Избалованная девица

Война длилась столько, сколько она себя помнила. Нянька пугала ее: "Мисс Лидия, будете плохо себя вести, придет Бони и отберет ваших кукол!" В шестом году Джон Голдинг, жених Шарлотты Лукас, был убит под Майдой, и та осталась ни с чем. Отец с Лиззи за столом вечно рассуждали о маркизе Веллингтоне — то об его отступлении в Португалии, то о наступлении в Испании, а прямо перед ее отьездом в Брайтон поздравляли друг друга с победой при какой-то Виттории. Она и название-то запомнила только потому, что очень уж походило на женское имя. А так война означала, что на балах в Меритоне вечно не хватает кавалеров, и что батюшка постоянно ворчит, что с нынешними ценами они не могут позволить себе то или это (обычно именно то, чего ей особенно хотелось). И вот бесконечная война вроде как стала подходить к концу. Солдаты говорили, что русские с пруссаками уже почти дошли до Парижа. "И только мы застряли под этой чертовой Байонной как телега в грязи!" Кое-кто уже нескрываемо мечтал: «Вот возьмут Париж, жабоеды сами сдадутся, не понадобится лезть в проломы...» Но пока все продолжалось по-прежнему — днем пикеты и регносцировки, ночью перестрелки. И работы в заведении Агнес меньше не становилось. Как-то ближе к ночи звон кружек, стук костей, хохот, страстные стоны и пьяные выкрики вдруг прорезал треск мушкетного залпа. Совсем близко, словно прямо за парусиной. В следующее мгновение полог палатки разошелся, и в проёме показались усатые ощеренные лица, блеснули штыки. И раздались крики: — Tue-les tous! Foutez le camp! Кто-то проорал: — Жабоеды! И в палатке воцарился хаос. Купер рывком поднялся и рявкнул так, что перекрыл гвалт: — Бабы за стол, живо! Он одним движением опрокинул стол на ребро и пинком отправил туда Мег. Следом там же оказалась Роза. Остальные девки попрятались сами. Купер уже орудовал прикладом. Одного француза сбил с ног, другому врезал так, что тот, шатаясь, выронил штык. Парусинные стены были разорваны в клочья. По палатке летали кружки и табуреты, стучали сапоги, раздавались чавкающие звуки, когда штык входил в плоть, и глухие удары прикладов по телу. И над всем висела хриплая французская ругань вперемешку с английскими проклятиями. Мег сжалась в комок за стоявшим на ребре столом, зажмурившись и прикрыв голову руками. Сердце колотилось, во рту разом пересохло, и каждое новое "ух!" и глухой удар отдавались под ребрами так, словно попали в нее. Рукопашная продолжалась, как ей казалось, вечность. И вдруг всё прорезал пронзительный женский вскрик. Кончита! Мег медленно поползла вдоль стола, царапая руки и колени о землю, потом осторожно выглянула наружу. Кончита лежала прямо под чудом уцелевшим фонарем у опорного столба, зажимая живот. Между пальцами сочилась кровь. Лицо побелело, губы посинели, глаза были широко распахнуты. Мег резко выдохнула и, вытянувшись изо всех сил, схватила её за подол юбки и кое-как втащила под прикрытие стола, стараясь не слышать топота, ударов и чужой ругани прямо над головой. Она уложила Кончиту на спину и попыталась зажать рану. Но густая кровь толчками хлестала сквозь пальцы, и Мег всхлипывала от бессилия. Вдруг Кончита, глядя куда-то в пустоту, прошептала: — Santa Maria… lagun iezadazu… Mikel… По ее телу прошла судорога, пальцы вцепились в подол, напряглись и разжались. Голова откинулась набок. Глаза так и остались открытыми. * * * Они провозились все утро. Сходили к ручью за водой, потом стащили с Кончиты окровавленные тряпки, обмыли ее, нарядили в чистую полотняную рубашку и заплели черные косы ее любимой пестрой лентой. Мег придерживала край савана, пока Роза протыкала парусину матросской иглой, пока тело не было зашито полностью. Наконец все было готово. Роза вышла и вернулась с Купером и еще двумя солдатами. Тот кивнул и они подняли тело. Купер и Роза двинулись следом. Мег осталась сидеть: женщинам на кладбище не место. Она помнила, как они с сестрами толпились у ворот, когда хоронили старую миссис Харрингтон. Маменька тогда обьяснила, что женщины на похоронах не присутствуют — не положено. Купер рявкнул: — Тебе, блядь, что, особое приглашение нужно? Вставай! И они побрели по пустынной улице к церкви. Священник церкви Сен-Этьен встретил их прямо у ворот: низенький, толстенький, полные губы сжаты в тонкую нитку. И сразу заявил резким тоном: — Non, non… moi, je n’enterre pas d’hérétique! Ответил Купер: — Папистка она. De España, понял? ¡Entiérra! И ткнул пальцем в землю. Священник скривился и недовольно заметил: — Vous voulez que j’enterre une prostituée en terre sainte? И добавил на ломаном испанском: — ¿Una puta en tierra santa? Купер сжал кулак и поднес к лицу священника: — Gueule! Сказал хоронить — значит, хорони. Прямо сейчас. ¡Entiérra la o entierro tu! Священник взглянул на кулак Купера, потом на неподвижные лица солдат, что-то про себя пробормотал и неохотно двинулся на кладбище. Могила была мелкая, свежая глина отливала жирным блеском. Священник скороговоркой прочитал молитву и перекрестил тело. Молча глянул на Купера — дескать, доволен? Пожал плечами и ушел. Солдаты быстро закидали тело глиной и водрузили на бугорок наскоро сколоченный крест. Обратно Мег брела последней. В носу стоял запах сырой глины. Слез не было. Была мысль: "Только Кончита меня и жалела..."