Избалованная девица

Матушка Джонс сунула в руки Мег оловянную миску, доверху наполненную похлебкой и накрытую крышкой. — Для Купера. Смотри, не расплескай! Мег, крепко держа миску, брела между палатками, заранее высматривая, куда поставить ногу — а то земля была вся в ямках и выбоинах. И тут до нее донеслись голоса. Точнее, голос — неторопливый и размеренный, с отчетливыми "р" в конце и ясным придыханием в начале. Как у батюшки. Только этот голос принадлежал молодому мужчине. — Позволь заметить, — говорил мужчина, — что для человека твоих лет и твоего положения ты совершил, мягко говоря, опрометчивый шаг. Мег замедлила шаг. Никогда не лишнее узнать, что обсуждают между собой офицеры. После молчания послышался второй голос, немолодой, медленный, с грубым северным выговором. — Простите, сэр, никак не возьму в толк, о чем вы. Купер! Мег остановилась как вкопанная и тихонько зашипела — горячая похлебка выплеснулась на пальцы. Первый голос пояснил: — Девица, хоть и очень молода, но полностью развращена праздностью и начисто лишена стыда. По своему ремеслу она не способна ни к сердечной привязанности, ни к постоянству. Смотри, как бы тебе не пришлось горько пожалеть о своем выборе. Это было сказано с насмешливым превосходством и холодной уверенностью в своей правоте. В ушах загрохотала кровь и отцовский голос проговорил: "Лидия, ты можешь считаться самой глупой девицей во всем в королевстве. Теперь я в этом окончательно убедился". Сейчас Купер согласится. И выгонит ее. Купер ответил: — Она шустрая и старается. И снова тот же снисходительный и все понимающий тон: — Старается, пока новизна положения берет свое. Привыкнет и возьмется за прежнее. Купер все так же медленно и упрямо ответил: — Меня устраивает. И добавил: — Сэр! — Ну, тебе виднее, — с небрежной любезностью согласился голос. Мег еще постояла за парусиной, а потом пошла во взводную палатку. * * * Внутри пахло шерстью, кожей, сырой парусиной, табаком. Вокруг жаровни была по кругу разложена дюжина тюфяков. Устроившиеся на них солдаты занимались привычными делами: что чинил гамаши, кто выскребал вшей из швов, кто просто курил, глядя в никуда. Паркер, главный весельчак во взводе, рассказывал старую историю о капитанской кобыле, которая сзади — точь-в-точь как сама капитанша. Мег ее у Агнес слышала раз сто, солдаты тоже, но все радостно хохотали. При появлении Мег хохот стих, и тут же возобновился снова. Мег торопливо юркнула за занавеску, отгораживающую ее и Купера тюфяк, поставила миску и принялась ждать, на всякий случай прислушиваясь: не встанет ли кто со своего тюфяка, не приблизятся ли к занавеске шаги. Но было тихо. Паркер под общий смех завершил свою историю, и солдаты принялись ворчать на задержку жалованья. Этого Мег тоже успела наслушаться досыта. Жалобы были привычные как утренняя перекличка: — Тринадцатое уже, а жалованья как не было, так и нет. — Опять вместо денег соль да полфунта солонины выдали. Жри, герой! — Чтоб сэру Джону самому жрать эту солонину без хлеба и приварка, пока не заплатит! Послышались шаги, зашуршал откидываемой полог палатки. Жалобы стихли, Паркер коротко сказал: "Сержант!" и, судя по звуку, поставил на пол кружку. Купер пришел! Лидия торопливо поправила миску и сняла крышку. Он откинул занавеску, увидел миску и довольно усмехнулся: — Уже принесла? Тогда давай. Он быстро и жадно выхлебал похлебку, отставил миску, вытер ложку о рукав и потянулся к ней. Без всякой нежности, с полной уверенностью в своем праве. Она тут же обняла его за шею и впилась в губы страстным поцелуем, словно ей давно не терпелось. Она отлично знала, что надо делать, чтобы мужчина