюся картину. Вся комната, от пола до потолка, была заставлена и завешана мерчем с Мируко — бесчисленные плакаты, коллекционные фигурки в идеальном порядке, постельное бельё, коврик, даже занавески на окнах — всё было украшено изображениями улыбающейся героини в костюме с заячьими ушками. Это был не просто фанатский уголок, это было святилище, полное ярких красок и почти детской наивности, разительно контрастирующее с угрюмым образом самого Казики. Оммори, не веря своим глазам, обернулась к нему: — Что... что это? Ты... ты настоящий фанат Мируко? Но почему? Она же... она полная противоположность всему, что... — она запнулась, не решаясь договорить «что ты из себя представляешь». Казики, на его губах мелькнула короткая, смущённая и немного горькая улыбка, он потупил взгляд: — Это... очень долгая и довольно нелепая история. Как-нибудь в другой раз, возможно, расскажу. — Он резко переменил тему, его голос снова стал собранным и деловым. — А сейчас нам нужно заняться твоим образованием. Садись. Он указал на небольшой стол, который, в отличие от остальной комнаты, был завален не фигурками, а стопками серьёзных учебников по физике, химии, квантовой механике и ядерной физике. Рядом лежали стопки исписанных формулами листов и сложные схемы. Они сели друг напротив друга, и Казики разложил перед ней несколько диаграмм, испещрённых стрелками и уравнениями. Казики, его палец уверенно указывал на сложные графики, его голос приобрёл лекторские, уверенные интонации: — База — это фундамент. Твоя причуда, «Разрушитель закона», не создаёт и не разрушает в обычном понимании. Она манипулирует самими фундаментальными взаимодействиями, на которых держится всё мироздание. Их четыре. — Он перечислил их по пальцам, как азбуку. — Гравитационное — самое слабое, но действующее на любых расстояниях. Электромагнитное — отвечает за свет, химические связи, трение. Сильное ядерное взаимодействие — оно скрепляет протоны и нейтроны в ядре атома, это самая мощная сила во вселенной. И слабое ядерное взаимодействие — отвечает за радиоактивный распад. Ты, сама того не осознавая, научилась касаться их всех. Но делаешь это грубо, вслепую. Он объяснял невероятно сложные, абстрактные концепции с удивительной ясностью и терпением, рисуя дополнительные схемы на чистом листе бумаги. Оомори слушала, полностью заворожённая, её собственный страх и неуверенность постепенно растворялись в потоке ясного, структурированного знания. Оммори, с неподдельным, восхищённым изумлением в голосе, воскликнула: — Ты... ты так невероятно всё объясняешь! Даже лучше, чем учебники! Как будто сам профессор с двадцатилетним стажем! Откуда ты всё это знаешь? Казики, его лицо нахмурилось, тень легла на его особенности, он отвёл взгляд в сторону, будто разглядывая один из плакатов: — Меня... целенаправленно учили. ВЗО не жалел ресурсов. Он нанимал для меня лучших учёных-теоретиков, похищенных или купленных со всего мира. Моё обучение естественным наукам, высшей математике и теории причуд было таким же интенсивным, как и боевая подготовка. Без понимания теории материи не было бы и практики её преобразования. Внезапно его выражение лица изменилось. Все мускулы напряглись, а взгляд стал острым и серьёзным. Он наклонился через стол ближе, понизив голос до едва слышного, опасного шёпота, который заставил Оомори инстинктивно наклониться ему навстречу. Казики, его слова были чёткими и быстрыми, как удары стилета: — Сейчас мы должны обсудить кое-что более важное, чем учебники. Прямой приказ ВЗО... он хочет, чтобы я сблизился с тобой. Втерся в доверие. Стал твоим другом, твоим доверенным лицом. А через тебя — вышел на Всемогущего. Узнал его распорядок, привычки, слабости. Всё. Оммори, широко раскрыв глаза от ужаса, прошептала: — Что? Но мы не можем... мы не можем этого позволить! Мы должны... Казики, резко прервал её, его глаза горели холодным огнём: — Мы можем. Мы можем обмануть его. Систематически и хладнокровно. Сделать вид, что я успешно выполняю его задание. Но на самом деле — работать против него. Прямо у него под носом. Их тихий шёпот слился с вечерней тишиной комнаты. Они начали разрабатывать план, притворяясь, что просто углублённо изучают научные материалы. Казики брал чистые листы и рисовал на них сложные схемы, объясняя двойной, скрытый смысл их будущих действий. Казики, рисуя переплетённые линии и узлы на бумаге, говорил тихо и методично: — Видишь эти векторы взаимодействия? Это не только про сильное и слабое взаимодействие в атомном ядре для твоей причуды. Это — схема нашей с тобой связи. Наших встреч, наших «случайных» разговоров. Мы должны создать для них безупречную, правдоподобную легенду. Видимость моего постепенного прогресса в сближении с тобой должна быть безупречной. Но за этим фасадом мы будем готовить контрстратегию. Изучать не слабости Всемогущего, а слабости ВЗО и его организации. Оммоори, кивая с растущим пониманием, её ум уже работал, подхватывая его идеи: — Значит... эти наши «уроки»... они могут быть шифром. Мы можем передавать информацию через них. Притворяться, что ты меня обучаешь физике, а на самом деле — обмениваться данными, планировать, как противостоять ВЗО. Это... гениально и безумно опасно. Казики, на его губах на мгновение появилась тень той самой, давно забытой улыбки, в которой читалась гордость и мрачная решимость: — Именно. Но нужно быть осторожными. Как при разминировании бомбы. Одно неверное слово, один не тот взгляд, проявленное эмоция не в то время... Если они хоть в чём-то заподозрят... Он не договорил, но Оммори поняла прекрасно. Последствия были слишком ужасны, чтобы их озвучивать. Она молча, медленно протянула руку и накрыла его ладонь — ту, что была покрыта неровными, мерцающими кристаллами. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. Оммори, глядя ему прямо в глаза, сказала с непоколебимой уверенностью: — Мы справимся. Мы же семья. Мы — одно целое. И мы уже пережили одну смерть вместе. На этот раз мы выиграем. Они просидели так до глубокой ночи, разрабатывая сложную систему скрытой коммуникации, кодовых слов и планируя свои первые осторожные шаги. Комната, полная улыбающихся, наивных изображений Мируко, стала штабом их тихой, секретной революции — революции, которая, будь она раскрыта, могла навсегда изменить баланс сил в мире героев и злодеев и стоила бы им обоим жизни. Когда Оомори уходила, уже глубокой ночью, она обернулась на пороге, её рука сжимала дверную ручку. Свет из коридора падал на её лицо, освещая смесь усталости, надежды и невероятной благодарности. Оммори, её голос прозвучал мягко, но с непоколебимой искренностью: — Спасибо, брат. Спасибо не только за помощь с учёбой... но и за доверие. За то, что сказал мне правду. Я знаю, какого тебе это стоило. Казики, не поднимая глаз от пола, его фигура была освещена лишь голубым светом от монитора, ответил глухо, его голос был сдавленным: — Только не заставляй меня сожалеть об этом. Пожалуйста. Дверь тихо закрылась, щёлкнув замком, оставив Казики в полном одиночестве среди яркого, ироничного безмолвия его комнаты. Он неподвижно простоял несколько секунд, затем медленно подошёл к самому большому плакату с улыбающейся Мируко, который висел над его кроватью. Он провёл пальцами по его краю, нащупал зазор, и отодвинул его в сторону. За ярким, глянцевым изображением героини скрывалась не стена, а сложная, детализированная схема, тщательно нарисованная на большом листе ватмана. Это была паутина связей, линий и имён, в центре которой находились он и Оомори, а нити расходились ко всем студентам 1-A, их причудам, к учителям UA, к высшим героям ассоциации, и, конечно, к Всемогущему. Рядом с некоторыми именами стояли вопросительные знаки, с другими — пометки о слабостях, привычках, расписании. Казики, про себя, его шёпот был едва слышен в тишине комнаты, его взгляд скользил по схеме, оценивая и анализируя: — Три года... Всего три года, чтобы провернуть самую сложную аферу в истории. Чтобы обмануть самого проницательного и опасного злодея, которого когда-либо знал этот мир. Или умереть пытаясь. Нет. Не умереть. Просто исчезнуть. Снова. Он машинально потянулся к пачке сигарет «Джинн» в кармане, его пальцы уже коснулись целлофана, но он остановился, сжал кулак и убрал руку. Вместо этого он резко развернулся, схватил с полки самый потрёпанный учебник по квантовой физике и снова грузно опустился за стол. Он открыл его на случайной странице и уставился в сложные уравнения, не видя их. Впереди была долгая, беспокойная ночь, полная призраков прошлого и призрачного страха перед будущим. Прошло несколько дней с начала их тайных, опасных занятий. Комната Казики, утопающая в мерче с Мируко, окончательно превратилась в их секретный штаб, в святилище двойной игры. Стол был буквально завален раскрытыми учебниками по квантовой физике, химии и ядерным взаимодействиям, исписанными листами с формулами и блок-схемами. Воздух в комнате был густым и спёртым, насыщенным запахом старой бумаги, напряжения и сладковатого, едкого аромата токсичных сигарет, которые Казики изредка, с отвращением на лице, курил у открытого окна, пытаясь сдержать мучительное распространение кристаллов по своему телу. Оммоори сидела, склонившись над тетрадью, удерживая карандаш между носом и верхней губой, с выражением крайнего, почти комичного напряжения на лице. Её брови были сведены, а язык слегка высунут от усилия. Оммори, с трудом выговаривая сквозь зубы, не роняя карандаш: — Даже это... это простое упражнение на концентрацию... мне даётся с таким трудом... Проблема в том, что мне приходится постоянно... запоминать и просчитывать, что должно произойти с объектом под воздействием моей причуды на фундаментальном уровне. Я не чувствую изменения законов интуитивно... я должна их мысленно представлять, визуализировать и вычислять, как компьютер... Из-за этого... эффект получается гораздо слабее и короче, чем может быть в теории. Это утомительно. Казики с резким, раздражённым движением провёл рукой по лицу, его нервы были натянуты как струны. Кристаллы на его предплечье слегка зашелестели от трения о ткань худи. Казики, его голос прозвучал сдавленно, с редким для него всплеском эмоций: — Я просто не понимаю... Ты невероятно, феноменально тугая в усвоении, прямо как в той... в прошлой жизни! Как ты вообще можешь использовать уже имеющиеся силы, если до сих пор не усвоила базовые принципы, на которых они построены? Квантовая теория поля — это не абстракция, это буквально основа, фундамент твоей причуды! Без этого ты просто слепой скульптор, который пытается лепить в полной темноте! Оммори, сняв карандаш и с силой швырнув его на стол, вспыхнула, в её глазах блеснули обида и злость: — Не у всех же есть такой гениальный, перегруженный знаниями мозг, как у тебя! Мне нужно время, чтобы всё это переварить и прочувствовать, а не просто зазубрить, как робот! Я не могу просто включить это знание, как ты свои кристаллы! Напряжение повисло в воздухе, густое и тяжёлое. Они сидели молча, избегая взглядов друг друга, два полюса одного целого, разделённые годами разного опыта и одной общей, страшной тайной. На следующее утро в классе 1-А царило привычное оживление, но сегодня к нему примешивалось нервное предвкушение. Айзава, всё такой же сонный и закутанный в свой спальный мешок, как огромная, уставшая гусеница, стоял у доски, лениво опираясь на неё. Айзава, своим монотонным, бубнящим голосом, объявил, не повышая тона: — С сегодняшнего дня начинаются практические командные испытания. Финальным этапом будет упражнение «Бой героев и злодеев» — команде героев нужно найти и обезвредить условную бомбу или захватить злодеев, команде злодеев — защитить цель или захватить героев. Но для начала вам всем необходимо получить геройские костюмы. Вы можете заказать их у нашей группы поддержки — ремесленников, либо, если ваша причуда позволяет, создать их самим. Эскизы и пожелания сдать до конца недели. На следующее утро огромная тренировочная площадка UA напоминала пестрый, шумный карнавал или съёмочную площадку фантастического фильма. Все студенты щеголяли в своих первых геройских костюмах, каждый из которых был уникальным и ярко отражал их индивидуальность, причуды и амбиции. Казики и Оомори, следуя своей тактике не привлекать лишнего внимания, не стали выделяться слишком яркими или экстравагантными решениями. Костюм Казики был образцом функционального минимализма и скрытой угрозы: