Миг перед рассветом

Первым, что сказал Арсений, когда наконец пришел в себя – а потратил он на это непривычно много времени, – было сухое «Надо составить список». Антон в ответ на это хмыкнул, пытаясь проглотить рвущуюся из него истерику. Что ж, это было довольно ожидаемо: Арсений все и всегда пытался рационализировать, и этот раз не стал исключением. То, что это, очевидно, было всего лишь механизмом самозащиты его психики, Арсений старательно скрывал, но с Антоном этот фокус не работал, он знал своего парня слишком хорошо. А в данном случае, вообще говоря, психике в принципе ничего не оставалось, кроме как отчаянно защищаться. Новости о грядущем конце света Антон у себя в голове так и не смог подобрать подходящего эпитета, все казались пресными и невыразительными, недостаточно отражающими масштаб происходящего пиздеца. Она свалилась на весь мир как снег на голову, даром что в северном полушарии определенно было лето. И помимо самого факта того, что человечеству осталось ровно семь дней, было известно только то, что это неизбежно. Безусловно, были те, кто не верил, кто пытался спорить, отрицать, обвинять в манипуляциях и срочно менять что-то, но большинство приняло новую реальность – неотвратимо конечную, как оказалось. Антон тоже принял; он был человеком исключительно адаптивным, даже если порой это его страшно раздражало. Период принятия разнился от случая к случаю, но рано или поздно оканчивался успехом. В этот раз, правда, времени не было, пришлось срочно перейти от размеренного шага к спринтерскому бегу. Впрочем, нервно хихикал Антон сам в себя, силы уже можно было не экономить. Арсению же это все, несмотря на внешнее спокойствие, давалось значительно тяжелее. Но он боролся как мог, и, если составление десятитысячного дурацкого списка способно было ему помочь, Антон готов был первым рвануть за листком бумаги и ручкой. Собственно говоря, он и рванул, по возвращении на кухню застав Арсения сгорбившимся на табуретке и уткнувшимся лицом в собственные ладони. – Ну, что пишем? – деланно весело спросил Антон, положив руку Арсению на плечо. – Все, что хотели бы успеть до… До, – пробубнил сиплым голосом тот, не поднимая головы. – Понял. Надо сказать, что изначально список вышел очень сумбурным и подозрительно похожим на план подростка, который мечтает оторваться по полной во время родительского отпуска. Отличием было разве что отсутствие в списке алкоголя: оба согласились с тем, что градусы и следующее за ними помутнение сознания – последнее, что им было нужно в эту стремительно утекающую неделю. Но все остальное выглядело одновременно привлекательно и крайне нереалистично – в конце концов, оба уже несколько отдалились от подросткового возраста, а значит, имели определенные физические лимиты. Поэтому было решено оставить список на холодильнике под объемным магнитом в виде овцы, привезенным из Исландии, и редактировать его по ходу дела. Хотелось успеть все и даже больше, но обратный отсчет, кричавший теперь с каждого второго сайта и с каждого пятого столба, строго обозначал свой запрет на наивные мечты. Быстро стало понятно, что помимо непосредственно списка было необходимо сообразить хоть какую-то последовательность, потому что в попытке охватить все можно было не охватить ничего. Безусловно, еще влиял хаос, заразивший буквально все вокруг – например, когда Антон с Арсением решили сходить в мишленовский ресторан, на который долгое время заглядывались, но посещение которого постоянно откладывали из-за головокружительных сумм, которые пришлось бы там выложить, оказалось, что он закрылся. Такое уже успело произойти со многими местами в городе и, очевидно, собиралось продолжать происходить. Родилось понимание, что какие-то вещи лучше было сделать в ближайшее время, потому что уже назавтра возможность могла испариться. Так они оказались в тату-салоне на соседней улице. Клиентов там было немного, а мастеров осталось всего двое. Один из них, молодой парень с задорной высветленной челкой, объяснил, что мало кого интересовали татуировки в условиях, когда полотно для них собиралось в скором времени исчезнуть. И нельзя сказать, что Антон с Арсением были с этим не согласны, но парные тату были их совместной мечтой с первых месяцев отношений. Будучи совершенно разными людьми, оба были критически склонны к красивым жестам и символике, и умереть хотелось, наконец запечатлев на запястьях простенькие графичные рисунки солнца и луны. – Вы точно уверены, что не хотите чего поинтереснее? – в третий раз спросил мастер. – Я был бы только рад создать что-то эдакое, тем более что ни материалов, ни сил уже не жаль, сами понимаете. – Нет, – хором ответили они. – Будь у нас побольше времени, может, и придумали бы, а так… Главное же смысл, а не сложность, – добавил Антон. Арсений кивнул, соглашаясь. Боящийся боли Антон весь сеанс держался свободной рукой за арсеньевскую, имеющий высокий болевой порог Арсений свой провел аналогично.

