Что же там с той стороны стекла

Как я любил тебя? Мне было больно, Но эту боль я признавал За справедливую расплату. Как я любил тебя, Пожалуй, бог не знал. Пожалуй, бог не знал, Что мои кости Растрескивались по частям, Дробились от Безмолвной злости.

      Птица смотрит грустно, пристально, впитывает черты лица и не понимает, что такого его птенец нашёл в карих глубоких глазах и мужественной челюсти. В глубине души, если таковая у него существует, знает: он не говорит о правосудии и смерти, он защищает от обидчиков, он смеётся не хрипло, не надрывно, не по-хтонически страшно.       Птица печально гладит Серёжу по рыжим волосам, стискивает челюсти в бессильной ярости, прикусывает язык и кориткориткорит себя за эту дурацкую влюблённость. Он правда не хочет ломать мальчику жизнь.

Как я любил тебя, Пожалуй, бог не знал. Я стал жестоким. Сжался. Скрылся. Прямолинейней по щекам Хлестал чужих, Чужих и близких. Я стал жестоким К двадцати годам.

      Он ожесточился. Закрылся в себе, в своей маленькой комнате в сознании Разумовского, на всё плевался ядом и скалился, огрызался. К протянутой руке относился как к ударяющей, а не гладящей. Хлестал злостью, обидой и ненавистью, старательно пряча внутри нежное, ранимое и хрупкое. Пряча любовь, пряча своё чёрно-белое с-е-р-д-ц-е.       А Олег жил, зараза, пах и цвёл назло окружающим. Назло окружающему из сознания.

Я – сильный. Не веришь? Сильный! Я сам сгноил утробный крик Дрожащими руками, Сильный. Я сам сгноил утробный крик…

      Серёжа сглатывает ком в горле, пытаясь совладать с дрожью в руках. Он сильный. Он справится. Олег - не его вещь, его к себе насильно привязать нельзя. Да и не той он "породы", чтоб с мужиками целоваться.       Птица своими собственными когтями сжимает глотку, проглатывает полузадушенный хрип и смотритсмотритсмотрит до рези в глазах. Он вытравит из себя этот жалкий, нечеловеческий крик. - Я был ребенком. - Я был птицей. Я был всем тем, что ты сказал. Бессилие растит убийцу. - Я сам себя же убивал... } вместе