практичная чёрная куртка с синими акцентными полосами и множеством ремней, надетую поверх синего компрессионного жилета. Его руки от плеч до запястий были туго обмотаны коричневыми бинтами, скрывавшими кожу с кристаллами. Чёрные тактические штаны с синими вставками и прочные коричневые ботинки завершали образ. На шее — крупные, массивные компьютерные наушники в чёрно-синем стиле, призванные заглушать внешний шум и, возможно, скрывать коммуникатор. И единственный, но красноречивый штрих — на правом плече он вырастил небольшие, но идеально огранённые алмазные кристаллы, словно эмблему, напоминающую о его истинной силе. Костюм Оомори был более игривым и отражал её попытку совместить милую эстетику с практичностью: на челке красовался ободок с чёрными кошачьими ушками и тремя алыми помпонами. Правая сторона её лица была скрыта изящной белой маской, добавлявшей загадочности. На ней была чёрная объёмная толстовка с белым капюшоном и длинными рукавами в красно-белую полоску, закрывающими ладони — своеобразный намёк на её способность «прикасаться» к законам физики. Коричневый ремень с крупной квадратной пряжкой, чёрные шорты с белыми наколенниками и высокие ботинки с белой подошвой завершали её образ юной, многообещающей героини. Айзава, не обращая внимания на восхищённые возгласы и любопытные взгляды, монотонно начал зачитывать список, распределяя на группы для первых учебных боёв. Казики почувствовал лёгкий укол иронии судьбы, когда услышал своё имя в команде «злодеев» вместе с Иидой, чья принципиальность была легендарной. Оммоори же оказалась в команде «героев» вместе с весёлой и добродушной Ураракой. Они мельком переглянулись через толпу — их тайная война только что обрела новое, осязаемое измерение. Игра началась по-настоящему. Бой происходил в огромном, специально построенном для городских тренировок бетонном здании-лабиринте. Его голые стены эхом отзывались от каждого шага, скрипа дверей и отдалённых голосов команд. Команда злодеев получила задание защищать макет бомбы, установленный на самом верхнем этаже, в просторном помещении, напоминающем офис. Тенья Иида, его двигатели тихо гудели в готовности, отрывисто обратился к Казики, указывая рукой на коридор: — Я займу оборону на главном входе и на лестничных пролётах! Использую свою скорость, чтобы не дать им подняться! Ты защищай саму бомбу! Держи оборону в этой комнате! Казики, молча кивнув, его взгляд был холодным и аналитическим, он уже осматривал помещение, оценивая его с точки зрения тактики и своей причуды: — Не беспокойся. Они не пройдут. Закрепляй позиции. Тем временем, команда героев начала своё продвижение. Оомори и Урарака осторожно крались по нижним этажам, прислушиваясь к каждому звуку. Урарака, прижавшись к бетонной стене, прошептала, её голос дрожал от волнения: — Как думаешь, где они? Ида, наверное, у входа или на лестнице... он такой быстрый. Оммори, закрыв глаза на секунду, чтобы лучше сосредоточиться, ответила тихо и уверенно: — Ида — у лестницы. Я чувствую... вибрации от его двигателей. Они идут снизу-вверх. А Казики... он уже на месте. С бомбой. Он не будет бегать. Он устроит засаду. Он всегда предпочитает защиту и контроль. Они быстро разработали план. Урарака, как более мобильная и непредсказуемая, пошла отвлекать Иду, чтобы завязать с ним манёвренный бой и оттянуть его силы. Оммоори же, используя сумятицу, должна была проскользнуть дальше и пробраться к бомбе. Обойдя место боя Иды и Урараки, Оммоори бесшумно вошла в комнату на верхнем этаже. Казики спокойно стоял рядом с макетом бомбы, его руки были скрещены на груди, а поза выражала полную расслабленность. Он не выглядел готовым к бою, что было пугающе. Оммоори, приняв низкую боевую стойку, её голос прозвучал твёрдо, но в нём слышалась горечь: — Игра окончена, брат. Сдавайся. Мы прекрасно знаем слабости и сильные стороны друг друга. Ты не захочешь причинить мне настоящий вред, а я.... я не дам тебе выиграть так легко. Казики, на его губах появилась тонкая, безрадостная улыбка, его глаза сузились: — Именно поэтому, сестрёнка, ты уже проиграла. Ты вошла в мою ловушку, даже не осознав этого. Вдруг Оммоори почувствовала лёгкое, едва заметное головокружение и лёгкую тошноту. Она покачнулась, инстинктивно опершись о холодную бетонную стену, чтобы не упасть. В ушах зазвенело. Оммоори, с трудом фокусируя расплывающийся взгляд на его фигуре, выдохнула: — Что... что происходит? Что ты сделал? Казики, его голос оставался на удивление спокойным, почти лекторским: — Я постепенно, с момента твоего входа в здание, поднимал концентрацию диоксида углерода в этом конкретном помещении. И, собственно, во всём здании. Оммоори, пытаясь перебороть нарастающую слабость и прояснить сознание, переспросила, медленно соображая: — Что ты... поднял? Диоксид...? Казики, с лёгкой, насмешливой ноткой в голосе, продолжил, делая шаг вперёд: — Если говорить примитивными, доступными словами — углекислый газ, СО2. Ведь моя причуда — «Диоксид» — позволяет создавать и контролировать любые диоксиды, а не только твёрдые кристаллы. Воздух — это тоже смесь газов. Я просто... изменил её состав. Сейчас в этом помещении его концентрация около 8%. Для справки: нормальная — 0.04%. Тебя ждёт классическая картина отравления: сначала лёгкая эйфория и головокружение — хотя, смотрю, это уже началось, — затем тремор, тошнота, учащённое сердцебиение и дыхание... потом потеря сознания и смерть от удушья в течение 20-30 минут, если не убрать причину. Оммоори уже дрожала всем телом, её дыхание стало частым и поверхностным, сердце бешено колотилось в груди, пытаясь компенсировать нехватку кислорода. Она с трудом удерживала сознание. Казики, продолжая своё безжалостное объяснение, сделал ещё один шаг: — Ты, конечно, можешь попытаться его убрать своей причудой. Преобразовать CO2 обратно в кислород. Но я просто буду создавать его быстрее, чем ты сможешь нейтрализовать. Это соревнование на истощение. И, зная твой текущий уровень контроля, ставлю на себя. Хотя... — он сделал паузу для драматизма, — даже если у тебя и получится... я всегда могу пойти другим путём. Создать, скажем, диоксид азота. Он, знаешь ли, обладает удушающим и раздражающим действием. А потом... просто подорвать его, и всё это здание взлетит на воздух к чёртовой матери, пока я буду в безопасности в непробиваемом коконе из диоксида титана и алмаза. Оммоори, с трудом выговаривая слова, её язык заплетался, ухватилась за последнюю соломинку: — Ха... не забывай... об Урараке... она сможет одолеть Иду... по точкам... и мы выиграем по очкам... даже если я здесь паду... Казики, холодно рассмеявшись, развёл руками: — Милая моя сестра. Когда я говорю "в помещении", я несколько кривовато пошутил. Я имел в виду всё здание. От подвала до чердака. Ваша милая Урарака уже, наверное, тоже чувствует себя не очень хорошо и вряд ли способна на что-то, кроме как пытаться не потерять сознание. И даже если она чудом продержится дольше Иды... — он указал большим пальцем на макет бомбы за своей спиной, который теперь был заключён в идеально гладкий, сверкающий прозрачный купол из алмаза, — я уже покрыл "бомбу" монолитным алмазным куполом. Ни она, ни ты не пробьёте его. Так что экономь силы. Сдавайся, и я немедленно уберу весь лишний углекислый газ, вернув состав воздуха к норме. Оммоори, понимая полную безысходность своего положения, с горечью посмотрела на брата. Она едва могла стоять на ногах, её тело предательски подкашивалось. Гордость боролась с инстинктом самосохранения, и инстинкт победил. Оммоори, её голос был хриплым и прерывистым, она едва кивнула: — Ладно... я сдаюсь... Выиграл... твоя... взяла... Казики щёлкнул пальцами, и почти мгновенно тяжёлая, удушающая дымка в голове Оммоори рассеялась. Концентрация газа моментально нормализовалась, будто её и не было. Оммоори сделала глубокий, жадный вдох чистого, холодного воздуха, ощущая, как сила постепенно возвращается в её тело, а мир вокруг перестаёт плыть и кружиться. Она смотрела на брата, и в её взгляде читался не только проигрыш, но и леденящий душу страх перед той безжалостной эффективностью, которую он только что продемонстрировал. В это время в затемнённой наблюдательной комнате, оборудованной десятками мониторов, транслирующих ракурсы с камер всего тренировочного здания, царила гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом аппаратуры. За боем с замиранием сердца следили Айзава, другие студенты, не участвовавшие в текущем матче, и неожиданно появившийся Всемогущий в своей полной, мускулистой форме, чьё могучее тело теперь казалось скованным от увиденного. Всемогущий, его обычно громовой голос сейчас был приглушённым, полным неподдельного ужаса и шока, прошептал, не отрывая широко раскрытых глаз от экрана, где Казики хладнокровно объяснял сестре механизм её отравления: — Он... он манипулирует самим составом воздуха... на молекулярном уровне... Буквально создаёт из ничего удушающие газы... Это... это же... Айзава, стоявший рядом, его руки были глубоко засунуты в карманы спального мешка, отозвался мрачным, безэмоциональным голосом, но в его словах звучала тревога: — И при этом анализирует ситуацию, прогнозирует действия противника и применяет силу с хирургической точностью, исходя из тактической целесообразности, а не слепой ярости. Лучше некоторых опытных профи с лицензией. Этот мальчик... он не просто опасен. Он — идеальное, прецизионное оружие. Кем бы он ни был, его готовили не для детских игр. Лицо Всемогущего выражало сложную, мучительную смесь чистого ужаса и невольного, профессионального восхищения. Он видел, насколько блестяще и эффективно Казики использовал свою причуду, превратив всё здание в гигантскую газовую камеру, но также с леденящей душой ясностью понимал, насколько катастрофически разрушительной и неконтролируемой такая сила может быть в неправильных, злонамеренных руках. Мысли о сестре, о её горе, о пропавшем племяннике проносились в его голове, сталкиваясь с жуткой реальностью. Всемогущий, наклонившись к Айзаве, тихо, так что слышал только он, его голос был напряжённым: — Его причуда... её проявления, её фундаментальная природа... она до боли похожа на ту, что был у... у него в начале. Та же способность перестраивать материю... Айзава, не меняясь в лице, мрачно кивнул, его красные глаза сузились: — Да. Но если та была сфокусирована на взятии и накоплении, то эта... она в разы более универсальна, системна и, как следствие, потенциально опаснее. Он не забирает. Он изменяет. И, судя по всему, ему для этого даже не нужен физический контакт в привычном понимании. Воздух вокруг нас — уже его оружие. Когда Казики и обессиленная Оомори вышли из тренировочной зоны, на них обрушилась не просто тишина — на них смотрели с совершенно новым, острым чувством. Прежнее любопытство сменилось настоящим, первобытным страхом и глубочайшим, вымученным уважением. Они видели не просто угрюмого парня с странной причудой — они видели силу, способную тихо, незримо и неотвратимо убить их всех, даже не прикоснувшись ни к кому. Оммори, пошатываясь, тихо, так чтобы слышал только брат, её голос дрожал от остаточной слабости и осознания: — Ты... ты мог действительно убить меня там... Ты всё просчитал... до секунды... Казики, не глядя на нее, глядя прямо перед собой на своих одноклассников, ответил так же тихо, его голос был плоским и безжизненным, как инструкция: — Но не стал. И это твой главный урок на сегодня. Настоящие, целеустремлённые злодеи не будут устраивать театральных монологов и давать тебе шанс сдаться. Они используют любую возможность, любую слабость. И моральные принципы — самая большая слабость героя. Они обменялись короткими, понимающими взглядами — взглядами сообщников по несчастью, связанных кровью и страшной тайной. Их тайная война только начиналась, и сегодняшний учебный бой был первым настоящим сражением в долгой, сложной и смертельно опасной игре, ставкой в которой были не очки, а их жизни и будущее всего геройского общества. Близнецы Судьбы: Разбор полётов После завершения учебного боя напряжённая, неловкая тишина, как тяжёлое одеяло, повисла в наблюдательной комнате. Студенты класса 1-A переглядывались, перешёптывались, но не решались нарушить тяжёлое молчание, последовавшее за леденящей душу демонстрацией способностей Казики. Воздух был густым от невысказанных вопросов и страха. Айзава мрачно, не отрываясь, смотрел на замершие на экранах записи, а