***

Познакомились они, можно сказать, случайно. Арсений играл свою маленькую роль в большом спектакле, а Антону приятель подогнал пропадавший билет на него. Антон в театрах бывал редко, не являясь поклонником драматического искусства, но в этот раз что-то ему подсказало, что предложение стоящее; да и приятель, отчаявшийся уже перепродать кому-то билет, готов был его подарить. Вообще говоря, тот спектакль не был у Арсения основным, но сил он ему отдавал не меньше, слишком дорого его сердцу было выстраданное в свое время актерство. И Антон обратил внимание на мужчину в темно-красном камзоле и чудных ботинках, что провел на сцене из полутора часов спектакля от силы десять минут, но запомнился надломленностью тона и яркими чертами красивого лица. – Скажите, а как зовут того актера, который говорил монолог про совесть? – спросил Антон после спектакля у одной из пожилых смотрительниц зала. – Арсений Попов, – недовольно ответила та, будто Антон отрывал ее от чего-то, хотя ее скучающий взгляд говорил об обратном. – Но он со зрителями не общается, имейте в виду. – Все равно спасибо, – улыбнулся тогда Антон. Он еще не знал, что его ждет, но чувствовал абсолютную сосредоточенность и решимость. Правда, в ближайшие несколько месяцев они слегка поубавились, потому что на предложение познакомиться подловленный у служебного выхода Арсений отреагировал крайне негативно. Позже он показательно флиртовал у Антона на глазах со своим другом (о чем Антон узнал не сразу, а потому сначала разрывался между расстройством и ревностью), язвительно отвечал на все комплименты и фыркал с презрением на приглашения выпить кофе. И Антон бы отвалил уже после первого отказа, если бы не искорки в глазах Арсения, каждый раз указывавшие на то, что в новом знакомом он был явно заинтересован. Флирт выглядел довольно нелепым и несерьезным – как минимум если судить по реакции друга, – а все разы, когда Арсений Антона якобы отшивал, он никогда не настаивал на том, чтобы закончить разговор, и даже как будто смотрел с любопытством, ожидая, что еще Антон может сказать. Актерский состав проникся к Антону теплом достаточно быстро и охотно пускал в гримерку, где он Арсения и ловил. Такая реакция арсеньевских товарищей подстегивала Антона дополнительно, и он изобретал все новые способы к Арсению подкатить. Тот все не соглашался ни на что, но на подкаты активно реагировал, и реакцию эту при всем желании нельзя было считать как отрицательную, как бы она ни выглядела внешне. Конечно, в какие-то моменты Антон в себе сомневался и думал, а не пора ли наконец от Арсения отстать. В конце концов, мудаком он не был, понимал, что все, кроме однозначного «да», – это «нет». Но каждый раз, когда он собирался честно заявить, что отваливает, Арсений или подмигивал – в пустом коридоре, где нельзя было перепутать адресата, – или говорил что-нибудь вроде «Какую чушь вы несете! Хотя, уверен, с вас станется изобрести нечто еще более тупое» и смотрел выжидающе, хотя в руке его остывала чашка с кофе, или оставлял дверь в гримерку открытой, пока стягивал с себя тонкую сценическую белую сорочку. И Антон послушно продолжал. Неизвестно, что заставило Арсения наконец передумать, но спустя примерно пару десятков Антоновых попыток он все же согласился на свидание. Строго обозначил, что они просто сходят в ресторан и не более того, но Антон уже был согласен на что угодно. И не пожалел, потому что на свидании Арсений наконец перестал притворяться ежом – хоть и фырчал порой чересчур похоже – и показал другую свою сторону, внимательную, спокойную и приятную. Правда, не обо всем он был готов говорить, и Антон быстро понял: есть запретные темы. Детство, отношения с родителями, первая работа, некоторые из увлечений – словом, многое. – Прости, – прорвалось тогда из Арсения ближе к концу встречи, когда Антон уже отчаялся вернуть разговор в благодушное русло и собирался предложить разъезжаться по домам. – Если между нами вырастет что-то большее, возможно, я расскажу. Но сейчас не готов. – Все хорошо, – заглянул ему в голубые глаза, в которых бликовала висевшая над их столом низкая лампа в соломенном абажуре, Антон. – Расскажешь, когда посчитаешь нужным. Мы вполне можем поболтать о чем-нибудь отвлеченном, только выбери тему сам, будь добр, мне не нравится уворачиваться от твоих оскорбленных взглядов. – Прости, – повторил еще более кисло Арсений. – Надеюсь, ты понимаешь, что я не специально. – Ну-у-у… – Это и правда было не слишком очевидно. – Так вот говорю: не специально, – вернулась в арсеньевский голос уже привычная ядовитая нотка. Впрочем, на этот раз она казалась уже каплей острого соуса, а не глотком отравы, и Антон в ответ на нее лишь улыбнулся. Они действительно поменяли тему беседы, неожиданно придя в какой-то момент к любви Арсения к бегу. Антон, спорт в жизни которого сводился к редким играм с друзьями в футбол и баскетбол, слушал с искренним интересом. Поставленный сценический голос, видимо, делал свое дело, потому что уже на пятой минуте арсеньевского рассказа Антон почувствовал в себе зачаток желания попробовать тоже. Он не был уверен, что и правда займется чем-то подобным, но, когда Арсений закончил, начал расспрашивать его, что для этого необходимо. Деталь цеплялась за деталь, и так Антон и выяснил, что в беговом плейлисте Арсения можно было найти с десяток его собственных треков. После этого открытия Арсений слегка поменялся в лице. Во взгляде появилось уважение сверх базового человеческого и интерес сверх вежливого. Антон намеки всегда распознавал ужасно, предпочитая правду без прикрас и рюшечек, но были вещи, для понимания которых не требовалось вербального подтверждения. Интуиция почему-то лучше всего работала именно с Арсением – во всяком случае, Антон надеялся, что это не домыслы. И она же подсказала ему, что сейчас, когда в Арсении проснулось что-то подозрительно похожее на восхищение, было его время блистать. Будучи молодым двадцатитрехлетним парнем, неудавшимся студентом факультета менеджмента, он был рад, что когда-то нашел свое призвание в музыке. Начинал он с коротких треков, у которых набиралась дай бог пара тысяч прослушиваний, и неуверенного диджеинга в задрипанном клубе на окраине города, где ему платили сущие копейки. Но упорства в нем было на целую роту, а трепетной любви к музыке – еще больше, поэтому количество не имело шансов не перерасти в качество. Антон никогда не утверждал, что занимался музыкой ради какой-то высшей цели, ему банально нравился сам процесс. Но после того разговора с Арсением он понял, что высшая цель все же была, потому что кто знает, через какое время Арсений бы оттаял и оттаял бы вообще, если бы не его музыка. Антон искренне любил экспериментировать, делать ее разной и непредсказуемой, такой, чтобы перед каждым релизом фанаты гадали, что он выдаст на этот раз. Дабстеп? Электронщину? Лирику? Олдскульный рэп, переходящий в фонк? Что-то танцевальное, отдающее давней любовью к тектонику? Из-за непостоянства аудитория его была очень живой и пластичной, но те, кто не боялся чего-то нового, оставались с ним надолго. Как выяснилось, и Арсений включал его треки в своих наушниках на пробежках не год и даже не два, преданно следуя за ним по его извилистому творческому пути, но не подозревая, кто за этими треками стоял. Личность свою Антон не то чтобы скрывал; особо пронырливые слушатели легко разгадывали его тайну, но он по этому поводу не переживал – широкую публику такие мелочи не интересовали, и он спокойно продолжал жить свою двойную жизнь. Ханна Монтана из него была никудышная, но он и не стремился ею стать, ему было достаточно того, что его не узнавали на улицах, несмотря на то, что его лаконичный псевдоним то и дело мелькал в главных музыкальных чартах страны. Арсений тоже понятия не имел, кто он такой, но после того, как узнал, явно решил дать Антону шанс, пусть и продолжал осторожничать в личных вопросах. Они сходили еще на несколько свиданий, в течение которых стабильно выясняли, что, будучи весьма непохожими, а порой и противоположностями в поведении и ряде привычек, разделяли фундаментальные взгляды на мир. Внутренне они были почти близнецами, что уже на первой общей встрече подметили их друзья, которых порядком раздражало то, как легко Антон с Арсением славливались. Те же друзья за нрав и манеру одеваться прозвали их солнцем и луной, и эти шутливые парные клички так с ними и остались.

