Саша в офисе

Антон опаздывает. Обычно после отпуска возвращаться в офис никогда не хочется, но в этот раз все наоборот — Индонезия в этом году оказалась сущим адом, и он специально старался не проспать, чтобы поскорее приехать и влиться в работу, но банально застрял в пробке. Парни все уже здесь, судя по оживленным разговорам, слышным уже из коридора. Антон, переведя дыхание, сбитое от беготни по лестнице, толкает дверь кабинета. — Арс, да что ты заладил, ты че, не отдохнул совсем? Отдых должен был проветрить твою башку, а не надуть хер пойми каких идей, — ворчит Стас из угла комнаты. — Всем привет! Чего обсуждаем? Антон быстро жмет всем руки, отмечая, что Арсений будто бы и правда никуда не ездил — такой же бледный, как в июне, а вот Сережа, наоборот, стал еще шоколаднее. Но на них пофиг — главное, что Димка выглядит посвежевшим и отдохнувшим. — Даже не спрашивай, — вздыхает он. — Да что не так? — возмущается Арсений, замечая, кажется, только одного Стаса перед собой. — Это же просто Саша! Какие могут быть проблемы!? — Нет, — Стас разворачивается спиной и клацает стационарный кабинетный чайник, — это не просто Саша. И делать ему тут нечего. — Да харош! Мне что, нельзя привести друга? Антон, развалившись на свободной половине дивана, нахмуривается. На кой черт Арсу взбрело тащить в офис этого Шульгина? — Будто у тебя больше друзей нет, — сверкает белоснежной улыбкой Сережа, — а как же я? Я же лучше собаки! — Саша — не собака, — огрызается Арсений, и это тоже странно, он на Сережу раньше никогда так не реагировал, — и мы редко видимся, я по нему скучаю. Ну че вы, в самом деле? Он тихо посидит в углу во время съемок, мешать не будет, никого не потревожит. Антон вдруг представляет, как оно будет — этот улыбчивый и заносчивый хрен будет торчать в студии весь день съемок Громкого вопроса, мерзенько оттуда хихикать, подмигивать из-под бровей. А Арс будет отвлекаться и на него смотреть, вместо того, чтобы смотреть в камеру! Им, вообще-то, надо на игре сосредотачиваться, а не всяким Шульгиным оказывать совершенно неуместное внимание. Вот еще! Антон скрещивает руки на груди, уходит в свои мысли, перестав наблюдать за спором. В голове крутится, как хитрый Шульгин отбирает его кресло в переговорке, как забирает из Арсовой доставки вместо него сырный соус, потому что тот его не ест, как сам Арсений теперь не скинет ему дурацкую фотку белки с подписью «ты», а только сухо будет спрашивать, во сколько завтра сбор. Антону уже даже сейчас будто бы не остается больше места в офисе. Он скукоживается, сжимается до размеров собственного кольца на мизинце и укатывается нафиг за плинтус, вытесненный, жалкий и всеми забытый. Он знает, как это бывает. Сначала в офис, потом вместе в рестик, а потом этот тупой Шульгин уже и сам придет сниматься в Громкий Вопрос. Выпуск провалится, потому что они будут болтать только с Арсением, а Антону никто ничего не объяснит. И они проиграют. Мало того, еще ведь придется смотреть на его губы! Фу! А потом Стас точно позовет его в Цитаты, и там вообще… Антон ёжится, подтягивая поближе ноги — кажется, что пол — это болото, и оттуда через секунду вылезет кровожадный Шульгинокрокодил, так что Антон останется без шоу, без друга и без ног одновременно. Бррр! — На прогулку его своди лучше, — бурчит вслух Антон, — в офис-то зачем? — Так я и вожу, — Арсений разводит руками, возмущаясь. Красивые глаза становятся еще больше, как каждый раз, когда он чем-то недоволен или взбешен, — мы все время гуляем, я даже в Питер с ним езжу иногда, почему вы против? Это же Саша! Он — мой друг! Может же быть у меня в этой жизни хотя бы один настоящий друг??? Диман, ты не в счет. Позов кивает с легким