Всемогущий стоял неподвижно, как скала, его мускулистая форма в свете мониторов казалась особенно внушительной и, в то же время, скованной скрытым напряжением. Айзава, не отводя взгляда от экрана, где застыла фигура Казики, произнёс своё имя ровным, не терпящим возражений тоном: — Казики. Ко мне. И к директору. Немедленно. Казики, стоявший чуть поодаль от всех, лишь молча, без тени эмоций на лице, кивнул. Он не выглядел ни испуганным, ни возбуждённым, ни гордым — лишь отстранённо-послушным. Он безмолвно проследовал за своим классным руководителем по длинным, безлюдным в этот час коридорам UA, которые казались особенно длинными, безмолвными и зловещими. Кабинет директора Незу поражал своим уникальным сочетанием старомодной элегантности и передовой технологичности. Высокие книжные полки из тёмного красного дерева, доверху забитые фолиантами, соседствовали с голографическими дисплеями, на которых в реальном времени отображались витальные показатели и данные об успеваемости всех студентов академии. В воздухе витал тонкий аромат дорогой политуры и озон от работающей аппаратуры. За массивным, резным дубовым столом сидел сам директор, Незу, с невозмутимым видом попивая ароматный чай из изящной фарфоровой чашки. Рядом, подобно грозным стражам, стояли Айзава, наконец выбравшийся из своего спального мешка, но выглядевший от этого ещё более усталым, и Всемогущий в своей полной, могучей геройской форме, их лица выражали глубокую, неподдельную серьезную озабоченность. Незу, поставив чашку на блюдце с тихим звоном, обратился к Казики вежливым, но с явным намёком на стальную твердость в голосе: — Молодой человек, присаживайтесь, пожалуйста. Мы должны обсудить ваши... изобретательные, но крайне тревожные методы во время сегодняшнего учебного упражнения. Такое применение причуды выходит далеко за рамки допустимого на тренировках и вызывает серьёзные вопросы о безопасности ваших одноклассников и вашем собственном понимании границ дозволенного. Директор смотрел на него поверх очков, и в его взгляде читался не гнев, но глубокая озабоченность и готовность к самому серьёзному разговору. Воздух в кабинете сгустился, предвещая бурю. Казики молча, с отточенной, почти военной выправкой занял предложенное кресло, сохраняя идеальную, не по годам собранную осанку. Его руки лежали на коленях ладонями вниз, и только едва заметное, ритмичное постукивание указательного пальца по коленной чашечке выдавало колоссальное внутреннее напряжение, кипящее под маской абсолютного спокойствия. Всемогущий, его обычно громовой, вселяющий надежду голос сейчас звучал непривычно сурово, с оттенком отеческого беспокойства, смешанного с ужасом: — Сын мой, то, что ты продемонстрировал сегодня... эта манипуляция самим составом воздуха... это крайне, неслыханно опасно! Ты мог серьёзно, непоправимо навредить Оомори! Лишить её сознания, вызвать долгосрочные последствия для здоровья! Мы здесь, чтобы учиться контролировать силу, а не применять её как орудие пыток! Айзава, не двигаясь с места, мрачно добавил, его красные глаза, наконец, оторвались от экрана и уставились на Казики, словно пытаясь просверлить его насквозь: — Такое применение причуды выходит далеко за рамки допустимого в учебном бою. Это демонстрация силы, направленной на тотальное подавление и контроль. Это ближе к методам... самых расчётливых и опасных злодеев. Тех, кого мы призваны останавливать. Казики медленно, не спеша поднял взгляд. Его голубые глаза, холодные, ясные и невероятно старые для его возраста, встретились сначала с пронизывающим взглядом Айзавы, затем перешли на полное смешанных эмоций лицо Всемогущего, и наконец остановились на непроницаемом лице директора Незу. Казики, его голос был на удивление спокоен, ровен и азмеренный, каждый звук взвешен и обдуман: — Позвольте мне прояснить несколько моментов, поскольку вы, судя по всему, интерпретировали мои действия как безрассудную агрессию. Во-первых, — он начал перечислять по пунктам, как на лекции, — я прекрасно, до миллиграмма, знаю летальную и сублетальную дозировку для различных соединений. Концентрация в 8% диоксида углерода вызывает выраженный дискомфорт, головокружение и тахикардию, но не представляет смертельной опасности для здорового человека при кратковременном, контролируемом воздействии в течение 5-7 минут. Я вёл внутренний отсчёт. Никакого реального риска для жизни или долгосрочного здоровья Оомори не было. Он сделал небольшую, театральную паузу, давая своим холодным, точным словам усвоиться, позволив им повиснуть в воздухе, тяжелыми и неоспоримыми. Казики, продолжая в том же методичном тоне: — Во-вторых, прошу вас, представьте на мгновение гипотетическую ситуацию. Реальный, целеустремлённый злодей с аналогичной или схожей причудой появляется в густонаселённом торговом центре или на стадионе. Он не будет устраивать шоу. Он тихо, в течение минуты, поднимет концентрацию до 20-25%. Его жертвы при одном-двух вздохах потеряют сознание, а через пять-семь минут наступит смерть от удушья, без всякого шума, взрывов и разрушений. Разве не в наших общих интересах, чтобы будущие герои знали о существовании такой тихой, невидимой угрозы и были психологически и тактически готовы к ней? Чтобы они не растерялись и знали, как действовать, столкнувшись с подобным? Мои действия сегодня — это не акт жестокости. Это наглядное, жёсткое, но необходимое учебное пособие. Незу внимательно наблюдал за юношей, не проронив ни слова. Его блестящие, похожие на бусины глаза казались особенно проницательными, они, казалось, сканировали не только слова, но и самые потаённые мысли Казики. Казики, теперь его взгляд был обращен прямо на Всемогущего: — В-третьих, господин Всемогущий... она вам, очевидно, не рассказала, но мы уже несколько вечеров подряд проводим время вместе после занятий. Я помогаю ей осваивать теоретическую базу — квантовую механику, ядерную физику, химию — всё, что необходимо для глубокого понимания и точного контроля её собственной, крайне сложной причуды. — Он снова сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти неуловимая усталость. — Но вынужден констатировать: она ооооочень туго, крайне медленно воспринимает фундаментальные научные концепции. Ей не хватает базовых знаний, а без них её сила останется грубым и опасным инструментом. Всемогущий выглядел искренне удивлённым и озадаченным. Он повернулся к Айзаве, ища подтверждения или объяснения, но тот лишь едва заметно, почти имперцептивно пожал плечами, его лицо оставалось каменным. Казики, теперь обращаясь напрямую к Айзаве, его голос приобрёл лёгкий, почти издевательский оттенок: — В-четвёртых, учитель Айзава... я прекрасно заметил, что вы с момента моего входа в кабинет не отводите от меня свой взгляд, держа вашу причуду наготове, чтобы в любой момент отклють мою. Это разумная и предсказуемая мера предосторожности. Но позвольте обратить ваше внимание на одно "но". — Он демонстративно, медленным жестом коснулся своего массивного наушника. — Я, как вы и рекомендовали, на первых порах обошёлся подручными средствами для костюма. Но в нём нет ничего лишнего. Всё продумано для различных нештатных ситуаций. Он снял наушник и положил его на стол перед ошеломлёнными взрослыми. Казики, указывая на детали: — Например, один из этих наушников — это не просто аксессуар. Это замаскированная широкополосная рация с шифрованием. А второй — это компактный, но высокоэффективный химический фильтр, способный очищать воздух от большинства известных токсинов в течение примерно пяти минут, чего должно хватить для выхода из зоны поражения. Кристаллы на плече — это не украшение. Они острее хирургического скальпеля и могут быть использованы в ближнем бою или как инструмент. И каждый ремень, каждая нашивка имеет утилитарное значение. Я не играю в героя. Я готовлюсь к войне. Всемогущий, его голос дрогнул от изумления и растущей, странной гордости: — Мальчик мой... ты... ты пытаешься учить мою племянницу? Добровольно? Казики, кивая с лёгкой, сухой иронией в голосе: — Да. Это часть некое... неформального соглашения между нами. Но, как я уже говорил, процесс идёт крайне тяжело. Как в плане усвоения материала для неё, так и в плане терпения для меня. Незу, до сих пор сохранявший молчание, медленно налил себе ещё чаю из изящного термоса. Его лицо выражало глубокую, сосредоточенную задумчивость. Он сделал небольшой, церемонный глоток, прежде чем заговорить, и его голос был тихим, но обладал невероятной весомостью. Незу, спокойно и размеренно: — Молодой человек, вы абсолютно правы в каждом из озвученных вами пунктов. Ваша тактическая оценка ситуации, понимание потенциальных угроз и возможностей вашей причуды, а также уровень вашей подготовки... это не просто впечатляет. Это беспрецедентно для вашего возраста. Вы мыслите, как стратег, а не как солдат. Он поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим, почти церемониальным звонком, который прозвучал невероятно громко в напряжённой тишине кабинета. Незу, его голос сохранял спокойную, вежливую интонацию, но в ней теперь явно читалась стальная воля: — Однако, молодой человек, я настоятельно надеюсь, что в следующий раз, прежде чем применять столь... радикальные учебные методы, вы заранее поставите в известность своего куратора или меня лично. Это позволит нам не испытывать излишнего беспокойства за жизнь и здоровье других студентов и, что более важно, убережёт вас от возможных суровых административных последствий, вплоть до немедленного исключения и постановки на специальный учёт в Агентстве Героев как лица с повышенной и плохо контролируемой угрозой. Директор внимательно, не моргая, посмотрел на Казики, и в его взгляде-бусинках читалось не только предупреждение, но и тень неподдельного, глубокого уважения к его интеллекту и хладнокровию. Незу, слегка склонив голову набок, продолжил, и в его словах прозвучало редкое для него признание собственной оплошности: — Хотя, должен признать, в сложившейся ситуации есть и наша вина. Наша ошибка в оценке. Ведь вы во время вступительных испытаний чётко обозначили, что ваша причуда позволяет вам создавать и манипулировать диоксидами. А в этот класс соединений, как вы мастерски продемонстрировали, входят далеко не только твёрдые кристаллы, но и газы, и летучие вещества. Наша команда допустила просчёт, не полностью оценив весь спектр и многогранность ваших способностей. Они оказались значительно сложнее, опаснее и универсальнее, чем мы изначально предполагали. Он сделал небольшую, нарочитую паузу, давая своим словам проникнуть в сознание присутствующих, позволив Всемогущему и Айзаве осознать всю глубину упущения. Незу, сделав заключительный глоток чая, объявил своим мягким, но не допускающим возражений тоном: — Можете возвращаться к занятиям. И, Казики... — он специально сделал ещё одну паузу, чтобы подчеркнуть важность следующей фразы, — пожалуйста, продолжайте помогать мисс Тошинори с изучением точных наук. Ваши уникальные знания и ваш... специфический педагогический подход могут оказаться бесценными для её развития и обретения истинного контроля над её собственной, не менее сложной силой. Вы можете стать тем катализатором, который поможет ей раскрыть её потрясающий потенциал. Казики молча, без единого слова, кивнул. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Он поднялся с кресла с той же идеальной, отточенной осанкой и направился к выходу. Его спина была прямой, походка — уверенной и бесшумной. Казалось, слова директора не произвели на него ни малейшего впечатления. Но когда тяжёлая дубовая дверь кабинета закрылась за ним, отсекая его от взглядов трёх самых могущественных людей в академии, с ним произошла мгновенная перемена. Он на мгновение прислонился спиной к холодной стене коридора, зажмурился, и только теперь его руки, спрятанные в карманах, слегка задрожали от колоссального нервного напряжения, которое он сдерживал все эти долгие минуты. