Прикосновения?

      Касания во время их взаимодействия были естественны. Не кожа к коже, а через перчатки и слои ткани, но все же это происходило лишь по инициативе доктора. Спустя время личное пространство для Стоуна перестало существовать как понятие в их тандеме. Айво мог схватить его за голову, за челюсть, ударить, толкнуть и много что ещё, что чаще всего было крайне болезненно, но это был привычный и даже необходимый контакт. Потом случилась история с долгим и сложным восстановлением доктора после второго проигрыша космическому крысенышу, которое требовало много прямого контакта. Прикасаться приходилось постоянно и крайне много. И это стало зависимостью. Уже после восстановления Стоун мог совершенно без стыда сесть на чужие колени, чтобы заняться бритьем чужого лица и плавиться от тепла рук на бедрах, которые придерживали, а мог заснуть во время просмотра очередной мыльной оперы и проснуться на чужом плече. Словно доктору тоже нужны были эти прикосновения. Как напоминание, что они живы и в безопасности. Его не прогоняли, что позволяло подпитывать эту манию прикосновений.       Но потом случился взрыв.       Восстановление чужого тела прошло мимо бережных рук Абана, а осознание окончательной смерти самого важного человека в жизни затопило разум. Никто не знал, что Айво жив, кроме одного единственного человека. Он не винит медицинский персонал за молчание, потому что Г.О.Н умеет запугивать гражданских и те вряд ли бы узнали в полусгоревшем теле столь известного своей кончиной человека. Он винит только Роквелл, но они уже отыгрываются на ее нервах за молчание. Только прикосновений все ещё катастрофически не хватает. Стоун чувствует как внутри горит голод по родному теплу кожи и как страх подавляет это. Потому что раньше Айво ничего и никого не стеснялся в проявлении своего недовольства, а сейчас крайне редко инициирует контакт. Осторожно, вскользь, крайне мало. Словно тому противно его касаться.       Это глупые мысли, но они проростают на благодатной почве сомнений с огромной скоростью. Там мелкое событие, тут нетипичность, местами игнорирование. Это достигло критической отметки, когда он специально полез под горячую руку, чтобы ощутить на себе чужие эмоции и порывы, но вместо привычного препирания к стене и полного нарушения личного пространства получает только гневный взгляд и метания доктора по лаборатории. Айво предпочел потушить праведный гнев, наступить на горло собственного достоинства, но не сделать даже шагу в его сторону. Не подошёл, не сказал прижать себя к стене, не наклонился совсем близко, а просто ушел. Просто развернулся и ушел. И теперь он совершенно забыл какого ощущать привычные прикосновения. Не те секундные и мимолётные, а порывистые и уверенные, которые нарушают все негласные правила этикета. Чтобы дыхание спирало от восхищения и предвкушения при злобном шипении прямо в лицо и не было известно когда будет следующий удар. Это заземляло, держало в тонусе, цепляло. Вызывало привычку. И сейчас его ломает без этого. Поэтому Стоун не выдерживает и решается наконец обсудить это напрямую.       Абан впервые прерывает доктора во время работы, чтобы тот не успел сбежать от разговора: – Айво, – как начать обсуждать такую тему нет ни единой мысли, но первый шаг сделать нужно. – Прости, что отвлекаю, но нам нужно поговорить, – в ответ только перестают судорожно стучать клавиатурой и поворачивают голову с незаинтересованным взглядом. – Я заметил, что ты стал... избегать меня. Ты разговариваешь со мной, уделяешь внимание, но не прикасаешься ко мне. Я неприятен тебе? – Нет, Абан, – Айво устало выдыхает прикрывая глаза.– Все намного проще. Раньше я считал себя в праве делать это, что я выше примитивных людишек. Став доктором Роботником мне перестал быть известен вкус проигрышей и страха, а появились только вечные победы, страх и подчинённые. Разумность в мире примитивных обезьян. Но там, в космосе, я понял, что такой же обычный человек, – он не открывает глаз. Создаёт для себя комфортную видимость монолога и отсутствия уязвимости перед другим человеком. Только он, бредовые мысли и тихий гул лаборатории. – Что я могу проигрывать и бояться, что не самый выдающийся и нашелся кто-то умнее меня. Ты, Стоун, находишься немногим ниже меня, – он наконец набирается сил сказать хоть часть откровения в лицо Абану. Тот достоин услышать правду прямо, а не через уловки. – Я все ещё умнее всего Пентагона и Г.