думал, что ты, как говорила Кончита, "сгораешь изнутри". Так что Мег изгибалась, задыхаясь, выкрикивала "Том! Том!", вцеплялась пальцами в его плечи, обвивала ногами спину и издавала громкие горловые стоны. За занавеской орали: — Жарь ее, сержант! — Повезло тебе, Куп! Она не чувствовала ничего, кроме привычной боли — он все-таки был великоват. Но она была благодарна, по-настоящему благодарна Куперу и старалась изо всех сил. Пока он думает, что она от него без ума, а солдаты будут завидовать его мужской силе, он с ней не расстанется. Зато потом, когда все закончилось, он растянулся на тюфяке, позволил ей устроиться рядом, повернулся на бок и положил ей на талию тяжелую руку. Ладонь уверена легла на живот, и наконец-то, впервые за весь день, Мег почувствовала себя в безопасности. Больше никто не подойдет и никто не осмелится. Она закрыла глаза и счастливо вздохнула. * * * В палатке стояла густая тьма и слышалось ровное сонное дыхание солдат, перебиваемое всхрапываниями и бормотанием. От входа тянуло весенним холодом, но Мег, прижавшейся к большому телу Куперу под его шинелью, было тепло и уютно. Сквозь сон она слышала шаги часового, то приближающиеся, то удаляющиеся вдоль линии постов. И вдруг тишину разорвал крик "Тревога! Все в ружье!", и ночь превратилась в хаос криков и выстрелов. — Жабоеды! — Стройся! — Живо, мать вашу! Купер рывком сел, и, натягивая сапоги, принялся во весь голос отдавать команды: — Подъём, черти сонные! — В ружье! — Штыки примкнуть! — За мной! И бросил Мег на ходу: — Спрячься в канавке и носа не высовывай! Держи шинель! Мег завернулась в шинель, выскочила из палатки, и пригнувшись, обежала ее. Сзади вдоль всего палаточного ряда тянулась узкая, примерно ей по колено, канавка — отводить воду после дождя. Дождя давно не было, почва успела просохнуть и была твердой, как кирпич. Мег скользнула в нее, свернулась в клубок под шинелью и замерла, прижавшись щекой к холодной земле, и боясь лишний раз вдохнуть. Над ней что-то непрерывно грохотало, трещали выстрелы, раздавались крики «Vive l’Empereur!», отрывистые команды и ругательства на разных языках, вопли и стоны. Все повторялось снова, как в ночь, когда погибла Кончита. Только теперь было еще страшнее — потому что теперь она знала, как легко на войне убивают. Время остановилось. Мег, свернувшись под шинелью, только вздрагивала, когда выстрелы доносились совсем близко. Что жабоеды с ней сделают, если найдут — да кто угодно сделает! — она старалась не думать. Роза это любила живописать в деталях. Постепенно небо стало светлеть, а звуки сражения — стихать. Выстрелы и крики сначала стали уходить в даль, а потом совсем смолкли. Холод успел пробрать Мег до костей, и, наконец, она решилась. Осторожно села на колени, потом кое-как поднялась — ноги не держали. От ряда палаток почти ничего не осталось — одни упали, от других остались только лоскуты, и только их палатка и еще одна по соседству кое-как держались. Воздух пах гарью и железом. Она рискнула сделать несколько шагов. И сразу наткнулась на тело. Темно-синий мундир, красные отвороты, светлые штаны — француз. Совсем молодой, даже усов нет. В груди — глубокая штыковая рана, на лице — выражение глубокого изумления. Рядом кивер с отлетевшей красной кокардой. Мег осторожно обогнула тело и двинулась дальше. Тел становилось все больше. В красных английских, синих французских, зеленых ганноверских мундирах. Они лежали вперемешку, кто-то шевелился, кто-то стонал, но большинство застыло в полной неподвижности. Мег подняла глаза. В блеклом утреннем свете с противоположного берега на нее смотрели амбразуры цитадели. Где Купер?