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь заглушить адреналин, пульсирующий в висках. Он прекрасно понимал, что только что прошёл по лезвию бритвы. В кабинете позади него воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь размеренным, гулким тиканьем маятника старинных напольных часов в углу, отсчитывающих секунды тяжёлого раздумья. Всемогущий, первым нарушив молчание, его голос звучал сбивчиво и полный смятения: — Незу, вы действительно считаете, что мы должны позволить ему... что его методы... Незу, мягко, но властно подняв лапу, остановил его: — Тактически и стратегически он абсолютно прав в каждой своей оценке. И его глубина понимания химии, физики и тактики боя поражает и даже пугает для его возраста. Это уровень не студента, а ведущего военного стратега или учёного с мировым именем. — Директор помолчал, его блестящие глаза сузились. — Но... Он повернулся и посмотрел на закрытую дверь, словно мог видеть сквозь неё силуэт удаляющегося юноши. Незу, его голос стал тише и задумчивее: — В нем есть что-то такое, что глубоко беспокоит меня. Такая пугающая точность, такое ледяное, абсолютно расчетливое мышление, полное отсутствие эмоций в стрессовой ситуации... Это не просто нетипично для подростка, даже для гения. Это... неестественно. Это считывается как продукт жёсткой, целенаправленной и очень специфической тренировки, которая выжгла из него всё лишнее, оставив только чистый функционал. В нём нет огня молодости, есть только холодный расчёт зрелого, много повидавшего человека. Айзава, не меняя своей мрачной позы, произнёс голосом, в котором звучала привычная усталость, смешанная с обострившейся бдительностью: — Я усилю за ним наблюдение. Неявное. Его причуда сама по себе представляет уровень национальной угрозы. Но именно его методы, его образ мышления... они опаснее любой силы. Он не просто силён. Он непредсказуемо рационален. Всемогущий, в его голосе звучала тревога, смешанная с слабой надеждой: — Но он же помогает Оомори... вы сами слышали? Он учит её, проводит с ней время... Разве это не говорит о том, что в нём есть что-то хорошее? Незу, медленно кивая, его взгляд оставался серьёзным: — Да. И это — единственная причина, единственная ниточка, связывающая его с чем-то, что мы можем понять и принять, почему я дал ему этот шанс и не стал применять крайние меры. Но будьте предельно осторожны, Тошинори. — Голос директора стал почти шепотом, но от этого он приобрёл ещё больший вес. — Помните: незаурядный, необузданный ум, гениальность, направленная в тёмное русло, может быть в тысячу раз опаснее любой, даже самой разрушительной причуды. Он — как чистое лезвие. Может стать лучшим инструментом... или причиной самой ужасной катастрофы. Тем временем Казики уже выровнял дыхание и шёл по длинному, пустынному коридору обратно к классу. Его лицо снова стало идеальной маской безразличия, все следы волнения были тщательно скрыты. Но за этим спокойным фасадом его ум работал с бешеной скоростью, анализируя каждую секунду встречи, каждую фразу, каждый намёк в глазах директора. Строились новые планы, просчитывались варианты на несколько шагов вперёд, оценивались риски и потенциальные уязвимости. Он понимал, что его допустили в самое логово героев, но доверия не получил. Наоборот, подозрения только возросли. Игра в кошки-мышки с самим директором UA и Символом Мира только что перешла на новый, невероятно опасный уровень. И с каждым шагом по полированному полу он погружался в неё всё глубже, чувствуя, как тяжесть этой двойной жизни сжимает его плечи всё сильнее. Он был пешкой, которая решила сыграть против всех королей сразу. И ставки были выше некуда. Близнецы Судьбы: Цена силы Коридоры UA после занятий были наполнены живым, неумолкающим шумом и кипучей энергией студентов, спешащих в общежития, на дополнительные тренировки или просто домой. Солнечный свет, уже мягкий и золотистый, падал из высоких арочных окон, создавая длинные, искажённые тени на идеально отполированном каменном полу. Стены, украшенные портретами великих героев прошлого, казалось, с молчаливым одобрением и строгостью наблюдали за новым поколением, ещё не подозревающим, какая тяжесть лежит на плечах одного из них. Казики шёл по оживлённому коридору с обычной для него сдержанной, почти надменной уверенностью, его шаги были точными, размеренными и бесшумными. Он старался слиться с толпой, стать невидимым, но его угрюмая аура заставляла некоторых одноклассников невольно сторониться его. Но внезапно, без всякого предупреждения, его тело содрогнулось от острой, пронзающей, знакомой до ужаса боли в груди, словно кто-то вогнал ему между рёбер раскалённый клинок. Воздух вокруг словно стал густым, тяжёлым и вязким, как сироп. Каждое дыхание давалось с огромным трудом, сопровождаясь хриплым, свистящим звуком где-то глубоко внутри. Сердце бешено колотилось, пытаясь протолкнуть кровь через сужающиеся сосуды. Казики, про себя, с трудом переводя дыхание, его мысли путались от нарастающей паники: — Чёрт... не сейчас... только не сейчас... Опять эти проклятые побочные эффекты... Слишком много использовал причуду сегодня... на тесте и потом на том совещании... Переборщил... Он резко, почти пошатнувшись, прислонился к прохладной каменной стене, пытаясь скрыть свою внезапную слабость от проходящих мимо студентов. Его лицо побелело, на лбу выступили капли холодного пота. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, но это не помогало. Затем он почувствовал другое, ещё более знакомое и отвратительное ощущение — лёгкое, но неумолимое покалывание, похожее на движение множества иголок под кожей на его предплечье и груди. Предвестник. Начиналась кристаллизация. Паника, холодная, безжалостная и иррациональная, начала подступать к горлу. Ему срочно, сию секунду нужно было уединение. Он резко оттолкнулся от стены, почти не видя ничего перед собой, и почти побежал, согнувшись, к ближайшей двери туалета — это оказался женский, но ему было всё равно. Он не мог дойти до своего. Быстрым, отточенным движением руки, скрытой в кармане, он сконцентрировался на датчике дыма в коридоре, мгновенно кристаллизовав его микрочип, обеспечение тишины и отсутствия тревоги. Войдя в пустующую комнату, он влетел в первую же кабинку, захлопнув за собой дверь на щеколду. Его руки дрожали так сильно, что он с трудом расстегнул куртку. Дыхание стало частым и поверхностным. Он с дрожью вытащил из внутреннего кармана помятую пачку сигарет «Джинн». Одну он зажал в зубах, другую — в резерв. Зажигалка сработала с третьей попытки. Казики, бормоча себе под нос, его голос срывался на хриплый шёпот: — Только бы никто не зашёл... ради всего святого, только бы никто не зашёл сейчас... Первая затяжка была горькой, обжигающей и тошнотворной. Он закашлялся, сгибаясь пополам, слёзы выступили на глазах. Но почти сразу же, словно по волшебству, он почувствовал, как чудовищное напряжение в груди, сжимавшее его словно тиски, начало ослабевать. Острая боль отступила, сменившись тупой, но терпимой ломотой. Дышать стало чуть легче. Он сделал ещё одну глубокую, отчаянную затяжку, почти не делая перерыва, затем одну за другой докурил первую сигарету и сразу же, дрожащими пальцами, прикурил вторую, откашливаясь и с отвращением сплёвывая мерзкий, химический привкус, заполнявший его рот. Казики, с тихим, полным ненависти к себе и миру отвращением, прошипел: — Как же я ненавижу этот вкус... этот запах... эту слабость... но выбора нет... другого выбора у меня никогда и не было... Он стоял, прислонившись лбом к прохладной перегородке, вдыхая ядовитый дым, который был его единственным спасением от мучительного превращения в хрустальную статую. Через несколько минут дрожь постепенно утихла, дыхание выровнялось. Боль отступила, оставив после себя лишь привычную, гнетущую усталость и чувство глубочайшей унизительности. Когда он, наконец, вышел из туалета, стараясь придать своему лицу привычное каменное, безразличное выражение, он почти столкнулся с Оомори. Она стояла неподвижно, прислонившись к стене напротив, словно поджидала его. Её золотистые, широко раскрытые глаза смотрели на него не с осуждением, а с такой глубокой, острой смесью беспокойства и понимания, что ему стало физически больно. Оммори, тихо, сделав шаг ближе, её голос был безмолвным шепотом, полным тревоги: — Казики... Она обнюхала воздух, и её красивое лицо исказилось от неприятия и огорчения, почувствовав сладковато-горький, ядовитый запах, который всё ещё витал вокруг него. Но в её глазах не было и тени презрения — только жалость, страх за него и какое-то новое, взрослое понимание всей глубины его трагедии. Оммори, ещё тише, почти беззвучно, чтобы никто не услышал, сказала: — Опять? Снова эти... эти палочки? Иди в медпункт. Сейчас же. Скажешь, что на тренировке что-то загорелось, надышался дымом. Я всё услышу, подойду и отмажу тебя перед Айзавой. Скажу, что мы были вместе и это был несчастный случай. Казики хотел возразить, отругать её, сделать своё обычное колкое, отстранённое замечание, отгородиться стеной, но слова застряли у него в горле комом. Он был слишком измотан, слишком опустошён этой ежедневной борьбой с собственным телом. Он просто молча, с трудом кивнул, опустив голову, слишком уставший для какого-либо сопротивления. В этот момент он был не опасным агентом, а просто измученным мальчиком. Казики, его голос прозвучал хрипло и сдавленно, он не смотрел на нее: — Спасибо... В медпункте пахло стерильной чистотой, антисептиком и успокаивающим ароматом целебных трав. Recovery Girl, маленькая и сморщенная, подняла на него свои проницательные, умные глаза из-за стола, когда он вошёл, стараясь выпрямиться и выглядеть нормально. Recovery Girl, прищурившись, её взгляд, казалось, видел его насквозь, до самой больной души: — И что на этот раз привело ко мне молодого человека? Опять "несчастный случай" на тренировке? Казики, стараясь говорить ровно и убедительно, уставился в точку на стене позади неё: — Да... на площадке B... что-то загорелось... проводка, наверное... Я был рядом... надышался дымом. Кашель, головокружение. Recovery Girl внимательно, не отрываясь, посмотрела на него. Он почувствовал, как под её старческим, но невероятно острым взглядом его жалкая, детская ложь становится абсолютно прозрачной и беспомощной. Она видела не просто последствия вдыхания дыма. Она видела следы хронического отравления, напряжение в мышцах, лёгкий тремор в руках и ту самую, хорошо скрываемую боль в глубине его глаз. Но она, как мудрый врач, понимала, что некоторые раны не лечатся простым поцелуем. Она лишь тихо, с лёгкой грустью покачала головой и указала на одну из свободных коек. Recovery Girl, её голос смягчился: — Ладно. Отдыхайте здесь час. И в следующий раз, молодой человек, будьте осторожнее. — Она сделала паузу и добавила уже совсем тихо, но так, что он услышал каждое слово: — Некоторые яды... они копятся в организме. И моя причуда бессильна против них. Рано или поздно счёт придётся предъявить. Через пару дней, после напряжённых тренировок и урока, который вёл сам Всемогущий (что вызвало всеобщий восторг), в классе 1-А царила непринуждённая, оживлённая атмосфера. Солнечный свет, тёплый и яркий, заливал просторный, современный учебный класс, играя бликами на аккуратно расставленных партах из светлого дерева и отражаясь от матовых поверхностей голографических проекторов и интерактивных досок. Воздух был наполнен гулом голосов, смехом и лёгким утомлением после продуктивного дня. Студенты, расслабившись, оживлённо обсуждали последнюю тему — предстоящие выборы старосты класса. Айзава, выглядевший особенно сонным и закутавшийся в свой спальный мешок прямо за учительским столом, с видимым усилием поднялся с своего места. Его присутствие внезапно привлекло всеобщее внимание, и гул постепенно стих. Айзава, своим монотонным, лишённым всякого энтузиазма голосом, объявил, лениво обводя класс взглядом: — Ладно, хватит болтать. Сегодня по плану — выборы старосты. Процедура простая: анонимное голосование, один голос от каждого. Пишите на бумажках фамилию того, кто, по вашему мнению, должен вести за собой этот сброд. Решайте быстро, у меня нет целого дня. Бумажки были розданы, заполнены под тихий шепот обсуждений и собраны обратно. Айзава с тем же безразличным видом быстрыми движениями пересчитал их, пробормотав что-то себе под нос. Когда он поднял голову, чтобы объявить результаты, в классе повисло напряжённое, удивлённое молчание. Даже он выглядел слегка озадаченным. Айзава, оглашая результат, его голос на мгновение дрогнул от лёгкого недоверия: — По итогам подсчёта... большинством голосов... Тенто Казики. Эффект был мгновенным и оглушительным. Все взгляды, полные изумления, любопытства и непонимания, устремились на Казики, который сидел на своём месте у окна, сохраняя идеальное, каменное, невозмутимое выражение лица. Но внутри него всё перевернулось и закрутилось в водовороте шока, паники