смешком. Его, почему-то, появление в офисе Шульгина не волнует совершенно. Неужели он так в себе уверен? Саша, конечно, противный, но он хороший актер, и популярный, и симпатичный вполне, и кто знает, что дальше взбредет в голову Арсению — как захочет включить пятого в команду, и что вот тогда делать? — Да он, может быть, друг получше многих, — язвит тем временем Арсений, агрессивно взбивая диванную подушку, — с ним хотя бы поговорить нормально можно! И, в отличие от некоторых, он всегда меня слушает! Вы гостей на следующий пул ГВ видели вообще? Я без Саши их не выдержу. Считайте это моей психологической поддержкой! — Ох, Арсений, — Стас трет глаза, вздыхает, потом поднимает взгляд в потолок, — ты меня когда-нибудь убьешь. — Так я заказываю на него пропуск? — Ага, пропуск, блин. Завтрак ему еще закажи! И массаж, — Сережа зыркает на него так, будто бы Арс не Сашу приводить собрался, а как минимум Камделакки, — если че, я тоже против! Я вообще таких не люблю. Антон не знает, каких «таких», но солидарен полностью. И с каких это пор Арсению на съемках нужна поддержка — тоже вопрос хороший. Как именно Шульгин собирается ее оказывать, Антон даже думать не хочет. — Завтрак — это кстати идея, — улыбается Арсений, сияя, — вот все вместе с утра и поедим! Стас закатывает глаза и откидывается на спинке назад. *** День проходит как обычно. Наверное. Наверное — потому что Антон не замечает, как несется время. Он весь день думает о подлом Шульгине, который наверняка сам попросил притащить его сюда, пользуясь доверием Арсения. Это он с виду такой суровый, злой даже иногда, но на самом деле натура увлекающаяся и чувствительная — Антон знает, за годы выучил. И теперь все эти годы можно сложить на полку, потому что какая-то выскочка вдруг лезет в их уютно сложенный мир. В этих тяжелых думах Антон ходит туда-сюда по коридору, не уезжая, почему-то, домой, хотя рабочий день уже давно закончен. Что-то нужно сделать эдакое, что поможет заглушить бешеный мысленный поток, а то он тупо не заснет. Или заснет, но будет видеть кошмары про кольцо, плинтус и довольного Шульгина, предлагающего праздновать победу в ГВ этим своим «Как ваше пищеварение»? И неизвестно еще, что хуже. Журавля Антон встречает на очередном вираже по коридору, и тот сразу понимает — что-то не так. — Пошли, — без лишних вопросов он хватает Антона под локоть и утаскивает к себе на этаж. — А Олеси нет? — Ушла уже, — Журавль толкает его к креслу, двигает журнальный столик, мгновенно вытаскивает из книжной полки небольшие стопки, — у меня тут есть немного з’акуси, но, если нужна еда — давай лучше закажем. — У тебя они хранятся на полке с Гарри Поттером? — Антон косится на коллекцию знакомых обложек. Зачем ему вообще эти книги тут, в офисе? — Почти что у самого сердца, — довольный Журавль лезет в ящик внизу стола и выуживает бутылку с чем-то темным, — тебе повезло, я еще раздать не успел. Свежатина! — Это что? — Сыворотка правды, — ухмыляется тот, откупоривая бутылку, — прямиком из Верхней Колыбелки, на местных травах. — Самогон? — удивляется Антон. Такого раньше не случалось, Журавль вообще-то даже не пьет. — Самогон — это ты, потому что загоняешься. Давай, вот тебе еще бутербродики. Сейчас отпустит. Себе он заваривает чаю, и отливает немного из кружки прямо в стеклянную стопку, потому что действительно продолжает не бухать, но чокнуться предлагает, и Антона эта поддержка, честно говоря, трогает до глубины души. Он пробует маленький глоточек напитка и аж вздрагивает. — Это че за огненная вода? — все внутри обжигает так, что больше пить не хочется. Но в голове действительно наступает блаженная тишина. — А я говорил, — удовлетворенный Журавль бросает