Избалованная девица

Люк открылся, пахнуло свежим воздухом, но по трапу простучала только одна пара сапог. Лидию рывком подняли на ноги и втянули на трап. Подталкиваемая сзади, она выкарабкалась на палубу, и застыла, вдыхая соленый воздух с привкусом дегтя. Рубаха в трюме совсем истлела, так что в мутном свете палубных фонарей проступили синяки, оставленные сапогами и руками.

Раздался негромкий смех. Кто-то сказал: "Прикройся, подстилка ! Чего товар на показ выставила?" В ее сторону бросили жесткое от соли шерстяное одеяло. Она нагнулась, схватила его и торопливо обернула вокруг тела: после трюмной духоты ее бил озноб. И снова застыла, жадно вдыхая воздух — свежий, острый, живой. После вони трюма это было почти что счастье.

Потом огляделась по сторонам. Прямо напротив в ночной темноте полумесяцем мерцали огни. Над ними горели костры. Город? Горы?

-- Шевелись, девка!

Голос принадлежал боцману. На плечо легла его рука.

— Шевелись, а то концом приложу. Чего пялишься? Двигай задом.

Она торопливо заковыляла по палубе. Боцмана она боялась: рука у него была тяжелая, и он был скор на расправу.

Он потащил ее за собой. Каждый шаг отзывался в промежности болью, и она старалась пошире расставлять ноги.

Ее спустили в шлюпку, где уже сидели за веслами четверо матросов. Шлюпка качалась под ударами волн. Лидия сьежилась на баке, вцепившись пальцами в плащ и не сводя взгляда с черной воды. Боцман устроился на лавке, расставив ноги и положив руки на колени. Он коротко распорядился: "Загребай!", и предупредил "Окатит волной — кишки пущу на подвязки!" Голос был властный, точно такой, каким он говорил, когда сжимал ее горло в том закутке. С каждым словом ее пальцы все сильнее вцеплялись в плащ. Она изо всех сил прятала глаза.

Шлюпка приблизилась к берегу. Послышался шум — лай собак, грохот колес по булыжнику, мужские голоса, резкие и быстрые. Говорили на языке, которого она не понимала. До нее медленно доходило — похоже, она больше не в Англии. Но она не испытывала ни страха, ни удивления — на них у нее не было сил.

Запахи изменились. В привычному духу дегтя добавилась вонь тухлой рыбы и кислый запах вина. Весла мерно поднимались и опускались, шлюпка скользила вдоль берега, на котором стеной стояли склады. Потом уткнулась в причал. Один из матросов положил весло, соскочил на доски и закрепил канат.

— Вылазь! — распорядился боцман. Лидия неуклюже выбралась на берег. Плащ соскользнул, она его подхватила и снова поковыляла следом за боцманом.

В тени большого склада их уже ждал человек. Маленький, жилистый, с цепкими глазами. На нём был алый мундир из офицерского сукна, но без знаков различия, с запачканными манжетами и срезанным галуном. Сапоги тоже были добротные, офицерские.

Он окинул Лидию опытным взглядом и поморщился.

— Черт побери, боцман, — сказал он, покачав головой. — Вы девку до полусмерти заездили. Она же еле стоит! Кому такая нужна?

— Так ведь стоит, верно? — тут же возразил боцман. — И дошла сама, на своих ногах. Так что годится!

— Годится? — коротышка сплюнул на землю. — Ды ты погляди на нее, кожа до кости. Разукрашена с ног до головы. Нечего тут продавать. Да вы ее так растянули, что там ведро пролетит! Кому нужна кляча, из которой душа вон?

Боцман сложил руки на груди.

— Она крепкая. Откормишь, отлежится — и успевай только считать деньгу. И послушная — что скажут, то и делает, не вякает и не рыпается.

Губы обозного торговца искривились.

— С корабля они все послушные. Нашел, чем хвалиться.

Он снова, поджав губы, оглядел Лидию, что-то прикидывая в уме.

— Двадцать реалов. Больше не дам.

Боцман фыркнул.

— Пятьдесят.

— С ума сошел!

— Она того стоит.

— Ничего она не стоит.

Они негромко переговаривались под непрестанный шум волн. Торговец ткнул боцмана пальцем в грудь.

— От нее одна морока. Двадцать пять. Меня не облапошить!

Боцман сплюнул и сказал:

— Сойдемся на тридцати. Бери или я пошел.

Торговец поцыкал зубом, и кивнул.

— Ладно, тридцать.

Достал кошель и отсчитал монеты. - Держи. Пиастр и двадцать два. Боцман тут же загреб монеты в собственный кошелек, сплюнул на землю, резко развернулся, так что коса привычно мазнула по спине, и исчез в темноте. Лидия стояла неподвижно, придерживая руками плащ. Слова катились мимо, мерные, как шум моря. Только одно на мгновение привлекло внимание — "реалы, пиастры". Они так называли деньги. И она окончательно осознала, что больше не в Англии, а в какой-то совсем другой стране. Мысль пришла, и тут же ушла, как вода сквозь пальцы. Торговец тихо хихикнул: - Вот как обнаружишь, что я бонопартовки тебе подсунул, что делать станешь?