и полнейшего недоумения. Его холодный, расчётливый ум, привыкший анализировать и предсказывать, дал сбой. Это был худший из возможных сценариев, последняя вещь, которую он вообще мог ожидать. Казики, про себя, его мысли неслись со скоростью света, анализируя, отрицая, ища подвох: — Что? Что?! Зачем? Кто?.. Это ловушка? Это насмешка? Я же... я не для этого здесь! Я должен быть тенью, серой мышью, никем! Староста — это лидер, это публичная фигура, это тот, на кого смотрят! Это полный провал всей моей конспирации! Кто вообще проголосовал за меня? За угрюмого, необщительного типа, который только тем и занимается, что всех презирает?! Он медленно, будто против своей воли, поднялся, чувствуя на себе тяжёлый, неотрывный вес двадцати пар глаз. Его собственный взгляд, холодный и аналитический, скользнул по лицам одноклассников — он искал подсказки, намёки. Он видел любопытство у одних, искреннее ожидание — у других, и к своему ужасу, даже откровенное восхищение и поддержку на некоторых лицах, включая сияющую, одобрительную улыбку Оммори. Это было хуже, чем враждебность. Казики, обращаясь к классу, его голос, обычно такой ровный, впервые звучал слегка сдавленно, он выбирал каждое слово с величайшей осторожностью: — Я.... я ценю оказанное вами доверие. Это неожиданно и.... почётно. Но я вынужден отказаться. Я не могу принять эту должность. В классе пронёсся удивлённый, громкий шёпот. Брови Айзавы поползли вверх. Казики, почувствовав необходимость срочно исправить ситуацию, продолжил, и его голос приобрёл необычную для него твёрдость и убеждённость, словно он отталкивался от заранее подготовленного тезиса. Казики, сделав шаг вперёд, чтобы его лучше было слышно: — Причина проста: есть человек, который идеально, на мой взгляд, создан для этой роли. Тот, кто знает устав UA и правила внутреннего распорядка лучше, чем любой из нас, включая, возможно, некоторых учителей. — В классе повисла напряжённая тишина, все замерли в ожидании. — Кто ответственен, серьёзен, принципиален и по-настоящему, искренне заботится о порядке, дисциплине и благополучии этого класса. Он повернулся и прямо указал на Иду, который сидел, выпрямившись как струна, его руки были механически подняты в характерном, чётком жесте, а глаза за стёклами очков округлились от предвкушения. Казики, глядя прямо на него, закончил: — Тенья Ида. Я считаю, что именно он должен быть нашим старостой. Он — воплощение тех качеств, которые необходимы для этой должности. И я официально передаю ему свои полномочия, если, конечно, класс согласится с моим предложением. Наступила мгновенная, оглушительная тишина, которая затем сменилась взрывом одобрительных возгласов, аплодисментов и облегчённого смеха. Решение оказалось настолько логичным и справедливым, что все сразу же его поддержали. Киришима, enthusiastically, ударив кулаком по ладони: — Да! Вот это по-настоящему мужской поступок! Уступить место более достойному! Урарака, smiling и кивая: — Казики-кун прав! Ида и правда всегда всё знает о правилах и всегда готов помочь! Ашидо, подпрыгивая на месте от восторга: — О да! Отличная идея! Ида будет самым лучшим старостой! Ида покраснел, как помидор, его глаза за стеклами очков расширились от неожиданности, смущения и глубочайшей, неподдельной благодарности. Он встал, выпрямился так, что казалось, он вот-вот взлетит к потолку от переполнявших его эмоций. Ида, его голос дрожал от волнения и чувства долга, его руки отрывисто махали в воздухе: — Я... я не знаю, что сказать... я глубоко тронут вашим доверием, Казики-кун, и поддержкой класса! Это огромная честь и ответственность! Я обещаю, что приложу все свои силы, чтобы оправдать ваши ожидания и вести наш класс к новым высотам успеха и дисциплины! Казики молча кивнул в ответ и опустился на своё место, чувствуя, как волна паники отступает, сменяясь леденящим удовлетворением. Кризис был предотвращён. Он оставался в тени, переложив груз внимания на того, кто действительно его жаждал. Его миссия была спасена. Он украдкой посмотрел на Оммори и поймал её взгляд — в её глазах читалась не только радость за Иду, но и тёплое, одобрительное понимание его поступка. В этот момент он почувствовал нечто странное — крошечную искорку чего-то, что было похоже на правильный поступок. Но он тут же погасил её, напомнив себе, кто он и какую роль должен играть. Айзава наблюдал за всей сценой со своей привычной, сонной невозмутимостью, но в уголках его рта дрогнула лёгкая, почти незаметная улыбка одобрения. Он видел не просто отказ от должности — он видел стратегический ход и неожиданную зрелость. Айзава, кивнув, его голос прозвучал чуть менее монотонно, чем обычно: — Что ж, решение принято и, надо признать, вполне разумное. Ида — староста. Поздравляю. Только смотри не подведите меня бумажной волокитой и излишним рвением. После занятий, когда класс начал расходиться, наполняя коридор гомоном и смехом, Оомори пробилась через толпу и подошла к Казики, который уже собирал свои вещи, явно торопясь уйти. Оммори, тихо, наклонившись к нему, чтобы другие не услышали, спросила: — Почему ты отказался? Было же столько голосов... Ты бы мог... мог стать настоящим лидером. Они бы тебя послушались. Казики, резко перебив её, его голос снова стал ледяным и отстранённым, маска снова была на месте: — Абсолютно нет. Мне нельзя привлекать лишнее, ненужное внимание. Быть на виду — это худшее, что могло со мной случиться. Ида идеален для этой роли — он кристально честен, прямолинеен как рельс и до смешного предсказуем. Его легко читать и, при необходимости, направлять. А я.... — он резко оборвал себя и посмотрел на свои руки, на едва заметные, но зловещие бугорки кристаллов под тонкой кожей на запястьях, — мне нужно оставаться в тени. Быть призраком. Это необходимо. Для твоей безопасности. Для моей. Для всех нас. Оммоори молча кивнула, в её глазах читалось не огорчение, а глубокое понимание скрытого смысла его слов. Их взгляды встретились на мгновение — короткое, но невероятно насыщенное молчание, в котором читалось взаимное понимание того сложного, опасного пути, который им предстояло пройти вместе — пути, вымощенного ложью, секретами, страхом и смутной, хрупкой надеждой на то, что в конце концов правда сможет восторжествовать. Через неделю после выборов старосты, настроение в классе 1-A было приподнятым и оживлённым. Их ждало не обычное занятие в классе, а выездное упражнение. Автобус привёз их к подножию грандиозного куполообразного здания, чьи сверкающие на солнце стены уходили высоко в небо. Это был Тренировочный центр по спасению людей, известный как USJ (Unforeseen Simulation Joint - Непредвиденный, Имитационный, Совместный). Его архитектура напоминала гигантский космический корабль или стадион будущего, но все знали, что внутри скрывается нечто гораздо более впечатляющее и масштабное. Их встретила Тринадцатая, её голос звучал мягко, но уверенно, доносясь через геройский костюм с космическим дизайном: — Добро пожаловать в USJ, будущие герои! Здесь вы сможете отработать спасение людей в максимально приближенных к реальности условиях различных стихийных бедствий! Контролируемая среда позволит вам ошибаться и учиться без риска для жизни! Рядом, излучая непререкаемую уверенность и силу, стоял Всемогущий в своей полной, могучей форме. Его знаменитая улыбка сияла, как всегда, но его глаза, скрытые от большинства, внимательно и быстро сканировали огромное пространство центра, отрабатывая многолетнюю привычку героя — всегда быть настороже. Всемогущий, своим громовым, ободряющим голосом, возвестил: — Не волнуйтесь, молодые герои! Я буду рядом, чтобы наблюдать за вашими успехами и... Он не договорил. Воздух в центре USJ внезапно стал тяжёлым, густым, заряженным статическим электричеством. В самом центре главной площадки, прямо перед ними, пространство с тихим, зловещим шипением начало искривляться, образуя огромное тёмное, вихревое облако. Из его пульсирующей глубины один за другим, как демоны из преисподней, стали вышагивать десятки мрачных, угрожающих фигур. А за ними, с театральной медлительностью, появился Томура Шигараки, его сухая, нервная рука с четырьмя пальцами судорожно почесывала шею, оставляя кровавые полосы. Шигараки, его голос, полный ненависти и истерии, звучал как скрежет битого стекла по металлу: — Где он... Где этот лживый кумир? Где Всемогущий? Мы пришли сюда, чтобы убить его. Развеять миф. И никто не уйдёт с этого праздника жизни. Казики, стоявший чуть позади всех, замер в немом, абсолютном шоке. Его кровь похолодела в жилах, а глаза расширились от чистого, животного ужаса и непонимания. Его ум, всегда всё просчитывающий, отказывался верить в происходящее. Это не по плану! Это чистейшее безумие! ВЗО ничего не говорил о нападении на USJ! Он бы никогда не санкционировал такой рискованный, беспорядочный шаг! Казики, про себя, его внутренний монолог был полон паники и ярости: — Что они, с ума сошли? Что они делают? Это не входило в планы! Это идиотизм! Они идут наперекор прямой воле ВЗО! Они губят всё! Айзава среагировал мгновенно, с рывком натянув свои защитные очки и активировав свою причуду. Его глаза засветились красным, а волосы встали дыбом. Айзава, резко, отрывисто крикнул студентам, его голос впервые зазвучал не сонно, а как стальной клинок: — Назад! Немедленно отступайте к выходу! Группируйтесь! Это не учения! Но было уже поздно. Курогири, стоявший за спиной Шигараки, безмолвно поднял руку. Его телоподобный портал расширился, и по всему USJ, словно чёрные язвы, стали раскрываться другие порталы. Пространство исказилось, и студентов начало хаотично раскидывать, затягивая в разные концы гигантского комплекса. Казики почувствовал, как реальность вокруг него расползается, его тело сдавило невидимым прессом. Через мгновение его выбросило на каменистый грунт, засыпало мелкой пылью. Он откашлялся и поднял голову. Он оказался в Зоне Оползней. Рядом, поднимаясь на ноги, были Оомори, Тсую Асуи и ещё несколько студентов. В это время Ида, используя свою невероятную скорость Реципрокал Бёрст, сумел как молния увернуться от щупалец тьмы и помчался к главному выходу, его двигатели ревели от напряжения. Ида, крича своим одноклассникам на бегу, его голос сорвался от адреналина: — Держитесь! Я приведу подмогу! Я вернусь с героями! Продержитесь! А в центре зала разворачивалась настоящая трагедия. Айзава, оставшись один на один с Шигараки, Ному и десятками злодеев, вступил в бой. Его движения были молниеносными, шарф захватывал одного противника за другим, обездвиживая их. Но их было слишком много. А Ному... Ному была живой горой мышц и ярости, нечувствительной к его причуде. Айзава дрался как демон, но с каждой секундой кольцо вокруг него сжималось, а его собственное дыхание становилось всё тяжелее. Он был учителем, защищающим своих учеников, и он знал, что проигрывает этот бой. Шигараки, наблюдая, как его Ному методично ломает защиту Айзавы, издал надтреснутый, полный сарказма смешок: — Какой трогательный, героический учитель... Бросается на амбразуру ради своих птенчиков. Жаль, что это совершенно бесполезно. Сила против числа... а моё число куда сильнее. Ному, как разъярённый зверь, двинулся вперёд с пугающей скоростью, не оставляя времени на реакцию. Айзава, уже измотанный, попытался увернуться, но один из щупальцеобразных ударов всё же достиг цели. Раздался глухой, кошмарный хруст, и Айзава почувствовал, как что-то в его локте ломается с невыносимой болью. Он с подавленным стоном рухнул на одно колено, тёмная кровь заливала его лицо из рассечённой брови, смешиваясь с пылью и потом. Его шарф, порванный в клочья, безжизненно лежал рядом. Тем временем в разных, изолированных зонах USJ студенты, отрезанные друг от друга, проявляли невероятную волю к победе и поразительный командную работу. В Водной зоне Тодороки, сохраняя ледяное спокойствие, одним мощным движением ступни заморозил всю огромную территорию вместе с десятками злодеев, пытавшихся подобраться к нему и Цую. Ледяной пейзаж, вспененные волны, превращённые в искрящиеся скульптуры, и замерзшие в немых криках фигуры противников представляли собой картину невероятной красоты и сокрушительной мощи. В Зоне Горного Пожара, где воздух дрожал от жара и копоти, Момо, Кьёка и Дэнки координировали атаку с хладнокровием veteranов. Момо, сконцентрировавшись, создала из спины большое, блестящее изоляционное покрывало: — Дэнки, сейчас! Прямо в центр группы! Дэнки, собрав весь свой заряд, выпустил ослепительно-яркий, сокрушительный разряд: — Получите! 