О.Н вместе взятых, но такой же человек. И после этого осознания мне трудно вновь делать вид, что я - высшая точка в эволюции человеческого вида, – он уже не Бог для людей, а один из них. Имеет ли он теперь право вести себя с Абаном как раньше? Снова пренебрегать и причинять боль? Тому ради кого пожертвовал собой и спас мир, ради которого терпел чужие прикосновения, чтобы быстрее встать на ноги, ради чьего благополучия вновь вернулся в Г.О.Н. Но Стоун не знает о последнем. Не знает, что он провел несколько часов планируя как поступить дальше со своей жизнью. Можно было сбежать из Пентагона, из США, из Северной Америки, но от самих себя не сбежать. Его изобретения слишком хорошо известны правительству, чтобы не заметить такой же почерк у нового неизвестного творца на мировой арене технологий, а жить в вечных бегах он не хочет. Абан же последует за ним куда угодно, но тот хочет, чтобы он сиял своим интеллектом и талантом к созданию. И попросту вновь затаится тоже не выйдет. Простой сожрал его, превратил в тупую амебу, которая не смогла распознать лжи и обмана. Ему нужно создавать, творить историю, а не гнить в забытье обычной работы или вечных путешествий. Бега - нет, затаится - нет, мирная жизнь - нет. Остаётся только Г.О.Н. Но это не значит, что он будет терпеливо и мирно существовать в организации. Точно нет. Айво Роботник планирует сжечь все до единой нервной клетки нового директора. Никакого ручного цепного ученого на привязи спонсирования. Лишь безумный творец, который не имеет ограничений, а только бездонный карман налогоплательщиков. Им уже создали целый независимый отдел, чтобы прервать пытку хоть ненадолго. – Айво, я... – Стоун не знает как отличить запутанный клубок мыслей и эмоций в слова. Его сейчас разрывает от боли, нежности и безграничной любви. Разум сыграл с ним злую шутку, заставив поверить, что этот невероятный человек не хочет его касаться. Доктор просто потерян. После всего пережитого такой исход абсолютно не удивителен, но он не заметил этого, не обратил внимания на мелочи. – Я такой идиот, – он опускается на чужие колени и родные руки привычно ложатся на бедра, но вместо бритья Стоун лишь сжимает самого близкого человека в крепких объятиях. Ещё до всей этой заварушки представить их объятия не получалось. Он пытался, но вместо этого сознание рисовало лишь отзеркаливания знакомых образов подобного контакта, что явно отличалось бы от реальности. Ему не составит труда разложить Роботника на жесты, мимику, мышление и привычки, но этих знаний не хватало. Не хватало... человечности. Абан видел очарованного технологиями гения, снизошедшего с небес божества, творца будущего, уставшего ученого, самоуверенного доктора Роботника, но не видел Айво. Лишь украдкой заглядывал в прошлое во время редких и случайных рассказов о прошлом, но не видел сути. Не видел человека, который бежит от призраков пережитого, не слышал рассказов о молодости, не замечал жажды тепла. Доктор же не просто так сбежал с Джеральдом при первой же возможности. – Ты можешь рассказывать мне что угодно. Я выслушаю, ты же знаешь. Только не избегай меня, – голос звучит слишком надломленно, но ему так плевать. Он пережил исчезновение, жизнь на грани смерти и только начал принимать окончательную смерть не для того, чтобы его вновь бросили после этого чуда с воскрешением. – Это звучит слишком нездорово, Абан, – Айво не хватает сил, чтобы отказать в будущих откровениях, но и слишком много страха вновь позволить услышать правду. Позволить себе озвучить ее. – Между гениальностью и безумием тонкая грань. А у нас нет и ее, – он отмахивается от этого аргумента без доли промедления. Потому что уверен, что они слишком гениальны, чтобы не быть безумцами. – Оправдываешь свою кличку, прилипала, – руки неуверенно опускаются на чужую спину. Ощущать объятия впервые за годы со времён детского дома кажется странным и чужеродным, но это быстро проходит. Теперь тепло и приятно, так правильно и необходимо. Хочется теснее, ближе, сильнее. Судя по отчаянной хватке на собственных плечах его желание разделяют. – Рад быть полезным, – алгоритм привычен, но сейчас в нем нет безликой холодности пренебрежения. Лёгкая усмешка, тепло, уют.