***

На самом деле идея сделать татуировки могла бы показаться смешной: было вполне очевидно, что они бы даже зажить не успели. Но уже почти вызывавшее тошноту «когда, если не сейчас» было отвратительно правдивым. Они прекрасно понимали, что не успеют все, о чем мечтали; их отношениям буквально месяц назад исполнилось два года, и они грезили о разделенной на двоих тихой старости. А вышло так, что разделить им было суждено лишь скорую смерть – ученые клялись, что безболезненную. Поэтому необходимость дурацкого списка того ключевого, что нужно было успеть, признавал даже Антон, что всю жизнь ненавидел излишнюю систематизацию. О каких-то вещах они не подумали заранее, но решили воплотить: гуляя по ранневечернему городу со свежими татуировками, залепленными пленкой, они взялись за руки, не пряча их от прохожих. Гомофобия не исчезла одним днем, и они очень хорошо это знали. Возможно, им с такой демонстративностью даже что-то грозило, но времени бояться и скрываться больше не было, поэтому они шли куда глаза глядят, размахивая сцепленными руками как дети, и на редкие презрительные взгляды окружающих лишь улыбались – если вообще смотрели в их сторону. По пути домой удалось завернуть к ларьку с шаурмой. Антон посмеивался, глядя на Арсения, который впервые, кажется, на его памяти не боялся заляпать одежду жирным, красящим соусом и с откровенным наслаждением и полным отсутствием изящества облизывал испачканные пальцы. Вокруг суетились люди, торопясь успеть сделать тысячу своих очень важных дел, а Арсений игриво подмигивал Антону, стряхивая небрежным движением головы с глаз вьющуюся челку и проводя языком по ладони. Антон нещадно велся, как и все предыдущие два года, предвкушая что-то жаркое после прихода домой. Но дома Арсений растерял весь запал и предложил пораньше лечь спать, сказав, что очень устал так долго ходить. Антон, хоть и ожидал другого, послушался, ничего не подозревая. А потом проснулся спустя час и, обнаружив место рядом с собой не просто пустым, а еще и холодным, сонно поплелся на кухню. На столе валялся пустой блистер от обезболивающего с криво выдавленной фольгой, Арсений сгорбленно стоял лицом к окну. – Чего не спишь? – на цыпочках подобрался к нему Антон. – Да что-то ни в одном глазу, – сипло прошептал Арсений. Что-то в его голосе звучало неестественно надломленно, и Антон неожиданно для самого себя предложил: – Хочешь пойти покурить? – Хочу, – моментально ответил Арсений. Город теперь ночью не замирал: не только они двое пытались совершить невозможное и впихнуть в оставшиеся несколько дней целую жизнь. Кто-то орал песни во дворе, кто-то орал друг на друга, кто-то носился как угорелый с целью и без. За порядком продолжали следить, хоть и спустя рукава, – правительство, очевидно, старалось поддерживать хотя бы вид нормальности. Впрочем, как это можно было реализовать, если школы и университеты позакрывались, выпустив буйную молодежь на свободу, неизвестно. Парни смотрели на суматоху с балкона, передавая друг другу чуть мятую сигарету. Когда она закончилась, в ход пошла вторая, но они по-прежнему не собирались курить разные. На их прижатых друг к другу плечах лежал клетчатый флисовый плед, служивший больше опорой, чем средством обогрева – летняя ночь была не настолько прохладной. У Антона внезапно волной подступила к горлу тошнотная нервозность, но он, не обращая на нее внимания, ровно спросил: – Ты как? Получше? – Выдохнул немного, – отозвался Арсений, выпуская изо рта клуб дыма. – Но голова все еще болит, и спать не хочется совершенно. – Хочешь, пойдем на крышу? Там, наверное, сейчас красиво. Арсений внезапно оживился, кинув на Антона удивленный взгляд: – А ты где-то ключи раздобыл? – Да нет, там открыто на самом деле. Так хочешь? – Спрашиваешь. Спустя десять минут они сидели на крыше, подстелив под себя тот же самый плед. В трех метрах от них виднелся край без ограждений, за которым простиралось полотно ночных огней, светящихся неровными, почти лишайными пятнами. Ветер уносил в сторону сигаретный дым, меняя его на назойливых комаров. В воздухе висела меланхоличная тоска. Вообще-то, Антон сегодня утром ходил узнавать у соседей про доступ на крышу, поскольку видел, как Арсений вписал этот пункт в список, и хотел устроить что-то типа романтического ужина на закате. Но жизнь в очередной раз спутала карты. Спать Антон тоже уже не хотел, и оставалось только взирать на истерично бодрствующий город с высоты. Арсений в какой-то момент поднялся, отдав сигарету Антону, и пошел к краю. Пошел быстро, но Антон почему-то не испугался и просто последовал за ним. – Прикинь, вот так сделать один шаг – и все, – проговорил тот. – Мгм. – Ты не подумай, я вовсе не собираюсь прыгать, просто… – Я понимаю, Арс. Тоже об этом думал. Было бы легче закончить все так, по собственному выбору. – Да. – Арсений немного постоял молча, потом повернулся к Антону, отражая стеклами своих очков вывеску ближайшего ТЦ: – Знаешь, мне больше за тебя обидно, чем за себя. – Почему? – Потому что я уже пожил, а ты не успел. – Эй, ты не на двадцать лет меня старше! – Ну да, на восемь всего. На самом деле не всего, и ты это знаешь. – Арсений, послушай меня, – дотронулся до его плеча Антон. – Да, мне всего лишь двадцать пять, я в курсе, и я бы с большим удовольствием пожил еще как минимум дважды по столько же, но я не могу ничего изменить. И ты не можешь. Жизнь решила все за нас, и я рад, что она дала мне возможность провести ее остаток рядом с тобой. – Но неужели ты не боишься? – О, в этот момент он точно не выглядел как кто-то, кто на восемь лет старше. – Ну боюсь. И что с того? Все, что нам остается, – это прожить этот остаток достойно. – Арсений продолжал выглядеть в плохом смысле взбудораженно, и Антон, подумав, добавил: – Пойдем обратно на плед, расскажу чего. На пледе Арсению не сиделось. Видно, беспокойство в нем поднялось основательно, и оттого постоянно хотелось что-то делать. Он постоянно менял позу, то вновь брался за сигарету – это же не он постоянно фукал на запах табака от Антона, нет, – то бросал ее на край притащенной с их балкона пепельницы, вертел головой по сторонам и нервно поправлял растрепанные волосы. Антон одновременно всей душой сочувствовал ему и ощущал странную радость: Арсений ведь ужасно не любил показывать, что ему плохо. Конечно, в этом случае дело еще было в абсолютной безысходности ситуации, но Антон знал, что Арсений действительно ему доверял. Привлекая его внимание, он взял прохладные ладони Арсения и начал греть их в своих теплых, осторожно массируя. Тот послушно притих, выдавая свою нервозность только прерывистым дыханием и бегающим взглядом. Когда плечи его опустились, Антон подал голос: – Знаешь, до встречи с тобой я не особо размышлял о том, чего хочу, просто плыл по течению. А когда мы начали встречаться, неожиданно сообразил, что жизнь у меня одна и прожить ее надо так, чтобы в конце не жалеть. У тебя не было возможности это заметить, но я начал так активно пробовать новое не только в музыке именно из-за тебя. Вдохновившись тобой. Может быть, именно поэтому я сейчас не так сильно тревожусь, как ты: за эти два года я узнал и испытал столько всего, что, оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что они были какими угодно, но не пустыми. – Но ты ведь все равно столько всего не успел. А если бы все сложилось по-другому? – Мы, к сожалению, уже никогда не узнаем, что бы было в этом случае. – Знаю. И именно поэтому мне ужасно обидно! – зазвенели в арсеньевском голосе едва сдерживаемые слезы. – Нам остается только быть рядом. В конце концов, вселенная же бесконечна, кто знает, вдруг есть другая версия нашего мира, в которой нам досталась длинная жизнь, но порознь. Скажи, ты разве им завидуешь? – Нет, – пробубнил Арсений, уткнувший нос ему в футболку. Антон обхватил его почти незаметно трясущиеся плечи одной рукой, другой продолжая держать его ладони. – И я нет. Еще неопределенное количество времени они сидели в обнимку, игнорируя неудобно скрюченные спины. Арсений, кажется, задремал прямо в этой странной позе, пока Антон задумчиво смотрел на то, как небо постепенно светлело, не принося никакой радости – наступление нового дня болезненно ясно указывало на бегущее время. Будто песочные часы истории кто-то разбил и песка в верхней части осталось совсем немного, а им было разрешено только наблюдать за стремительно уменьшавшимся бежевым островком. Уже днем они залили в себя по паре больших кружек кофе и отправились исполнять следующий пункт списка: побывать на заброшке. Антон всегда их сторонился, боясь сразу и призраков, и обвалившихся этажей, и наркоманов, и темноты. Но интерес все равно был, да и позволять Арсению идти туда в одиночку вообще не хотелось, поэтому он пошел тоже, взяв с Арсения обещание, что он будет хоть немного осторожным – даже если смысла в этом было немного. По пути им встретилась группа людей, которых объединяла то ли какая-то религия, то ли так и вовсе секта. Они громогласно вещали окружающим о том, что им надо сделать, чтобы спасти свои души, когда исчезнут тела. Арсений, испытывавший, как правило, к подобным представителям человечества исключительное презрение, неожиданно отнесся с пониманием и даже поговорил пару минут с пожилым мужчиной с торчащими клочьями седых волос. – Они справляются как могут, – сказал он ожидавшему в стороне Антону, когда мужчина нашел себе новую жертву в толпе прохожих. – Я не одобряю, но понимаю, что ими движет. И если мысль о том, что они могут каким-то образом спастись, им помогает не паниковать, пусть. Они все равно ведут себя достойнее, чем… эти, – указал он на разбитую витрину некогда элитного магазина одежды. – С другой стороны, – отозвался Антон, – вандалы уже никому плохо не делают. – Тоже верно. Всех можно понять, на самом деле. – Это ты мне говоришь? – неожиданно развеселился Антон. Вот уж какую черту нельзя было приписать крайне разностороннему Арсению, так это всеобъемлющую толерантность. Поворчать на всех подряд он любил, и Антон даже не особо в шутку называл это ворчание одним из главных арсеньевских хобби. – Ну я. Скажешь, я не прав? – Прав, конечно, я просто не ожидал от тебя такое услышать. – Обстоятельства меняют всех нас, – философски произнес Арсений. Антон спорить не стал: это было абсолютной истиной. Более того, он не считал, что чей-то способ справиться с происходящим был каким-то менее правильным. В том числе потому, что а какая кому уже была разница? Наверняка нашлись бы люди, которые с ним не согласились бы, но он был уверен, что первым, на что точно не осталось времени, было осуждение других. Антон от него вообще долгие годы уставал чуть ли не больше всего, пусть и довольно редко являлся жертвой этого разрушительного действа – в первую очередь по причине здорового похуизма. Но вокруг было слишком много примеров покалеченных периодов жизни и целых жизней, чтобы это принимать. И сейчас Антон был рад видеть, что люди изменились – жаль только, что по такой причине.