1.3 миллиона вольт! Индукция! Пока злодеи корчились от конвульсий, Кьёка, втыкая свои аураджекы в раскалённую землю, усилила эффект до предела: — А теперь поспите немного! Громкая Симфония! Их слаженная работа мгновенно обездвижила и вывела из строя целый отряд. Казики и Оомори, оказавшись в Зоне Оползней, среди грубых скал и сыпучих склонов, инстинктивно встали спиной к спине. На них медленно, с угрожающими ухмылками, надвигались трое крепких злодеев с явно силовыми причудами. Оммори, её голос дрожал, но не от страха, а от адреналина, её пальцы сжались в кулаки: — Что нам делать? Их трое! Казики, его голос внезапно стал низким, холодным и невероятно собранным, в нём зазвучали знакомые команды стратега: — Работаем в тандеме. Я создаю кристаллические барьеры и ловушки, ты точечно меняешь законы физики вокруг них — гравитацию, трение, прочность. Действуй по моим командам. Точно. Они начали действовать в идеальной синхронизации, как будто тренировались вместе годами. Казики резким движением руки возвёл из земли острый частокол из дымчатого кварца, отрезав одному из злодеев путь. Оммоори тут же коснулась кристаллов, и их поверхность стала абсолютно гладкой, не оставляя возможности зацепиться. Другой злодей попытался пробить щит кулаком, но Казики мгновенно изменил структуру материала, сделав его упругой, вязкой сетью, которая захлестнула конечность. Казики, не отрывая взгляда от противников, крикнул сестре: — Сейчас! Под ними! Полное отмена трения! Оммоори тут же сконцентрировалась. Воздух под ногами нападавших задрожал, и все трое с удивлёнными возгласами поскользнулись, как на идеальном льду, и рухнули в кучу. Этого мгновения хватило. Казики взметнул руку, и из земли с грохотом выросли прозрачные, сверкающие кристаллические клетки, прочно заключив в них злодеев. Шигараки, наблюдая с центральной площадки за провалом своего плана и видя, как его людей методично нейтрализуют студенты, впал в настоящую ярость. Его почёсывание шеи стало яростным, кровавым. — Если не получается убить самого Всемогущего... я заставлю его страдать! Убью его учеников! Его друга! На его глазах! Он с ненавистью направился к полуживому, истекающему кровью Айзаве, протянув свою смертоносную руку. И в этот критический, казалось бы, безнадёжный момент, главные двери USJ с оглушительным, сокрушительным грохотом распахнулись, не выдержав удара. В проёме, залитый светом снаружи, стоял Всемогущий. Его фигура казалась огромной, а голос гремел по всему комплексу, наполняя его гневом и силой: — НЕ СМЕЙТЕ ПРИКАСАТЬСЯ К МОИМ УЧЕНИКАМ! ТЕПЕРЬ ВАША ОЧЕРЕДЬ БОЯТЬСЯ! Он ворвался в бой подобно урагану. Его движения были стремительными, мощными, каждый удар отправлял в нокаут по несколько злодеев сразу. Это была демонстрация чистой, абсолютной силы. Но те, кто знал его лучше всего — особенно Казики и Оомори — могли заметить крошечные, но красноречивые детали: как его могучее тело уже начало выделять лёгкий, едва заметный пар, как его знаменитая улыбка стала более напряжённой, а дыхание — чуть более частым. Зловещие признаки приближающегося лимита времени. Злодеи были быстро побеждены, обращены в бегство или захвачены. Но победа далась— слишком дорогой ценой. Айзава и Тринадцатая лежали без сознания, тяжело раненные, и требовали срочной медицинской помощи. В тот же вечер, вернувшись в свою тихую, заставленную мерчем с Мируко квартиру, Казики с дрожащими от ярости руками активировал сложное, зашифрованное устройство связи. На экране возникла тёмная, статичная фигура. Казики, его голос, обычно такой холодный, сейчас шипел от неконтролируемой ярости, он почти кричал в микрофон: — КАКОГО ЧЁРТА ШИГАРАКИ ВЫТВОРЯЕТ? ЭТО БЫЛО ЧИСТЕЙШЕЕ САМОУБИЙСТВО! ОН ИДЁТ НАПЕРЕКОР ВСЕМ НАШИМ ДОЛГОСРОЧНЫМ ПЛАНАМ! ЕСЛИ БЫ ОМОРИ ХОТЬ НА СЕКУНДУ ПЕРЕСТАЛА СЕБЯ КОНТРОЛИРОВАТЬ И ОТМЕНИЛА СИЛЬНОЕ ЯДЕРНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ХОТЯ БЫ В РАДИУСЕ ПЯТИ МЕТРОВ — ОТ ВСЕХ НАС НЕ ОСТАЛОСЬ БЫ ДАЖЕ ПЫЛИ! ОН НЕДООЦЕНИВАЕТ ЕЁ СИЛУ, И ЭТА САМОНАДЕЯННОСТЬ — СМЕРТЕЛЬНАЯ ОШИБКА ДЛЯ ВСЕХ НАС! ОН ОПАСНЫЙ ДЛЯ ОБЩЕГО ДЕЛА ШУТ! Голос ВЗО в ответе был на удивление спокойным, measured, но в его ледяной ровности слышалась бездонная глубина: — Томурой... движут сиюминутные эмоции. Он жаждет славы и крови, а не стратегических побед. Но... ты прав. Его безрассудные действия требуют немедленной коррекции и жёсткой дисциплины. Продолжай наблюдение. Сообщай о любых его отклонениях от курса. Его роль может быть... пересмотрена. Ваша миссия остаётся в приоритете. Не подведите меня. Связь прервалась. Казики откинулся на спинку кресла, его грудь тяжело вздымалась. Он понимал — игра стала ещё сложнее. Враги были не только по ту сторону баррикады, но и в его же собственном лагере. На следующее утро в классе 1-A царила гнетущая, звенящая тишиной атмосфера, разительно отличающаяся от привычного хаоса и болтовни. Воздух был тяжелым, наполненным невысказанными мыслями и воспоминаниями о вчерашнем кошмаре. Студенты, всего несколько дней назад бывшие восторженными абитуриентами, теперь смотрели на мир другими глазами — глазами, видевшими настоящую тень зла. Они пережили не учения, а реальную битву, где на кону стояли их жизни. Парты стояли ровно, как и прежде, но за ними сидели уже другие люди. Кто-то бессмысленно водил пальцем по столешнице, повторяя движения своего приёма, кто-то напряжённо смотрел в окно, как бы ожидая новой атаки. Даже Бакуго не шумел, а угрюмо уставился в пространство перед собой, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Общая травма сплела между ними невидимые нити понимания. Они больше не были просто одноклассниками; они были сослуживцами, прошедшими одно боевое крещение. Эйджектор, казалось, был единственным, кто сохранял видимость нормальности, но и его обычная улыбка был немного натянут, а глаза, скрытые за затемнёнными очками, внимательно сканировали аудиторию, отмечая состояние каждого ученика. После окончания уроков это всеобщее напряжение не рассеялось, а лишь сменило форму. Студенты нехотя и без обычной суеты собирали вещи. Именно тогда Всемогущий в своей тощей, исхудалой форме — мистер Йиги — мягко коснулся плеча Оомори и жестом пригласил её пройти в пустой коридор. Он облокотился о стену, и его тщедушная фигура казалась особенно хрупкой на фоне огромного окна, заливающего всё пространство вечерним солнцем. — Ты была очень храбра вчера, Оомори, — начал он, и его голос, тихий и хриплый, звучал с необычайной мягкостью. — Твоя реакция, твое желание защитить товарищей… это качества настоящего героя. Но именно поэтому я должен сказать тебе следующее: тебе нужно учиться лучше контролировать свою силу. То, что ты можешь делать… это не просто ещё одна причуда. Это одновременно и великий дар, и страшное проклятие. Сила такого уровня, оставшись без узды, может принести не только спасение, но и невообразимые разрушения. Я не сомневаюсь в твоём сердце, я сомневаюсь в нашей общей способности обуздать то, что внутри тебя. Оомори слушала, не поднимая глаз, обнимая себя за локти. Она всё ещё чувствовала на кончиках пальцев то жгучее, неконтролируемое излучение, которое едва не вырвалось у неё на волю в разгаре паники. — Я понимаю, мистер Йиги, — тихо ответила она, наконец посмотрев на него. В её глазах читалась не детская обида, а взрослая, суровая решимость. — После вчерашнего… я всё поняла. Я буду тренироваться усерднее. Я не позволю этому контролировать меня. Тошинори Йиги кивнул, и в его голубых глазах мелькнула тень глубокой печали. Он огляделся, убедился, что вокруг никого нет, и понизил голос до едва слышного шёпота, превращающегося в серьёзное предупреждение. — И ещё кое-что… Это не для чужих ушей. Тот человек… Шигараки. Его слова, его одержимость уничтожением всего, что я создал… Она кажется мне слишком личной. У меня есть основания полагать, что он может быть связан с моим прошлым. С тем, от чего я бежал много лет назад. Я пока не знаю, как, но будь осторожна. Если он проявит к тебе особый интерес, это не будет случайностью. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. Оомори лишь молча кивнула, понимая, что битва в USJ была не концом, а лишь началом чего-то гораздо более масштабного и мрачного. С этого дня учеба в U.A. приняла новый, более серьёзный и целенаправленный оборот. Теперь лекции по праву героев и тактике воспринимались не как скучная теория, а как руководство к выживанию. Ида Тенья, чья рационализация и преданность правилам лишь укрепились после того, как он почувствовал свою беспомощность, официально вступил в должность старосты и с удвоенным рвением взялся за организацию класса. Оомори и Казики, которых пережитое сдружило ещё сильнее, стали проводить вместе ещё больше времени, разрываясь между библиотекой и тренировочными площадками. Их союз был основан не на пустой болтовне, а на взаимном уважении и общем грузе ответственности. Однажды вечером они сидели в библиотеке за грудой учебников. Оомори, с выражением глубочайшего отчаяния на лице, уставилась в сложные схемы квантовой физики, пытаясь понять, как это связано с модуляцией энергетических импульсов её причуды. — Я никогда не думала, что быть героем так сложно, — с тонной искреннего страдания в голосе прошептала она, потирая виски. — Я готова была к физическим тренировкам, к синякам и ушибам… но не к этому. Интегралы, квантовые поля, термодинамика… Иногда мне кажется, что проще было бы сразиться с Ному ещё раз. Казики, который с спокойной концентрацией изучал диаграмму молекулярных связей, отвлёкся от своего занятия. Его взгляд упал на его собственные руки, где крошечные, почти невидимые кристаллики начинали медленно формироваться и таять в такт его дыханию, реагируя на его настроение. — Сила всегда требует цены. — произнёс он задумчиво, его голос был ровным, но в нём слышалась бездонная глубина. — Физическая, умственная, эмоциональная… Главное — быть готовым её заплатить. Знания — это просто другая форма валюты. Ты платишь временем и усилиями сейчас, чтобы позже не пришлось платить чужой жизнью. Моя причуда… она питается моей собственной энергией, моей выносливостью. Каждый кристалл — это кусочек меня. Твоя, как я понимаю, требует иного — абсолютного понимания самой себя. Они обменялись понимающими, без единой улыбки взглядами. В этом молчаливом диалоге было всё: признание страха, принятие тяжести своего пути и решимость идти по нему до конца. Битва в USJ стала для них настоящим поворотным моментом — моментом, когда детские мечты о славе столкнулись с суровой взрослой реальностью долга. Они поняли, что их путь будет гораздо сложнее, темнее и опаснее, чем они могли себе представить. Но в этом осознании родилась и новая сила — сила общности. Они были готовы идти по этому пути вместе, поддерживая друг друга в этом мире, где грань между героями и злодеями была тоньше, чем казалось. Через несколько дней после инцидента в USJ это ощущение напряжённости не исчезло, а лишь впиталось в стены академии, стало её частью. Студенты U.A. ходили по коридорам с более серьёзными, сосредоточенными лицами, а учителя были насторожены как никогда. Бдительность службы безопасности была повышена до максимума. Именно в такой обстановке, вечером, после официальных занятий, Казики и Оомори по негласной договорённости встретились в заброшенном тренировочном зале G на самой окраине кампуса. Это место, которое они случайно обнаружили неделю назад, стало их своеобразным тайным убежищем, штабом для отработки того, что они не решались показывать на общих занятиях. Зал был огромным, полутемным и пыльным. Воздух был неподвижным и густым, пахнущим озоном от старых генераторов, пылью и холодным металлом. Несколько треснувших аварийных фонарей отбрасывали на стены длинные, искажённые тени, а пол был испещрён следами многочисленных давних тренировок — сколами, трещинами и причудливыми опалинами. Они притащили сюда несколько матов для борьбы и свалили их в углу, создав импровизированное укрытие, островок мягкости в этом царстве бетона и стали. Сидя на этих матах, прижавшись спинами к прохладной стене, они чувствовали себя в безопасности. — Ты чувствуешь это? — нарушил тишину Казики, его голос гулко отозвался в пустом зале. — Это напряжение. Оно не снаружи. Оно внутри всех нас. Как заряженная частица, готовая разрядиться. — Как я могу не чувствовать, — вздохнула