Поцелуй под дождем.

      – Да ты, блять...! С тобой невозможно говорить! Иди нахуй!       Гедеон с силой хлопнул дверью поместья Уолдинов и быстрым шагом направился к выходу. На улице был дождь.       Он был холодным и одновременно легким. Гедеону в этот момент показалось это самым великолепным спасениеи из всех: после такой ссоры с Люмьером, Гедеон не думал, сможет ли он вообще когда-то не убить этого придурка, если тот окажется в его поле зрения. Капли стекали по шее и длинным волосам. Мама всегда хотела девочку и потому он не стриг волосы. Дождь был и облегчением, и брал в армейский захват, как Люмьер в детстве, заставляя вспоминать маму, когда она еще была жива; Габи, которая с интересом рассказывала ему о балете и... О Готье. Готье, Готье, Готье...       «Я не Готье. Меня зовут Киллиан Парис Бëрко»       Он не его брат. Он наследник Бëрко. Он – Киллиан Парис Бëрко. Готье больше никогда не станет для него его любимым младшим братом, который подбегал, дергал за штанину и с детской и такой невинной улыбкой протягивал ему букетик одуванчиков. Гедеон всегда хранил каждый букетик от Готье.       Гедеон с такой радостью рассказывал маме, что Готье попытался произнести его имя. Конечно, вышло оно не совсем точным, но что-то вроде «Гедьун» у Готье получилось. Потом этот маленький сверточек своими миленькими глазами смотрел на старшего брата. Готье был таким невинным ребенком, таким маленьким, таким светлым. Он любил играть с Гедеоном в игрушки, в которых непосредственно участвовал рыцарь.       «Чертов рыцарь! Чертов Уолдин!» – с злостью, которая кричала ему разгромить дом Уолдинов на тысячи маленьких кусочков, и разочарованием в самом себе, подумалось парню. Гедеон никогда не понимал, поступает он правильно или нет, но ему казалось, что так будет лучше для Готье.       Оказалось, что лучшее для Готье это было, чтобы Гедеон не был его старшим братом.       Мама.       Она бы сказала ему, что... Чтобы мама ему сказала? Что он не заслуживает все сказанные младшим братом – он вообще имеет право так назвать в своей голове принца? – слова? Хитклиф на пару секунд застыл и мысленно видел, как своими собственными дрожащими от холода, от страха, от крика души, от злости, губами говорит в ответ: «Я заслужил этого, мама. Я был плохим старшим братом. Больше я не его брат». Парень не знал слышит ли он это, пока говорит, и звучит это... Горько? Разочарованно? Правдиво? Все предположения, все извинения перед мамой, за то, что единственное данное обещание защищать Готье и делать все, чтобы тот оставался жив – он не выполнил.       Винá. Горькая винá перед мамой, перед отцом, перед Готье – везде и повсюду его преследовала вина. Собственная вина, от которой он похоже никогда не сможет искупиться.       – Я заслужил этого, мама. Я был плохим старшим братом, – тихо произнес Гедеон, протирая рукой капли воды на лице. – Больше я не его брат, – горестно добавил Хитклиф, поднимая голову к небу, к облакам, к луне, к маме. Парень улыбался. Странно, медленно и так... Легко.       После Гедеон ринулся на быстрый шаг, стараясь смыться с собственной вины и места признания, как можно скорее.       Грохот двери эхом отдавался в голове Люмьера. Замешкавшись на одно лишь мгновение, он стиснул зубы и ускоренным шагом вышел из поместья вслед за Гедеоном.        – Гедеон, да погоди ты! – крикнул Люмьер. Схватив друга за плечо, Люмьер развернул его к себе, словно куклу, не давая произнести и слова. Взгляд Уолдина, обычно такой насмешливый и колкий, сейчас был полон смятения. Люмьер не дал Гедеону и секунды на привычную злобную тираду.       Он наклонился – в силу того, что у них была разница в росте между прочим! – и поцеловал Гедеона. Уолдин сам не понимал, делает он это из-за того, что пытается утихомирить ярый и взрывной пыл своего лучшего друга – а друг ли Гедеон ему теперь? – и попытаться расставить все точки над «i», спокойно поговорить, хотя с Хитклифом это была маловероятная идея, или просто наконец открыть свободу своим мечтам.       Сладкие мечты в которых Гедеон не такой недосигаемый, как кажется, или когда он позволяет просто пялиться на него без причины, без его яростного шипения, без толчка под ребра, чтобы на уроке старательно писать конспект, а не списывать у него после пар и не заниматься – по словам Гедеона – «ненужной ерундой».       «Возможно, мне нравится эта “ненужная ерунда„», – в такт отвечал Люмьер, пытаясь сдержать собственный смех и не попасть под горячую руку много уважаемого и идеального Мистера Гедеона Хитклифа. Уолдин всегда любил смотреть, рассматривать его, не потому что его привлекала красота и изящность Гедеона, – что было ещё одним пунктом в его списке, однако не самым важным – а потому что пытался найти старые воспоминания в Хитклифе. Он был той еще занозой, хотя сейчас все с восхищением и влюблёнными глазами смотрели на лучшего ученика Академии Святых и Великих.       Никто бы в жизни не поверил, что такой как Гедеон Хитклиф мог скидывать на Люмьера свои детские шалости.       