***

Нельзя сказать, что в их отношениях все всегда шло очень гладко. Несмотря на их слащавость, на которую не уставали жаловаться их друзья, конфетно-букетный период продлился всего месяца полтора. А потом они начали спорить по поводу и без, причем преимущественно по поводу мелочей. И не разошлись тогда же, наверное, только потому, что взаимное ощущение найденной в партнере родственной души было сильнее бытовых перепалок. Тем не менее эти перепалки продолжали происходить: из-за воды на полу в ванной, из-за организации продуктов в холодильнике, из-за очередности оплаты счетов в кафе и ресторанах, из-за долгих пеших прогулок, на которых настаивал Арсений, из-за Антоновой привычки работать по ночам, из-за кардинально разных взглядов на то, что такое стильная одежда. Даже по поводу того, какое пиво больше достойно внимания – дорогое разливное или баночное за восемьдесят рублей, они умудрились рассориться. Хватило их тогда, правда, ненадолго, помирились они уже через пару минут. Главное, что Антона в Арсении не столько раздражало, сколько расстраивало, было то, как он во всех вокруг искал минусы, то, за что можно было зацепиться, чтобы относиться с хотя бы минимальной дозой высокомерия. Антон знал, что дело было в родителях Арсения, от которых он унаследовал этот поведенческий паттерн, поэтому обычно вопросов не задавал, только вздыхал, когда Арсений в очередной раз в разговоре с ним к кому-нибудь придирался. Но в какие-то моменты вспыхивал даже он: – Арс, что значит «он ведет себя слишком манерно, наверняка тайно с мужиками ебется»? Во-первых, тебе ли не знать, как вредны стереотипы. Во-вторых, ты, вообще-то, тоже с мужиками ебешься. Точнее, надеюсь, только с одним мужиком. – Да, но это не делает меня похожим на женщину! – И его не делает. Вот скажи мне честно, кто из нас с тобой больше похож на гея? – Я, – стушевался тут же Арсений. – А кто из нас гей? – Ты. – Верно. Но по мне не видна моя ориентация не потому, что я маскируюсь, а просто из-за того, что так вышло, что веду я себя довольно гетеросексуально. В то же время ты порой выглядишь как типичный гей, и тебе это не мешает заглядываться на женщин в той же степени, что и на мужчин, а то и больше. – Но женщины же прекрасны, как на них не заглядываться! – Не спорю, что прекрасны, и говорю им об этом, кстати, просто меня они не привлекают, вот и все. Короче, я тебя люблю, конечно, но давай без гомофобии, умоляю. Если у тебя с этим проблемы, давай их решать. – Ты меня что?.. – А, я не говорил? Да, я люблю тебя, Арсений Попов, даже если порой ты выдаешь такие дурацкие фразы. – А… О… Я тоже тебя люблю, да. – Так Антон узнал, что Арсений умел краснеть, причем довольно насыщенно. К своим чувствам Антон относился легко и в признании в любви, а не просто влюбленности, незадолго до первой годовщины ничего странного не видел. Несмотря на все их споры, с Арсением ему было комфортно так, как ни с кем другим. Тот в действительности не был злым человеком, зато был – интересным, глубоким, сердобольным и очень искренним с теми немногими, кому доверял. Он заботился об Антоне, помня о датах релизов, аллергии на крупы и больном колене. По утрам собирался на свои пробежки тихо как мышь и перед уходом обязательно зашторивал окно в спальне. В сексе был отзывчивым и внимательным, готовым почти на любые эксперименты – пусть довольно консервативный в этом вопросе Антон к ним и не стремился. Выслушивал любые сомнения и переживания, окружая теплом и принятием. Вырос Арсений в семье исключительно традиционных взглядов и потому порой невольно говорил что-то в их духе. Но в большинстве случаев довольно быстро осаживал себя сам, а когда нет – рядом был Антон, чтобы помочь ему очнуться. Возможно, вежливость его порой была во вред, ведь многое о том, что ему не нравилось в окружающих, он выливал на оказывавшегося под рукой Антона, но тот очень скоро научился отделять реальные убеждения от проступавших навязанных в детстве. Ответное признание Арсения не стало сюрпризом – Антон и без него знал, что занимал важную роль в чужой жизни. В нем не играл нарциссизм, он просто хорошо видел то, что Арсений не слишком-то и прятал. И особенно заметно это проявлялось с учетом того, что они довольно быстро начали жить вместе. Почти все друзья отговаривали их от этого решения, будучи уверенными, что их романтика и неизменная нежность по отношению друг к другу не выдержат этого испытания. И только Дима с Сережей не скрываясь обсуждали за их спинами, что никакое совместное проживание «двум дуракам» не повредит. И они оказались правы. Сколько бы парни ни собачились, это всегда оканчивалось перемирием, громким или тихим. И, пока большая часть их соединенной – благодаря им же – дружеской компании недоумевала, как так, Дима с Сережей лишь тихо посмеивались, давая друг другу пять. Они видели, как много чувств между их друзьями было, задолго до того, как это полностью осознал Антон, и еще более задолго до осознания этого факта Арсением. Они пророчили им отношения, которые может закончить лишь что-то совсем кардинально трагичное, и этим не имели в виду ничего плохого, только то, что вряд ли что-то способно было их разлучить.