Оомори, обхватывая колени руками. — Каждый взгляд украдкой, каждая громко хлопнувшая дверь заставляет вздрагивать. Я стараюсь сосредоточиться на учёбе, но эти глаза… глаза того Ному… они мне снятся. Она замолчала, а потом добавила ещё тише: — И слова мистера Йиги… о связи Шигараки с его прошлым. Что это могло бы значить? Казики помолчал, размышляя. На его ладони медленно вырастал маленький, идеально огранённый кристалл, переливаясь в тусклом свете. — Не знаю. Но это объясняет ярость Шигараки. Это была не просто злоба бандита. Это была ненависть. Личная, выстраданная. Такая ненависть — самый опасный двигатель в мире. Она не знает ни страха, ни границ. — Значит, это только начало, да? — спросила Оомори, и в её голосе прозвучала не трусость, а усталое принятие неизбежного. — Да, — твёрдо ответил Казики, сжимая кулак, и кристалл с тихим хрустом рассыпался в сверкающую пыль. — Именно поэтому мы здесь. Не чтобы прятаться. А чтобы готовиться. Они показали нам свои карты. Теперь наша очередь учиться играть лучше них. Он встал и протянул ей руку. Его глаза в полумраке горели твёрдой решимостью. — Давай отрабатывать. Не ту силу, что что разрушает стены. А ту, что защищает друзей. Сосредоточься. Не на страхе. А на мне. На моём голосе. Я буду якорем. Не дам тебе потерять контроль. Оомори посмотрела на его протянутую руку, затем на его лицо. И медленно, кивнув, приняла его руку. В этом заброшенном зале, в самом сердце надвигающейся бури, они начали свою настоящую тренировку. Не для оценок или похвалы. А для будущей битвы, которую они оба знали — уже шла. Тишина в заброшенном тренировочном зале была густой и почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным стуком дождя по металлической крыше где-то высоко над головой. В полумраке, освещенные лишь призрачным светом аварийных фонарей, Оомори и Казики сидели на сдвинутых матах, словно на единственном островке безопасности в мире, который внезапно стал слишком большим и слишком опасным. После долгого молчания Оомори, обняв колени и прижавшись к прохладной стене, тихо спросила голосом, в котором смешались страх и любопытство: — Как ты думаешь, почему он так поступил? Шигараки... Почему он пошёл против плана? Тот, кто стоит за ним... ВЗО... Вряд ли он одобрил бы такое откровенное и рискованное нападение на школу. Это же чистейшее безумие. Казики сидел, скрестив ноги, его взгляд был устремлен в пустоту. Пальцы нервно, почти машинально перебирали потрепанный край мата. На его правой руке, лежавшей на колене, крошечные кристаллы то возникали, то рассыпались в пыль, слабо мерцая в такт его дыханию, как неверные звезды в мрачной пещере. Он медленно повернул голову, и на его губах на мгновение застыла горькая, безрадостная усмешка. — Томурой движут не расчет, а эмоции. Слепая, всепоглощающая ненависть. Ярость, которую он даже не пытается контролировать. Он видит в Всемогущем причину всех своих бед, источник каждой боли, которую он когда-либо чувствовал. ВЗО… он лишь использует эту ненависть, как топливо для своей машины. Но даже у него не всегда получается управлять этим огнем. Он разжигает пламя, но не всегда может предсказать, в какую сторону ветер отнесет искры. Он замолчал, его взгляд снова ускользнул в темноту, за пределы их убежища, словно он видел там что-то, недоступное глазу Оомори. — После инцидента… я вышел на связь. Доложил о происшествии. ВЗО был… крайне недоволен. Его голос был холоден, как лёд. Он говорил, что Томура «действовал опрометчиво и преждевременно», «подверг риску стратегически важные активы», «спугнул добычу». Стандартные упрёки. Но… Казики сделал паузу, и его голос стал ещё тише, ещё более проницательным. — Но я видел его глаза на мониторе. Вернее, то, что было на месте глаз. В них не было настоящего гнева. Было… одобрение. Любопытство. Он не просто тестировал оборону U.A., учителей и Всемогущего. Он тестировал самого Томурy. Проверял, насколько тот осмелел, насколько его ненависть перевешивает инстинкт самосохранения и способность к послушанию. Это был стресс-тест для своего же оружия. Оомори содрогнулась, представив этого загадочного манипулятора, который с такой же легкостью жертвует своими пешками, как и вражескими фигурами. — И что… что будет теперь? Он накажет его? — выдохнула она. Казики медленно покачал головой, и его кристаллы на мгновение вспыхнули ярче. — Нет. Ничего подобного. Он даст ему ещё один шанс… но теперь под более жёстким контролем и присмотром. Для нас это значит лишь одно: следующие атаки будут не спонтанными вспышками ярости. Они будут лучше продуманы, лучше спланированы и куда более опасны. Игрушки убрали в коробку, но ненадолго. Достанут — и будут играть куда аккуратнее. Они снова погрузились в тишину, каждый переваривая мрачные перспективы будущего. За окном дождь усиливался, его монотонный стук превращался в настойчивый барабанный бой, отгоняющий зловещие мысли и в то же время нагоняющий тоску. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Оомори снова нарушила молчание, на этот раз её голос звучал неуверенно и мягко, касаясь чего-то глубоко личного. — А как… Казики, как ты всё-таки полюбил её? Мируко? Я видела твою комнату… все эти плакаты, фигурки, вырезки из журналов… Это же не просто увлечение фаната, правда? За этим кроется что-то большее. Казики вздрогнул, словно её вопрос был не голосом, а прикосновением к открытой ране. Его обычная холодная маска на мгновение треснула, смахнутая волной старой, неизлечимой боли. Его поза изменилась, плечи ссутулились. Когда он заговорил, его голос стал тихим, почти шёпотом, едва слышным под аккомпанемент дождя. — Это было… после моего первого убийства. Героя. Он замолчал, сглотнув ком, внезапно вставший в горле. Его пальцы непроизвольно впились в мат, оставляя на нем лунки от ногтей. — Мне было одиннадцать. Задание было простым: «проверить мои способности в полевых условиях». Оценить потенциал. Цель — герой третьего ранга, «Вихрь». Его причуда позволяла ему генерировать и контролировать потоки воздуха. Я… я сделал это. Быстро. Эффективно. Но в последний момент он выпустил сконцентрированный разряд электричества, который шёл вдоль созданного им воздушного канала… Я получил сильный разряд. Сердце остановилось на несколько секунд. Он механически потер ладонью грудь, прямо над сердцем, как будто старая боль жила там, под кожей, и никогда по-настоящему не уходила. — Я едва мог двигаться. Шёл проливной дождь, похожий на этот. Я дополз до какого-то грязного переулка, спрятался за мусорными баками. Дрожал от холода, от шока, от боли. Вся одежда промокла насквозь. Я думал, что умру там, в этой луже, как бездомный щенок. И мне было всё равно. Его голос дрогнул, и он на мгновение закрыл глаза, снова становясь тем одиннадцатилетним мальчиком, замерзающим в темноте. — А потом… она появилась. Возвращалась с ночного патрулирования. Усталая. Увидела это… это жалкое, дрожащее существо в переулке. Она не испугалась, не отвернулась, не прошла мимо. Она… подошла. Спросила, всё ли со мной в порядке. А потом, не дожидаясь ответа, просто подхватила меня на руки и отнесла к себе домой. В его голосе, впервые за весь вечер, появились нотки тепла, искренности и какой-то детской беззащитности. Оомори замерла, боясь спугнуть этот миг откровения. — Она вымыла меня, отпаивала горячим чаем, накормила… Говорила со мной тихим, спокойным голосом. Не как с оружием, не как с угрозой. Как… как мать. Она не задавала лишних вопросов, не требовала объяснений… она просто заботилась. И в тот момент, глядя на неё… я впервые почувствовал что-то кроме холода, страха и боли. Я понял, что могу быть кем-то ещё. Не просто инструментом. А человеком. Она показала мне эту возможность. Она стала… моим идеалом. Тем, ради чего стоит становиться лучше. Он умолк, исчерпав себя. В тишине зала снова воцарился только звук дождя, но теперь он звучал не как угроза, а как очищение. У Оомори на глаза навернулись слезы. Она смотрела на него, этого сильного, сломленного и такого одинокого мальчика, и её сердце сжималось от боли. — И поэтому ты… поэтому ты собираешь всё с её изображением, — прошептала она. — Это не фанатизм. Это… напоминание. — Да, — тихо подтвердил Казики, кивнув. — Напоминание о том, что есть герои, которые действительно спасают. Не для славы, не для денег. А потому, что не могут пройти мимо. Не все они плохие. Она — живое доказательство этого. Она — мой якорь. Они снова сидели в молчании, но теперь оно было другим — более глубоким, полным понимания и доверия. Через несколько минут Оомори, собравшись с духом, задала следующий вопрос, её голос дрожал от опасениея — от страха и предчувствия. — Казики… а как ты узнал? Про… сигареты? Про то, что они помогают сдерживать кристаллизацию? Лицо Казики снова стало мрачным, тень вернулась в его глаза. Он потянулся к карману своих потертых штанов, достал помятую пачку без названия, повертел её в длинных пальцах, но закуривать не стал, словно не желая осквернять атмосферу их разговора едким дымом. — Это была… моя шестая миссия, — начал он, и его голос снова стал монотонным, отстраненным, будто он рассказывал не о себе, а о постороннем человеке. — Цель — героиня с причудой контроля над растениями. «Дриада». Она была… невероятно сильной. Её лозы проходили сквозь каменные стены, а споры парализовали нервную систему. Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое. — Я победил. В конце концов. Но она успела хорошенько меня потрепать. Одна из её лиан пронзила меня насквозь здесь, — он ткнул пальцем в бок. — Я истекал кровью. Кристаллизовал рану на ходу… но это было как пытаться заткнуть пробоину в лодке пальцем. Кристаллы росли, пытаясь остановить кровотечение, но вместе с ними уходили и мои силы. Я едва дополз до какого-то глухого переулка… думал, что это конец. Второй раз в жизни. Его пальцы сжали пачку так сильно, что целлофан хрустнул. — И тогда… появился он. Какой-то оборванец. Тощий, грязный, от него разило дешёвым алкоголем и потом. Увидел меня, сидящего в луже моей же крови… и просто протянул одну из этих сигарет. Без слов. Я тогда подумал… «А почему бы и нет? Хуже уже не будет». Я закурил… затянулся. Горло перехватило от гадости, я закашлялся. Но через несколько минут… острая, разрывающая боль внутри начала отступать. Становиться тупой и далекой. И… кристаллы вокруг раны перестали распространяться. Их рост замер. Казики издал короткий, сухой и безрадостный звук, похожий на лай. — Позже, когда я более-менее пришёл в себя, я нашёл того парня. В соседнем подвале. И… убедил его рассказать, где он взял эти сигареты. Он бормотал что-то про «особый товар» для «особых клиентов». Я прошел по цепочке. Оказалось, их производит дочерняя компания «Джинн Корпорейшн»… та самая, что работает на самые тёмные нужды ВЗО. Они создали их специально для контроля над «нестабильными» причудами… и тестировали на уличных отбросах, на тех, кого никто не будет искать. Мы были для них идеальными подопытными кроликами. Оомори смотрела на него с ужасом и жгучим состраданием, её руки сами потянулись к нему. — И ты с тех пор… все эти годы… — она не могла даже договорить. — Да, — голос Казики был плоским, полным бездонной усталости. — Каждый день. Каждый час. Это выбор между медленной, но верной смертью от моей же причуды, которая однажды кристаллизует меня изнутри полностью… и медленной, но верной смертью от этого яда. Цена выживания. Плата за то, чтобы оставаться функционирующим. Чтобы быть полезным инструментом. Он поднял голову, и его глаза, полные неизбывной тоски и гнева, встретились с её глазами, полными слёз. — Вот почему я должен остановить его. ВЗО. Не только чтобы спасти других от этого кошмара… но, и чтобы самому наконец освободиться. Чтобы однажды… может быть… вздохнуть по-настоящему свободно. Больше она не могла сдерживаться. С рыданием Оомори бросилась к нему и обняла так сильно, как будто силой своих рук могла защитить его от всего мира, от боли, от яда, от его собственного тела. Казики сначала замер от неожиданности, его тело напряглось, но затем, через мгновение, медленно, почти нерешительно, он обнял её в ответ, позволив себе на минуту эту слабость, это человеческое тепло. — Мы найдём способ, — шептала она, уткнувшись лицом в его плечо, и её слова тонули в стуке дождя. — Я клянусь. Мы найдём способ вылечить тебя. Мы спасём тебя. Мы сделаем это вместе. За окном ливень достиг своего апогея, обрушиваясь на