Наверное поэтому Люмьер сдавленно смеялся когда слышал комплименты в сторону Хитклифа от какого-нибудь патриция из дома Соларуса о том, что «Какой вы великолепный, Мистер Хитклиф!». Гедеон предпочитал игнорировать такие слова, или вообщем-то кроме холодного и оценивающего взгляда своих прекрасных – кто на такие глазки не поведется! – глаз другие ученики ничего не получали. Только уходили, то сгорая от такого при зрительного стыда, то понимали, что их тут не особо жалуют.       Однако Уолдин предпочитал стервозного Гедеона, который после многочисленных пар, заваливался в свою комнату, бросал все книжки на стол, матерясь, начинал рассказывать Люмьеру о том, как же его все заебали, что эти учителя, которые хвалили его чуть ли не каждые пять минут своего урока, что надоедливые первокурсницы-патрицианки из Дома Соларуса, или из дома Венериан, которые писали ему приторно-бесячие записочки и отдавали в руки, которые он потом сжигал, то этот полукровка Скэриэл Лоу, который ошивался с Готье уж слишком много времени, чем ему можно, и шипел на Люмьера, чтобы тот наконец закрыл эту злоебучую дверь и может быть даже заколотил её молотком на все четыре стороны.       За таким Хитклифом Люмьер мог наблюдать хоть все часы своей жизни, а продолжать слушать и в загробном мире. Если конечно попадет под руку Гедеона.       Люмьер тихо ухмульнулся и положил свою ладонь на ребра парня, поглаживая большим пальцем косточки.       Гедеон застыл как вкопанный.       Они с Люмьером были друзьями детства; обычным делом их было развлекать друг друга. Люмьер выбирал прятки или догонялки, в которых он непосредственно выигрывал и опрокидывал его на лопатки. Честно говоря было больно, Гедеон дул губы, но смех Люмьера заставлял его улыбаться и пытаться выбраться из под тела лучшего друга. Гедеон же всегда тащил Люмьера подрывать петарды. Обычно Уолдин стоял рядом, но ничего не делал, пока Хитклиф злорадно улыбался и смотрел на взлёт. Всегда попадало Люмьеру. Конечно потом лопатки становились его местью, но тем самым Гедеону это даже нравилось. Нравилось, что Люмьер гоняется за ним и всегда догоняет, что иногда начинает его щекотать, хотя сам щекотки никогда не боялся. Гедеону всегда нравилось внимание Люмьера, ему в душе нравилось, что Люмьер дергает его за руку и говорит Оскару: «Гедеон мой друг!», нравилось как Люмьер обнимал его, когда например он расплакался из-за того, что Уолдин сел на божью коровку. Возможно, Гедеон даже специально заплакал, чтобы Люмьер так крепко его обнимал и шептал, что ему очень жаль. Гедеону всегда нравилось перетягивать инициативу и внимание Люмьера на себя. Люмьер похоже никогда не был против этого. Наоборот: Люмьеру нравился такой чертенок, как Гедеон и его злорадный характер, что за годы совсем не изменился.       Сейчас была совсем... Другая ситуация. Люмьер рассказал Готье, что тот принц, а Гедеон подумывал убить его за это, но жаль детская дружба не дала.       Люмьер поцеловал его. Он прикрыл глаза, наклоняя голову, пока Гедеон делал тяжёлый вздох, и положил ладонь на щеку Люмьера. У Уолдина были отцовские черты лица, такие строгие и мужские. У Гедеона они были совсем другие: «более холодные, но и одновременно мягкие и красивые» – так говорил Люмьер. Хитклиф не когда не воспринимал такие слова друга в счёт. Не мог же он быть в него влюблен...       Оказывается мог. Люмьер любил его в прошлом, любит сейчас, и возможно, будет любить дальше. Кроме принца, ничего не заставит Уолдина забыть про этот стервозный, как он выражался, характер.       И Гедеон будет любить в ответ.       Хитклиф не знает, сможет ли когда-то простить такое Люмьеру, но точно знает, что если тот, как и говорил, умрет за принца Бëрко, Гедеон по настоящему заплачет.       Их связывает не принц Бëрко, их связывают они.       Похоже это «они» – стало полноценным мы.       «Есть мы – и только мы»       Хитклиф открыл свои глаза, не зная, как остановить этот поцелуй от которого он до сих пор был в шоке, но понимая, что обычного отстранения от партнера было недостаточно, особенно после того, что сделал Люмьер, поэтому он не нашёл ничего лучше, чем пнуть его коленом в живот.       Уолдин согнулся пополам, пока Гедеон отступал на шаг назад, давая себе пространство и облегчённый вздох через рот.       Гедеон зло сощурил свои глаза, расжимая руки и потирая их между собой. Из-за злости он не заметил, как ногти оставили маленькие полумесяцы на лицевой стороне ладоней.       – Поговорим позже, – с нажимом проинформировал Хитклиф, поворачиваясь и следуя к большим воротам поместья.       – Возможно, когда-то я снова тебя поцелую, Геде, – раздался сзади самоуверенный голос Люмьера.       Геде. Тупое сокращение его имени Геде от Люмьера. Когда-то Уолдин признался, что он так записан у него в контактах из-за чего чуть было не оказался вывещенным в окно вверх тормашками. После он стал так его называть только когда хотел получить по собственной морде, или «Заслужить внимание самого лучшего и великолепного ученика Академии Святых и Великих!» – выразительно говорил Люмьер.       Да, будто это внимание кому-то кроме этого придурка и доставалось!       «Все же надо было его швырнуть об стену материей!», – подумалось Хитклифу, пока он снова стирал струйки воды с лица.       – Единственное связаное с тобой, что я поцелую, так это твое надгробие! – крикнул Гедеон. – Да и то, если заслужишь, Люми.