***

Изначально идеи встретиться с друзьями и поехать с ними в область на природу в списке не было. Но, когда Арсению сразу после того, как они с Антоном, перепачканные, местами поцарапанные и с взлохмаченными прическами, но очень довольные, вышли из заброшенного дома на территории бывшего спорткомплекса, позвонил Сережа, они единогласно решили, что хотят вписаться. Звали только самых близких, хоть это и означало довольно немаленькую компанию из десяти человек. И это натолкнуло Антона на еще одну мысль. – Арс, а ты не хочешь… родителям позвонить? Я прекрасно помню про твои отношения с ними, но тебе не хочется порадовать их в последний раз, сказать что-то, что раньше не успел или не решился? – Не знаю, Антон, – замялся Арсений. – Я понимаю, да, что возможности больше не будет, но хуй знает, стоит ли оно того. И что-то такое было в его глазах, что Антон вместо того, чтобы аргументированно поуговаривать Арсения на звонок, который ему самому все же казался важным, сказал: – А хочешь, вместе поговорим с моей мамой? Уверен, она будет очень рада тебя услышать. – Хочу. И пока они собирались в спонтанную поездку в лес, Антонова мама с удовольствием болтала с ними по громкой связи. Она почему-то была удивительно спокойной, и ее мягкий голос действовал на суетившихся парней умиротворяюще. Стало болезненно очевидно, что в момент, когда хотелось успеть сказать все теплые слова мира, в голове было пусто – все самое важное уже давно было обсуждено, а неважное казалось бессмысленным, когда концепт «завтра» собирался через несколько дней исчезнуть навсегда. Так что оставалось только болтать о легкомысленной ерунде, делиться последними новостями и хихикать над добрыми подколками. Когда разговор завершился, улыбка постепенно сползла с лица Арсения. Антон его не трогал, понимал, что его так мучило. Решение оставалось только за ним, и он имел на него полное право. Антон, чьи отношения с мамой и отчимом всегда были доверительными, никогда не смог бы в полной мере понять Арсения, чьи детство и подростковый возраст состояли из сражений, когда-то почти шуточных, а когда-то не на жизнь, а на смерть. Впрочем, в итоге Арсений стиснул зубы, сжал кулаки и ушел в соседнюю комнату, откуда почти сразу донесся его приглушенный безэмоциональный голос. Он не менял тональности, а потом и вовсе затих, и Антон успел забеспокоиться, когда в течение десяти минут ничего не было слышно. Он уже готов был заглянуть к Арсению, чтобы проверить, все ли в порядке, но вскоре тот вышел сам, странно улыбаясь. – Что-то случилось? – взволнованно спросил Антон. – Нет. Они… сказали, что любят меня. Впервые в жизни, прикинь. Глаза Арсения заблестели, губа была закушена почти до крови, и Антон, сделав несколько широких шагов, обнял его. Тот безвольно в этих объятиях обмяк и начал тихо трястись, пока на плече Антоновой футболки расплывалось мокрое пятно. Антон легонько качал его, словно младенца, надеясь хоть немного забрать его боль. – Понимаешь, я ведь даже поверить им до конца не могу, хоть и ждал этого много лет, – сквозь слезы бормотал Арсений. – Как будто они сказали это только потому, что мир скоро закончится. Не сказали этого ни в один момент, когда мне было тяжело и больно, но сказали сейчас, когда я позвонил попрощаться. Даже тон соответствующий не изобразили, будто вместо них два робота были. – Ну и пошли они тогда. – При всей любви к своим родителям Антон не верил в их святость по определению. По его скромному мнению, любить своего ребенка и показывать ему эту любовь было родительской обязанностью не меньше, чем хорошие условия жизни и образование. И он никогда не говорил об этом Арсению и даже не собирался, но его родителей он не уважал. Поэтому теперь, когда они под видом благодушия решили испортить своему сыну последний – теперь уже точно – разговор с ними, не было никакого смысла делать вид, что он не хотел послать их все то время, что знал, какие они люди. – Наверное, это можно считать логичной точкой в наших отношениях, – резко выдыхая, отошел от Антона Арсений. В нем, похоже, вновь включилась сухая рациональность, но сейчас Антон был этому только рад – пусть этого он тоже не собирался говорить. – Мы же поговорим с твоей мамой еще? – Конечно, Арс, сколько захочешь. – Для уверенности в этом не было никакой необходимости спрашивать ее саму. – Много не захочу, но я бы созвонился в… последний день, знаешь. – Значит, созвонимся. Что мы еще не взяли? У Арсения, конечно, имелся список и на этот случай. Проверенный временем, с множеством вариаций под разные случаи жизни – от международных гастролей и путешествий длиной в полтора месяца до визита на дачу к Антоновой маме. Конечно, даже при этом оставалась вероятность того, что они могли что-то забыть, особенно Антон, но переживаний по этому поводу не было. Они взяли чуть потрепанную палатку, коврики, спальники, средство от комаров и себя. А остальное уже не имело большого значения. До леса доехали за четыре часа, и, пока Антон сидел за рулем, чуть щурясь от солнечных лучей, которые проскальзывали мимо опущенного козырька, Арсений включал их любимые песни. У Антона музыкальный слух имелся, естественно, хоть и пел он довольно редко, для своих треков так и вовсе пропуская свой голос через нейросеть. У Арсения он так и не развился, несмотря на многолетние театральные попытки, но это нисколько не мешало ему вдохновенно орать вместе с чуть шипящим динамиком культовые рок-композиции. В тональность он не попадал довольно часто, но суть была вовсе не в этом, поэтому Антон просто улыбался, периодически осторожно кидая взгляды на пританцовывавшего рядом парня. Когда встретились с друзьями, все казалось очень будничным, настолько, что внешне вообще не отличалось от их привычных лесных сборов. Сначала все крепко обнимались, потом разбирали вещи и сносили к центру привычной поляны, где чернело выжженное пятно костровища, продукты. Потом ставили палатки, отмахиваясь от «летающего барахла», как называл назойливых насекомых Поз, и стучали в чаще топорами, чтобы обеспечить будущий костер питанием надолго. Потом растягивали тент, поскольку вечером обещали дождь, и начинали готовить их обычный лесной рацион: большую порцию плова прямо в кане, наваристый грибной суп – пусть грибы и были из магазина – и оладушки, специально для которых Сережа привез чугунную сковородку. И только когда кто-то пошутил, что у этой сковородки самые высокие шансы среди присутствующих пережить конец света, неожиданно вспомнилось, а почему они, собственно, встретились именно сейчас. – Пиздец, – емко выдохнул Сапер. От него такая формулировка звучала особенно остро, но меньшим словом описать происходящее было и правда нельзя – в цензурном лексиконе нужных попросту не существовало. Все так или иначе выразили согласие, а после повисла тишина. Руки автоматически продолжали делать свою работу: кто-то с треском пилил цепной пилой большущий сосновый ствол, кто-то занимался тестом, кто-то резал грибы и овощи, кто-то шуршал вещами в палатке. Но всех облепило очередное осознание безысходности. Антон смотрел на славившегося своей невозмутимостью и циничностью Поза и не узнавал его, хотя их знакомству вскоре должно было стукнуть одиннадцать лет. Лицо того было хмурым и серым, а взгляд отсутствующим. Другие выглядели еще хуже: казалось, что Антон очутился среди группы зомби, и, что самое ужасное, себя он чувствовал точно так же. Отпустило всех нескоро; помогли, если честно, рутинные действия и неожиданно выскочивший на поляну олененок. Он довольно быстро удрал обратно в густой малинник, но внимание переключить помог, и пространство вновь заполнили разговоры – избегая, впрочем, темы грядущего. Антон нащупал в кармане своих карго небольшую коробочку и выдохнул: было то, что ему хотелось сделать этим вечером в любом случае. Но до этого момента было еще много дел. Они с Арсением готовились отказываться от алкоголя, но неожиданно выяснилось, что остальные приняли то же решение, что и они. На поляну не был привезен даже сидр, о более крепких напитках и речи не шло. Это вызвало в душе легкое тепло: все же не просто так эта компания была постоянной, изменившись за всю свою историю лишь один раз – когда вскоре после начала отношений Антона и Арсения она собралась из двух в одну. Они были разными, но в то же время за эти годы стали почти семьей. И Антон знал, как это важно было для Арсения, чья семья по крови приносила отвратительно много боли. У них в компании имелся неплохой возрастной разброс, но в тот вечер, плавно перешедший в удивительно звездную ночь, они все превратились в подростков. Пока еще был какой-то свет, играли в карточные игры и прочие настолки, когда стемнело, перешли на пантомимы, «я никогда не» и данетки. Когда игры закончились, а переполненные едой животы начали болеть от смеха, подуспокоились. Сережа неожиданно предложил: – А давайте в «правду или правду»? Будем задавать вопросы о том, что давно хотели друг о друге узнать, отвечать надо честно. Отказываться можно, конечно, и никаких штрафов за это, просто когда, если не сейчас? Все согласились, и Антон тоже, хоть и вряд ли было что-то, что о нем за эти годы не выяснили. Но его заставило призадуматься то, что предложение поступило именно от Сережи. Тот был простодушным и открытым, но никогда не стремился узнать чьи-то тайны и грязные секреты, ему попросту было похуй. А сейчас в его словах сквозила непривычная тяга то ли к сплетням, то ли, наоборот, к пронзающей, обнажающей, сближающей искренности. И, честно говоря, Антон считал, что и для первого, и для второго было самое время. Веселье продолжилось, периодически сменяясь другими эмоциями: Сережа добровольно выступил первой жертвой и на вопрос Арсения (который, возможно, и сам знал ответ), кто был его первой любовью, рассказал неожиданно трогательную историю о том, как в начальной школе таскал соседке по парте букеты из ромашек; Антон по просьбе Сережи поведал о том, как он объяснялся с матерью, когда она впервые застала его на кухне с сигаретой, и внезапно решил спросить Олесю, какой расклад Таро расстроил ее больше всего и почему; та, в свою очередь, выцепила прятавшегося в тени Сапера и ласково вытянула из него рассказ о том, что ему нравилось в сексе. С этого момента они немного ушли от игры, углубившись в обсуждение кинков – стеснение пропало, несмотря на отсутствие алкоголя, а осуждения не было. Артем в какой-то момент признался в своей асексуальности, а Арсений заявил, что Антон стал первым его партнером, с которым он смог полноценно раскрыться и быть собой. Когда в костре, хрустнув, упало последнее остававшееся целым полено, большинство не сговариваясь разошлось по делам – заварить новую порцию чая, распаковать домашний медовик, дождавшийся наконец своего часа, отойти в кусты, подбросить дров, надеть теплую кофту. А после того, как все снова расселись по своим местам, игра возобновилась, приобретя какую-то особо ностальгическую грустную нотку. Приближавшийся конец света никуда, разумеется, не делся, и дело ожидаемо дошло и до него. По кругу начали задавать один и тот же вопрос: «Что ты хотел бы иметь возможность успеть?». Вскоре очередь дошла до Арсения, и он обратил свой взгляд на Антона. Тот попытался собраться: момент был самым что ни на есть подходящим. – Антон, что бы ты хотел успеть, если бы была возможность? Мы, конечно, это уже обсуждали, так что расскажи остальным, – с легким смешком, который повторили некоторые из ребят, сказал Арсений. – Я бы хотел успеть, – серьезно произнес Антон, вставая, – спросить у тебя одну вещь. – Эй, сейчас я спрашиваю, а не ты! – А я и отвечаю. Так вот, я хотел успеть спросить: ты выйдешь за меня? – Больное колено не сказало спасибо за резкое движение, но Антон считал, что красивый жест был многократно важнее. В конце концов, колену оставалось болеть совсем недолго. В раскрытой не самым ловким движением коробочке красовалось кольцо, которое он купил пару дней назад в одной из немногих еще работавших ювелирок. На него была бешеная скидка, что одновременно успокаивало, смешило и не имело никакого значения. Успокаивало – потому что бесконечных денег у Антона все же не было. Смешило – потому что даже в условиях бессмысленности почти любой торговли некоторые капиталисты до последнего стремились не упустить выгоду. Не имело никакого значения – потому что, черт побери, это была чуть ли не главная Антонова покупка за всю его жизнь, и если бы ради нее ему нужно было продать половину личного имущества, он бы сделал это не задумываясь. Скидка в действительности не отражала ценности этого кольца. Посередине был небольшой, искусно ограненный топаз, а в обе стороны от него расходились крохотные бриллианты. Антон помнил, что Арсений не был большим ценителем драгоценных камней, но кольцо из белого золота, напоминавшее странным образом о луне и звездах (и, конечно, о голубых глазах будущего владельца), показалось Антону достойным. Тем временем Арсений смотрел на Антона блестящими глазами и почему-то молчал, но взгляда не отрывал. И лишь когда Антон покачнулся из-за прострелившего колена, он пришел в себя и судорожно кивнул, протягивая ему правую руку и неуклюже залезая левой в правый карман накинутой на плечи куртки. Антон был слишком сосредоточен на том, чтобы надеть кольцо, поэтому не следил за тем, что делал Арсений, и сам почувствовал подступающие к глазам слезы, когда тот протянул на ладони похожую коробочку с почти идентичным кольцом – различием был лишь цитрин вместо топаза по центру. – А ты, мое солнце? – Конечно. Только после Антонова согласия и второго надетого кольца вокруг раздались аплодисменты и радостные крики. Друзья были счастливы за них, наверняка распугивая своими бурными восторгами лесных животных, а Антон и Арсений видели только друг друга, застыв в этом казавшемся нереальным мгновении как в янтаре. Да, им не было суждено сыграть настоящую свадьбу – и законы играли в этом далеко не главную роль. Но здесь и сейчас, на небольшой поляне вдали от цивилизации, в кругу самых-самых близких, под бесконечным звездным небом, было ощущение, что и этого более чем достаточно. Медовик, который уже успели нарезать, но не успели начать есть, был срочно переквалифицирован в свадебный торт, а девчонки ненадолго отлучились и вскоре вернулись с двумя венками, которые, видимо, сплели еще днем. Не предлагая, а сразу действуя, они водрузили их на головы не сопротивлявшимся, но по-прежнему приклеенным друг к другу взглядами Антону и Арсению. Изящные кольца, отражавшие сущность их пары, да тоненькие венки из незабудок, лютиков и колокольчиков – вот и все свадебные атрибуты, а большего и не надо было. Антон так и не решился вписать в их список хотя бы свадьбу понарошку – боялся то ли забежать вперед, то ли дать ложные надежды, то ли к чему-то принудить, хотя все эти резоны были совершенно несущественными, если не сказать бессмысленными. И что-то ему подсказывало, что Арсений поступил аналогично. Обычно хотя бы кто-то один из них был смелым, а в этот раз, выходит, струсили оба. Впрочем, легонько холодившие безымянные пальцы золотые ободки все же говорили об обратном. Дождь в итоге действительно начался, тихо шурша каплями по листьям, и компания перебралась под тент. Кто-то уже начинал зевать, но спать никто не шел; Антон подозревал, что некоторые из палаток, если не все, так и останутся пустыми. Вслед за влажностью пришла прохлада, и теперь уже все кутались в кофты и куртки. Хорошо разогретый костер несильного накрапывания не боялся и только периодически шипел на него. Торт был отставлен в сторону, будучи съеденным почти на две трети. Поз достал гитару и наигрывал какие-то несложные мелодии, в такт которым Антон автоматически стучал по своей коленке, плотно прислоненной к арсеньевской. – Знаете, – в какой-то момент негромко начал он, глядя на танцующие низко языки пламени, – мы с Арсом на днях сидели на крыше поздней ночью, и я вот что подумал, пока он дремал. Наверное, было бы логично сравнивать то, что сейчас происходит, с временем перед заходом солнца. Но я бы сказал, что это время перед рассветом, возможно, даже просто миг. Закат – это ведь что-то про спокойствие, размеренность, наслаждение красотой момента, он кажется бесконечным. А перед рассветом все кажется тревожным и неопределенным, чуть ли не опасным, и он очень быстро и резко заканчивается. Блин, сумбурно звучит, наверное, простите. – Да нет, – спустя небольшую паузу отозвался отставивший в сторону гитару Поз. – Думаю, я понимаю, о чем ты. У меня тоже есть такая ассоциация, хотя рассветы я уважаю почти так же сильно, как закаты. Перед восходом как будто ждешь-ждешь-ждешь, долго ничего не происходит, а потом хоп – и все, уже светло. – Угу. – А закатом успеваешь проникнуться, расслабиться, не знаю. – Да, я вот об этом, спасибо. И, собственно, происходящее для меня больше похоже вот на это одновременно долгое и очень короткое тревожное ожидание перед рассветом, чем на неспешный закатный кайф. – А еще ночь темнее всего перед рассветом, – тихо произнес сидящий под боком Арсений. Никто не стал развивать эту мысль, хоть многие и покивали головами; всем и так было отвратительно хорошо понятно, что он имел в виду. Мир в последние годы погряз в пиздеце самого разного рода, и – Антон не говорил об этом вслух, но был уверен, что с ним бы согласились, – в каком-то смысле конец света казался избавлением. – Вероятно, глубинный смысл состоит в том, чтобы в миг перед рассветом – я согласен с твоей формулировкой, Антон, – почувствовать себя так, будто в действительности сейчас закат, – философски пробормотал Сапер. На некоторое время повисла тишина; серьезная и невеселая тема восприятия того короткого периода, что им остался, погрузила их в раздумья. Потом Поз опять взялся за гитару и начал играть песню, которую Антон угадал в первые секунды. Зная ее еще со школьных годов, до этого момента он не вспоминал о ней, а теперь почувствовал, что она подходила этому моменту в их безвременье посреди глуши больше, чем любая другая.