чайный пакетик в еще одну чашку, догадавшись, что с дегустацией Антон закончил, толком и не начав, — рассказывай давай. Что, Антонушка, не весел, что головушку повесил? Горя пытаешь, али от горя лытаешь? Он делает тот-самый-голос, с которого обычно все смеются, и Антон тоже должен бы смеяться, но сейчас это звучит слишком по-настоящему, даже немного крипово. Будто бы Журавль на самом деле Бабка Ёжка, или кот с дерева, или еще какая лесная хтонь, и видит его насквозь. — Не кручинься, Антонушка, утро вечера мудренее, — продолжает он и вдруг серьезнеет, — дома что-то? — Нет-нет, все хорошо. Я реально загнался по пустяку. Но знаешь, бывает же, что прям бесит! — Дай угадаю, — улыбается Журавль, — Арсений? — Он самый! Этот жук собирается притащить завтра сюда Шульгина! Как на экскурсию! Как будто бы тут музей! Антон, не скупясь в выражениях и отчаянно жестикулируя, описывает в красках всю ситуацию — и каким возмутительно довольным выглядел Арсений, и как уставший Стас в итоге сдался, и что вообще вся ситуация выглядела как полнейший сюр. — А что тебя смущает-то? — задает справедливый вопрос Журавль. — Ну придет. Шульгин же даже на «Вечеринке» был. И на концертах ваших, разве нет? — Он был на концертах? — у Антона глаза лезут на лоб. — Если че, я не уверен, — Журавль косится на то, как рука Антона тянется к стопке с огненным самогоном, — и в этой штуке тоже, так что осторожнее. Антон опрокидывает в себя стопку, секунд десять не дышит, а потом снова жалуется, тараторя сплошным потоком: — И знаешь, что самое обидное? Он ведь уже давно с ним таскается везде! Прям с самого «Щелкунчика»! Это вообще уже на сталкерство похоже, Шульгин же как хвост, как собака, реально, куда Арс, туда и он. Ты знаешь, что он его посты в ВК лайкал еще в семнадцатом? Фанючка, блин, которая смогла. Проходу ему не давал на мероприятиях! — Тебе-то откуда ведомо, добрый молодец? — Из твиттера. — Ты сидишь в твиттере? — Журавль поднимает одну бровь, снова выпадая из древнерусского образа. — Просто держу руку на пульсе, — отмахивается Антон. — Да не суть. Просто нельзя же таскать в офис кого попало? — Он вроде не кто попало, они друзья, нет? — Ага, друзья! — Антон обиженно кусает бутерброд. — Он просто пиарится за счет Арса! Гулять с ним ходит, по аутентичным кофейням сидит, кепки эти носит дурацкие… Очевидно же, просто подмазывается! — Так, погоди, — Журавль качает головой и наклоняется ниже, чтобы заглянуть в лицо, будто бы хочет там рассмотреть что-то, — тебя что именно бесит? Что посторонний будет на съемках тусить, или что Арсений и Шульгин общаются? — Да я не знаю! — повышает голос Антон. — Не-зна-ю я! Журавль вдруг усмехается, расслабляется, откидывается на стуле, очень по театральному наклонив голову вбок. От новой эмоции в его взгляде становится неуютно, будто бы Антон где-то накосячил, но прокололся, и теперь все вокруг всё про него знают. И должно быть стыдно. И было бы, если бы Антон понимал, о чем идет речь. — Просто мне не нравится, — нахмурившись, продолжает он, — что Шульгин вмешивается в нашу жизнь. Офисную, в смысле. Мы и так… Уже не слишком близки. — А хочется быть ближе, да? — Журавль больше не ухмыляется, наоборот, говорит как-то ласково, осторожно. От подобного участия Антон всегда теряет бдительность. — Да просто… Мы же тоже можем гулять… Сережа вон спортом занимается, ходить может долго, Диме свежий воздух полезен сейчас, да и я тоже… Они же шляются по ТЦ прямо у меня под окнами, и не позвали ни разу… Журавль щурится. Антону не нравится. — Ты же понимаешь, что не проблемы детей в песочнице тебя волнуют, да? Или под «не позвали» ты что-то вуалируешь? — Чего? — Слушай, Тох, — он снова