крышу потоками воды, стуча по ней, как будто в такт их двум сердцам, бьются как один в полутьме заброшенного зала. Двое потерянных детей, сломленных системой, разлучённых злом, но вновь соединённых хрупкой нитью доверия и сострадания, сидели, держась друг за друга — два одиноких островка света в сгущающейся тьме, давая друг другу клятву, которая была сильнее любого зла. Ночь опустилась на кампус U.A., как бархатный полог, окрашивая небо в глубокие, насыщенные фиолетово-синие тона. Луна, полная и холодная, висела в безоблачном небе, словно отполированный серебряный диск, отбрасывая призрачный свет на безлюдные тренировочные площадки. Длинные, искаженные тени от макетов зданий и препятствий тянущиеся по земле, как темные цепкие пальцы. Воздух, еще не остывший после жаркого дня, был прохладным и свежим, он пах скошенной травой, влажной землей и едва уловимым, знакомым запахом озона — следом интенсивных дневных тренировок, выжженной энергии причуд. Казики и Оомори сидели на краю одной из таких площадок, их ноги свисали с высокого бетонного бортика, отделявшего зону боя от остального мира. Они только что закончили изнурительную двухчасовую сессию. Оомори отрабатывала точность и скорость развертывания своего силового поля, пытаясь создавать не просто сплошные барьеры, а сложные, фрагментированные щиты. Казики, в свою очередь, выступал в роли тактика и живого манекена, анализируя каждое её движение, давая сухие, точные замечания и отражая случайные энергетические всплески мелкими, быстро формирующимися кристаллами. Тишину ночи нарушало лишь их ровное, еще немного учащенное дыхание. Оомори, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, неожиданно нарушила молчание. Её голос прозвучал немного глухо, но любопытство в нем явно перевешивало усталость. — Кстати, просто из чистого любопытства... — начала она, глядя на луну, а не на него. — Я давно уже заметила, как чертовски легко ты находишь общий язык с девушками в классе. Откуда у тебя такой... опыт? С Момо, с Цую, даже с Джирой — они все такие крутые и уверенные в себе, а парни вокруг них так тужат, что слова связать не могут. А ты... подходишь, говоришь что-то тихое, и они улыбаются. В чём секрет, о великий соблазнитель? Казики, который как раз делал глоток воды, замер на мгновение. Пластиковая бутылка в его руке хрустнула. Он медленно опустил её, его пальцы непроизвольно сжали шершавый край бетонного бортика. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая смешанные эмоции — мимолетное удивление, легкая неловкость и что-то глубинное, о чем он предпочитал не говорить. — Ну, как тебе сказать... — он начал, и в его голосе послышалась несвойственная ему неуверенность. — У меня действительно был... разный опыт общения с девушками. Очень разный. Помнишь ту сумасшедшую злодейку, Химико Тогу? Так вот... в каком-то смысле, именно она меня всему этому и «обучала». Начиная от базовых основ взаимодействия... и заканчивая вещами гораздо более... практическими. Оомори замерла на секунду. Её мозг, уставший от формул и тактики, с трудом обрабатывал эту информацию. Затем её глаза расширились от неожиданности, брови поползли под прямыми углами к волосам, а губы дрогнули. Следом она разразилась громким, искренним, почти истерическим смехом. Её смех, громкий и заразительный, эхом разносился по пустынной тренировочной площадке, грубо и радостно нарушая торжественную ночную тишину. — Что?! Что?! ЧТООО?! — она кричала сквозь смех, катаясь по бетону и держась за живот. — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Наконец-то! Наконец-то и с тобой это случилось! А то в той, прошлой жизни ты так и ходил вечным «одиночкой», ворча на всех подряд! Но признаться, в таком-то возрасте... это конечно жесть, далеко не каждый может таким «похвастаться»! Казики смотрел на неё сначала с легким раздражением, скрестив руки на груди. Но вид её абсолютно беззащитной, детской радости был настолько заразителен, что вскоре и он не выдержал — защитная стена дала трещину, уголки его губ предательски дрогнули, и он тихо, сдержанно рассмеялся в ответ, качая головой. — Ха-ха-ха, очень смешно. — произнес он с притворной суровостью. — Но, по крайней мере, у меня хотя бы кто-то есть. Вернее, был. В отличие от некоторых. У тебя ведь даже в той жизни ничего не вышло с той твоей подругой-спортсменкой... как её... Женя? А сейчас, я смотрю, к тебе и вовсе боятся подойти ближе чем на десять метров. Слишком уж грозная аура — племянница Самого Всемогущего. Прямо скажем, не каждый рискнет. Оомори мгновенно перестала смеяться. Её лицо вытянулось, приняв обиженное выражение, и она с горячностью швырнула в него пустую пластиковую бутылку, которая глухо стукнулась о его плечо. — Эй! Это нечестно! — воскликнула она, но в её голосе не было настоящего гнева. — Я просто... сейчас очень сосредоточена на учебе и тренировках! У меня нет на это времени! И вообще... Она замолчала, её взгляд снова стал задумчивым, потерянным в лунных бликах на бетоне. Луна освещала её лицо, подсвечивая смесь эмоций — от легкой, наигранной обиды до глубокой, искренней задумчивости. — А какая она... Тога? — тихо, почти шепотом, спросила Оомори. — Я только слышала обрывки, читала отчёты. Говорят, она довольно... опасная. Нестабильная. Казики вздохнул, и его взгляд снова стал отрешенным, устремленным куда-то в прошлое, в тени за пределами освещенной площадки. Где-то вдали, в роще, окружавшей кампус, прокричала сова, её одинокий голос лишь подчеркнул звенящую тишину. — Она... сложная. Как, наверное, и все мы, кто оказался по ту сторону баррикад, — начал он, тщательно подбирая слова. — Одни называют её психопаткой, одержимой маниакальной страстью..., и они не совсем неправы. В её любви есть что-то удушающее, всепоглощающее и.... кровавое. Но с другой стороны... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Она была одной из немногих, кто в том мире относился ко мне... не как к инструменту, а как к человеку. Конечно, в её собственном, искаженном понимании. Она считала меня «понравившимся». Омолори слушала, завороженная, забыв о своей бутылке с водой. Её собственные проблемы с общением, с боязнью подойти первой, внезапно показались такими мелкими и незначительными по сравнению с тем лабиринтом боли и странной заботы, через который прошел её брат. — И чему же она тебя учила? Помимо... «того самого»? — мягко уточнила она, боясь сломать хрупкую нить его откровения. — Она учила меня читать людей, — голос Казики стал ровнее, как если бы он читал лекцию. — Не просто слушать слова, а видеть. Язык тела, микровыражения, блеск в глазах, когда человек говорит о том, что ему действительно дорого, или зажим в плечах, когда он лжёт. Она учила меня находить слабости. Не для того, чтобы всегда использовать их во зло. Иногда — чтобы понять, как предложить помощь, что сказать для поддержки. Она твердила, что героини — не богини на пьедестале, а самые обычные люди, со своими страхами, мечтами и желаниями. И что самое опасное оружие — не самая мощная причуда, а самое чуткое сердце, которое понимает эти желания. Он замолчал, и его лицо снова стало серьёзным, почти мрачным. — Но это было... странно и пугающе. Потому что иногда, в середине какого-нибудь урока по интерпретации жестов, я ловил на себе её взгляд. И в её глазах была не просто одержимость... а настоящая, первобытная жажда. Не только крови, но и поглощения. Стать частью того, кто ей нравится. В такие моменты становилось по-настоящему, леденяще душу страшно. Омолори содрогнулась. Она посмотрела на своего брата — такого сильного, такого неуязвимого на вид — и вдруг снова увидела в нем того самого потерянного, одиннадцатилетнего мальчика, замерзающего в грязном переулке, мальчика, которого когда-то спасла Мируко. — Прости... — прошептала она так тихо, что это было почти неслышно. — Прости, что тебе пришлось через всё это пройти. Казики лишь пожал плечами, сделав вид, что это пустяк, но в глубине его глаз, на мгновение пойманных лунным светом, читалась искренняя благодарность за её понимание. — Не извиняйся. Этот опыт, каким бы извращенным он ни был, сделал меня тем, кто я есть сейчас. И, как ни парадоксально, — он с лёгкой усмешкой покачал головой, — некоторые из этих уроков действительно помогают мне здесь. Особенно когда я вижу, как краснеет и путается Дэнки, пытаясь тебе комплимент сделать, или как заносит Фумикаге, когда ты просто спрашиваешь его о домашнем задании. Омолори фыркнула, и на её щеках выступил румянец. Она сгоряча швырнула в него первое, что попалось под руку — на этот раз маленький, округлый камушек. — Прекрати меня смущать! — воскликнула она, но в её голосе звучала улыбка. — Я просто... не знаю, как со всем этим справиться. Они все видят во мне только титул, только отражение славы моего дяди... а не просто меня. Омолори. Девчонку, которая любит слишком сладкий чай и старые комедийные сериалы, и которая на самом деле дико стесняется. Казики посмотрел на нее с неожиданной, неподдельной нежностью. Его обычное холодное выражение лица смягчилось. — Тогда перестань им его показывать — этот титул. — сказал он неожиданно просто. — Покажи им себя. Настоящую. Не бойся быть уязвимой. Будь неуклюжей. Делай ошибки. Шути плохо. Именно это и притягивает людей по-настоящему. А если кто-то из них всё же окажется слишком назойливым и не поймёт вежливого отказа... — в его голосе на мгновение прозвучала знакомая, лёгкая стальная угроза, но Омолори знала, что это его единственный доступный способ проявлять заботу. — ...просто скажи мне. Я с ним вежливо поговорю. Омолори улыбнулась, и на этот раз её улыбка была теплой и искренней. — Спасибо, братец. Но я думаю, что должна научиться справляться с этим сама. Может быть... — она замолчала, и в её глазах появился озорной, любопытный блеск. — Может быть, ты мог бы дать мне пару уроков? Не в соблазнении, конечно! А просто... как не теряться и не краснеть как помидор, когда со мной заговаривают? Как вот ты это делаешь? Казики рассмеялся — настоящим, глубоким и искренним смехом, который был таким же редким, как и его улыбка, и который эхом разнесся по ночной тишине, споря с криком совы. — Уроки социального взаимодействия от бывшего злодея-недотрога для племянницы Символа Мира? — произнес он, всё ещё смеясь. — Звучит как название для крайне неудачного аниме или начало какой-то ужасно дурацкой подростковой комедии. Омолори, присоединяясь к его смеху, откинула голову назад. — Ну, а наша с тобой жизнь и так уже похожа на самый запутанный и сумасшедший аниме-сериал на свете! — воскликнула она. — Почему бы не добавить в него еще немного абсурдной драммы и комедийных моментов? Они сидели еще довольно долго, их смех и тихие разговоры нарушали ночное спокойствие кампуса. В этот момент, под покровом темноты и под светом одинокой луны, несмотря на все надвигающиеся опасности, сложности их положения и призраки прошлого, они чувствовали себя просто братом и сестрой — двумя обычными подростками, делящимися своими страхами, секретами и мечтами под бескрайним звёздным небом. Но даже в этот редкий, лёгкий момент Казики не мог полностью расслабиться. Где-то в глубине его сознания, всегда настороже, жила холодная, неумолимая мысль: за ними могут наблюдать. Их смех могут подслушивать. Их хрупкое, вновь обретенное доверие и мир могут быть в любой момент разрушены одним приказом из теней. «Я должен защитить её, — пронеслось у него в голове, пока Оомори что-то живо рассказывала, размахивая руками. — Не только от внешних угроз, от Лиги, от ВЗО... но и от последствий моих собственных действий. От того кровавого пути, что я прошёл. Даже если за её безопасность придётся заплатить моим будущим. Или самой жизнью». Омолори, как будто почувствовав мрачный поворот его мыслей, положила свою маленькую ладонь на его руку. Её прикосновение было нежными, но в нём чувствовалась стальная надежда. — Всё будет хорошо. — сказала она тихо, но очень чётко. Её глаза сияли в лунном свете с непоколебимой верой. — Мы справимся. Вместе. Луна, безмолвная свидетельница, продолжала свой неторопливый путь по ночному небу, освещая двух молодых людей, чьи судьбы были так причудливо и навсегда переплетены — прошлыми жизнями, настоящими испытаниями и будущим, туманным и неопределенным. Но здесь и сейчас, под холодными звёздами, они нашли в себе силы смеяться, шутить и мечтать — как самые обычные подростки, какими им было суждено быть так редко.