Посмотри: сегодня звезды ярче, чем вчера

Оставь дела, пойдем скорей на свежий воздух

Посмотри: все несерьезно, все это — игра

Никто не прав, и все попытки, если честно, бесполезны

Антон сам не заметил, как вступил вторым голосом, прикрыв глаза. Потом начал подпевать не очень мелодично, но пронзительно Сапер, еще чуть позже присоединилась Катя, разбавляя их нестройное мужское трио своим легким голосом. Остальные, вероятно, просто не знали текста, но слушали внимательно. Через пару куплетов Антон почувствовал движение рядом с собой и, открыв один глаз, обнаружил, что несколько человек подползли друг к другу, положив руки на плечи и образуя таким образом легонько покачивающуюся цепочку. Он с удовольствием присоединился к ним, прижимая к себе с одной стороны Арсения, а с другой Олесю до самого последнего аккорда. – Эй, я, может, тоже хотел, – с показной обидой фыркнул Поз, когда доиграл и встал, чтобы размять спину. – Так мы можем еще раз, тоже мне проблема, – весело отозвался быстрее других отошедший от меланхоличной атмосферы Сережа и подошел к Позу, утягивая его в объятия. Потом обернулся и суфлерским шепотом сказал: – Капуста! И «капуста» действительно собралась, облепляя именно на это, как подозревал Антон, и рассчитывавшего Поза. Так и стояли, прижавшись друг к другу, пока руки не устали, а общее тепло от тел не дошло до самых сердец.

***

Они не любили говорить об этом, но случилась однажды и в их отношениях по-настоящему крупная ссора. Началась она, как обычно, с незначительной на первый взгляд мелочи, и казалось, что вот-вот и все решится, причем быстро и безопасно для нервов. Но вместо этого шальная искра превратилась не то что в костер, в самый настоящий пожар – причем как раз тот, что водой не потушить. – Просто признай, что не доверяешь мне, и я отстану, – сердито сказал тогда Арсений, меряя широкими шагами гостиную. – Арс, я уже три раза, блять, сказал, что доверяю и что дело не в тебе, а во мне. – А то я, нахуй, не знаю, что это идеальная отговорка, когда на самом деле ты просто скрываешь настоящую причину. – То есть это ты мне не доверяешь, получается, не можешь поверить, что я говорю тебе правду. Сам, что ли, пытаешься что-то скрыть? – Антон в действительности так не думал, но злость в тот момент была сильнее рассудка. Их «серьезный разговор», который инициировал Арсений, очень быстро превратился в настоящий скандал, и у Антона не было никакого желания снижать градус. – Ну пиздец, Антон. Может, расстанемся, если тебе так принципиально быть сверху? А то мне, блять, своих комплексов хватает, твои лишними будут. Найду себе кого-нибудь, кто не трясется так сильно за свою анальную девственность. – Да ты заебал, блять! – Антон чувствовал себя спичкой, которую окунули в керосин, подожгли и закинули на пороховой склад. – Вроде всем все нравилось, все заебись было, а тут ты резко захотел поменяться и начал заебывать меня, хотя я с самого начала тебе говорил, что не хочу. И да, может, действительно стоит расстаться, раз мы не можем найти компромисс. – Пойду свежим воздухом подышу, а то тут твоим страхом за жопу свою драгоценную воняет. И вернусь за вещами, – припечатал Арсений, злобно шнуруя ботинки. И действительно ушел, пока Антон, продолжая в своей голове играть в метафоры, ощущал себя чайником, который кто-то забыл на проснувшемся вулкане. Но потом, когда Арсений не вернулся ни через час, ни через два, а Антон уже успел остыть, подготовка аргументов в свою пользу и красивых оскорблений для эффектного расставания (Антон не мог решить, что ему было необходимо больше) постепенно перешла в беспокойство. А оно, в свою очередь, заставило Антона посмотреть на сложившуюся ситуацию под другим углом. Вообще-то, он не был ярым противником идеи быть пассивом в сексе. Более того, его интересовали шедшие комплектом новые впечатления и грани удовольствия. В конце концов, и Арсений, и предыдущие его партнеры ни на что не жаловались, даже наоборот. И Антон считал, что дело было не в том, что он был таким невероятным любовником, а в первую очередь в банальной физиологии и таком же банальном умении ею пользоваться. Но, когда речь шла о том, чтобы ему самому оказаться в принимающей позиции, его охватывал страх – причем пополам тупой страх боли и дискомфорта и страх потери контроля. Антон не имел понятия, откуда он взялся, и до недавнего времени не слишком-то от него страдал, поэтому даже не думал как-то углубляться в этот вопрос и исследовать его истоки. Но ссора с Арсением, которая грозила перспективой расставания, заставила Антона сменить вектор мыслей. Отношения, которые были исключительно хороши со всех сторон, не могли закончиться так тупо, просто из-за Антоновой слабости. Поэтому он твердо решил, что дождется прихода Арсения, даже если вернется он нескоро, и поговорит с ним честно. В конце концов, тот, будучи человеком скрытным и мастерски увиливающим от всех неудобных вопросов, с Антоном старался быть искренним, пусть это и давалось ему нелегко. Возможно, подумал Антон, дело было еще и в этом: кому понравится ситуация, когда ты ради партнера автомобили голыми руками таскаешь, а ему лень пару яблок поднять. Ну, максимум арбуз. К моменту, когда Арсений тихонько зашел в квартиру, думая, видимо, что Антон в три часа ночи уже спит, Антон в действительности уже успел переволноваться, потому что на звонки Арсений не отвечал. Выяснилось, правда, что тот всего лишь поставил телефон на беззвучный, чтобы не отвлекаться на уведомления и как следует проветрить мысли. Антон уже хотел завести тираду о безответственности, но передумал. – Я правда беспокоился, Арс. Но сейчас не об этом, хотя я рад, что ты в порядке. Мы… можем поговорить нормально? Я бы не хотел расставаться, если честно. – Теперь он понимал, что имел в виду Арсений, когда говорил, что ему тяжело откровенничать, – когда речь шла о его собственном больном месте, неожиданно слова по пути из мозга ко рту рассыпались на несвязные буковки и отказывались собираться обратно. – Давай поговорим, – вздохнул Арсений. – Только руки помою и приду. – Конечно. Разговор на кухне продлился почти до утра, но прийти к взаимопониманию им все же удалось. Пауза обоим пошла на пользу – Арсений успокоился, а Антон собрался с силами, чтобы рассказать о настоящих причинах своего нежелания менять роль. Он не врал, когда говорил, что дело было в нем, а не в Арсении, только не учел того, что отношения и в частности секс в отношениях касаются обоих, а не только кого-то одного. Кроме того, с объединением усилий – они вдвоем против проблемы, а не друг против друга – преодоление его страха уже не представлялось таким сложным. А еще оказалось, что Арсений, узнав правду, вовсе не высмеял его (что теперь уже казалось глупым предположением) и не стал настаивать на своем, а сказал, что будет ждать столько, сколько нужно, пока Антон не будет готов сделать этот шаг. На сон оставалось от силы часа три, как минимум Арсению, которому нужно было с утра спешить на репетицию в театр, но зато они легли в постель в обнимку, а не расходясь по разным комнатам, вопреки опасениям Антона. Задернули штору поплотнее, прижались друг к другу, сплетя пальцы, и почти одновременно выдохнули с облегчением. За окном приглушенно чирикал воробей, но сейчас он не раздражал, а как будто добавлял еще больше спокойствия и безмятежности. Спустя полторы недели последовало признание в любви.

***

Звуковые дорожки на мониторе расплывались перед глазами, и Антон устало их потер. Кажется, недосып в сочетании с почти перманентным нервным состоянием значительно влиял на уровень вымотанности, и это было ожидаемо. В общем-то, Антон не знал, для чего сводил очередной трек, кропотливо соединяя биты и куски мелодии, он, очевидно, не успел бы выйти. Возможно, дело было в том, что сведение являлось для него своеобразной медитацией, одним из способов временно сбежать из страшной реальности, особенно с учетом того, что Арсений был на работе. Вообще работа в последние дни стала довольно странным понятием. Для кого-то она исчезла, потому что ее результат был ориентирован на будущее в той или иной степени: прекратили свою деятельность не только учебные заведения, но и сервисы ремонта, почти все магазины, кроме продуктовых, и различные производства. Больше не работали представители опасных профессий, ученые и инженеры, перестали снимать кино, готовиться к полетам в космос и выдерживать вина. Живой, хоть и изрядно покалеченной, осталась только сфера обслуживания и развлечений. Даже в больницах продолжили трудиться лишь единицы. Общественный транспорт все еще ходил, и на том спасибо. Интернет и телевидение были наводнены паникой и безумными теориями, а также тщетными попытками хоть немного всех успокоить, поэтому многие сознательно перестали ими пользоваться. Так и вышло, что люди вынужденно возвращались в реальность и находили себе занятия там, в том числе посещая всевозможные музеи и театры. Пара человек из труппы Арсения смылась без объяснения причин, но остальные, включая его самого, исправно продолжали показывать спектакли. – Ну как ты? – не глядя спросил Антон, когда входная дверь хлопнула. – За-е-бал-ся, – по слогам произнес Арсений, умудряясь шумно стянуть легкие кроссовки. – Зато у нас сегодня ни одного сумасшедшего зрителя из зала не вывели, это, конечно, неожиданно. Может быть, решили, что даже срывать постановки уже нет смысла, а вместо этого стоит нормально посмотреть. Цветы вон подарили, пахнут чудесно вообще. Я решил, что это хорошее завершение, мы уже и попрощаться со всеми успели. А у тебя чего? Антон же внезапно не смог выдавить из себя ни единого слова. Вообще-то, ему было о чем рассказать: с утра в приоткрытое окно, на которое они забыли поставить москитную сетку, влетел жирный белый голубь и возмущенно носился по комнате, курлыча, а днем Антону написали, что на одном из музыкальных сервисов у него зарегистрировали миллион прослушиваний за месяц. Но сейчас все это вылетело из головы, заменяясь встающей поперек горла паникой: за рутиной, пусть и отличавшейся слегка от привычной, он совсем забыл, что это был последний день. Строго говоря, там были какие-то нюансы, касавшиеся прямо точного времени конца света, но Антону сейчас было не до них. Успешно успокаивая в течение этой недели Арсения и еще нескольких знакомых, а также, что неожиданно, отчима, он думал, что сам давно принял и отпустил факт глобальной безысходности. Даже гордился тем, как хорошо справлялся с ситуацией, – пока не понял, что все это время просто блокировал в своей голове тревожные мысли. А теперь они прорвали баррикаду. Сердце резко заколотилось, в глазах потемнело, а кислорода перестало хватать, хотя в приоткрытое окно проникал свежий воздух, – грудную клетку будто что-то сдавило, затрудняя дыхание. Голос Арсения слышался будто сквозь толщу воды и был похож скорее на попытку закричать с сомкнутыми губами, чем на связную речь; его заглушал противный писк в ушах. Пришел в себя Антон спустя неопределенное количество времени и обнаружил себя сидящим у изголовья кровати в мягких объятиях Арсения, который заботливо вытирал пот с его лба своим парадным платочком, который обычно торчал из кармана его пиджака. Сам пиджак валялся рядом: видно, Арсений даже переодеться после театра толком не успел. Антон почувствовал острую вспышку стыда и попытался отодвинуться, но Арсений дал ему сместиться всего на несколько сантиметров, обеспокоенно глядя ему в глаза. – Ты в порядке? Точнее, нет, конечно не в порядке. Тебе лучше? – Да, мне лучше, – вздохнул наконец полной грудью Антон. – Ты понял, что спровоцировало паническую атаку? – А это была она? – Арсений уверенно кивнул. – Пиздец. Да че-то ты сказал про «завершение» и «попрощаться», и меня скосило. Не могу осознать, что осталось всего несколько часов, считай. Точнее как, осознать могу, это и сделал, а вот с принятием пизда. Это охуеть можно, Арс, неужели и правда… настоящий конец света? – К сожалению, Тош. – Пиздец. – Антон помолчал, а потом продолжил сокрушенно: – А мы ведь правда столько всего не успели. Я ж даже без списка это все перечислить могу. Ты не успел сходить на концерт Prodigy, а я – на матч Лиги чемпионов, мы не успели прыгнуть с парашютом, подняться на какую-нибудь высокую гору, побывать на Северном полюсе, взять кота из приюта, попасть в тот самый ресторан, где даже кусок хлеба с маслом стоит пару тысяч, устроить костюмированную вечеринку, послушать много-много музыки и устроить день тишины, посмотреть все отложенные на потом фильмы, проехать по высокоскоростной трассе с открытым окном… – И совсем горько: – Арс, скажи, неужели мы не заслужили пожить еще немного? – Конечно заслужили, Тош, просто судьба распорядилась по-другому. Но посмотри зато, что мы успели, – ласково взял его за руку Арсений. Настала его очередь быть мудрым и спокойным взрослым, и он справлялся с этой ролью блестяще. – Мы все-таки сделали парные татуировки, собрали всю грязь и пыль на шикарной заброшке, посидели вдоволь на крыше вдвоем, как и мечтали, провели немало незабываемых часов с нашими друзьями и даже почти со всеми близкими успели попрощаться, а с твоей мамой говорили буквально сегодня с утра. Всю музыку на планете не послушали, конечно, но все самое любимое – да. В конце концов, мы предложение друг другу сделали! – поднял он правую руку с кольцом и левую, в которой была зажата Антонова с похожим. – И мы ведь не сидели на месте, не тосковали и не рыдали часами, мы клево провели время. Ты разве не согласен? – Согласен, – улыбнулся Антон. Ему действительно стало легче. А еще у него в голове загорелась яркой лампочкой идея: – А знаешь, что мы не успели, но еще вполне можем успеть? – И что же? – Трахнуть меня, конечно. О той ссоре, которую им удалось разрулить, он вспоминал не слишком часто. Думал, что однажды соответствующее желание проснется в нем само, а до этого момента откладывал. Ну вот и дооткладывался. С другой стороны, сейчас он был абсолютно уверен в том, что хотел этого, – как и в том, что причиной был вовсе не последний шанс. Просто это было высшей доступной точкой доверия, которое Арсений совершенно точно заслужил. Тот, как и обещал когда-то, был чрезвычайно нежным и осторожным, и Антон уже успел весь извертеться на смятой постели, пока Арсений плавно проталкивал в него всего лишь второй смазанный палец, поглаживая свободной рукой напряженное плечо. И удовольствие в нем струилось не только от физической ласки, но и от того, каким нужным и любимым он себя чувствовал, когда ловкие пальцы аккуратно и сосредоточенно массировали простату, а губы прижимались к загривку, шепча какие-то отвлекающие глупости. А когда Антон оглянулся, он увидел, как такое же сосредоточенное лицо вмиг сменилось на буквально светящееся от робкого восторга. – Тебе нравится? – спросил этот невозможный человек, олицетворявший собой любовь. – Мне охуенно, – простонал Антон, поворачиваясь обратно и пряча лицо в подушку. Он не выдерживал интенсивности чувств и всем своим существом хотел продолжения, хотел окончательно утонуть в ощущениях. Он не понимал, почему так долго избегал этого, если на практике все оказалось таким трепетным и остро-приятным. Арсений, тот самый Арсений, что бесстыдно язвил всем, кто говорил что-то, по его мнению, глупое, что был главным ворчуном среди всех многочисленных Антоновых знакомых, что строго относился к своим ученикам, которым преподавал актерское мастерство раз в неделю, – вот именно он сейчас потихоньку вводил в Антонову задницу четвертый палец и на каждом сантиметре спрашивал, не больно ли ему, хотя Антону было по-прежнему охуенно. Когда в него вошел одним толчком член, Антон окончательно зажмурил глаза и забыл о том, что где-то там, за пределами их спальни, залитой малиново-оранжевым закатным светом, человечество доживало свои последние часы. Он был с Арсением единым целым и никогда больше не хотел разделяться, даже если это «никогда» имело вполне конкретные рамки. Вспотевшие голые тела липли друг к другу, вся задняя поверхность шеи, плечи и верхняя часть спины горели от отчаянно нежных поцелуев, а у Антона в голове колотилась только одна мысль: «Как же хорошо». Потом они валялись рядом, касаясь друг друга кончиками пальцев и прерывисто дыша после оргазма, и смотрели на то, как золотистые лучи рисовали прямоугольники на дверце шкафа. Потом Арсений, первым придя в себя и бодро сев на кровати, предложил поменяться, и Антон постарался побыстрее отскрести обмякшее от переизбытка удовольствия тело от простыни. Арсений, правда, решил его пожалеть, поэтому чуть позже изящно изгибался на Антоновых бедрах, позволяя, впрочем, благоговейно гладить свой блестящий, казавшийся и правда медово-золотым торс с подтянутыми мышцами. Было жарко, было тесно, было напряженно и влажно, было невыносимо сильно влюбленно. А потом очередная вспышка, и тело будто окончательно потеряло свой вес, став легким как перышко. – Я люблю тебя, знаешь? Моя луна. – А я тебя люблю, мое солнце. Весь мир вокруг отсчитывал беспокойные секунды, замирая после каждой в ожидании рассвета, а они, глядя друг другу в смело раскрытые глаза, нашли свой тягучий, бесконечный, ласковый закат.