серьезнеет, садится, наклонившись вперед, кладет локти на колени и вздыхает, — я мало что в этом понимаю, но ты, походу, понимаешь еще меньше. А тебе не кажется, что ты Арсения, получается, ну… — он явно подбирает слова, — ревнуешь? — Конечно ревную! — восклицает Антон. — Потому что какого черта! Что он вообще в этом Шульгине нашел, он же совершенно обычный! Никакой! Да, актер, да, крутой, но где была вся его крутость, когда у Арса на Вечеринке лонжа эта дурацкая не застегивалась, а? Не он потом полчаса ругался с техниками, чтобы заменили, а это, между прочим, безопасность! И где он был, когда бармен вместо безалкогольного «апероля» намешал черт знает что? А Арс вообще-то говорил, что ему нельзя пить, у него цикл тренировок этих злючных, как они, хиит? Виит? Кроссфит? А еще Арс, когда танцует и веселится, улетает нафиг в космос и за такими вещами не следит совсем. Хорошо, что я вообще заметил! А где он был, этот Шульгин, знаешь? С Горбачевой обнимался! Друг, называется… Антона несет. Он говорит что-то еще, изливает душу, уходит в какие-то дебри, жалуясь уже не на потенциальные съемки с Шульгиным, а на самого Арсения. — Он же хороший, понимаешь? Он самый лучший вообще, — рука сама тянется к бутылке, но помня о крепости, Антон плещет в стопку на самое донышко, — и пусть там тусуется с кем угодно, ладно, но если его друзья его не ценят, нахрен нужны такие друзья? А он сам же не видит! Он такой чуткий, он все для других, и поможет, и вовремя вспомнит, что ты опаздываешь, и утешит, и нурофена возьмет на всякий, а сколько я у него из аптечки антигистаминных сожрал — ящик, наверное. Он добрый и заботливый, и мне тупо обидно, если ему это не возвращается. — Добрый? — удивляется Журавль. — Ну да. — Арсений? — Ну… да? — Антон не понимает, о чем речь. — Арсений, который разносит всех за нарушение дисциплины и срыв съемок, который может даже Славе возразить, у которого денег в долг не допросишься? Кто уезжает самым первым, никогда с нами не тусуется. Ему нет дела до крю, если это не про работу, а ты говоришь, что он помнит про чье-то расписание и делится своей аптечкой? — Ну да. Я иногда даже не спрашиваю, весной особенно. У него всегда в кармане супрастин, — Антон вдруг задумывается, и его осеняет, — но это странно, да. Он же сам не аллергик. — Вот именно. — И я думал, ну… Он всем так помогает, разве нет? Журавль вдруг вздыхает и поджимает губы в трогательной улыбке. — Ты действительно не догадываешься, да? Антон мотает головой. Какое-то чувство сворачивается в нем, накручивается на палочку, как сахарная вата, постепенно обретает форму, тоже сладкую какую-то, розовую, но пока не понятно, что это такое. — Он тебе дорог, — вкрадчиво говорит Журавль. — Конечно. — И? — Что «и»? — А кто-нибудь еще тебе так дорог? Антон задумывается секунд на десять, и его снова осеняет. Он смотрит на полупустую стопку, откусанный бутерброд, но не видит ни того, ни другого. Сквозь шероховатую поверхность стола проступают совсем другие картинки. Вот Арсений отдает ему перчатки зимой, потому что Антон собрался прямо из офиса гнать на тачке в Воронеж, а подогрев руля перестал работать еще неделю назад. Вот он танцует рядом на летнем корпоративе «Медиум Кволити» и не признается, что это тоже акт поддержки. Время тогда было трудное, а Арсений оставался рядом, и жить было можно только так. Только так и жилось. Вот Антон дарит ему на днюху сертификат в самый большой спа-комплекс в Риме, прямо перед отпуском, и тот обещает, что после «легкой пробежки в доломитовых Альпах» он непременно — сразу туда. И смеется так тепло, как и правда, получается, ни с кем другим не смеется. Или как Антон всегда захватывает на офисные съемки упаковку безе из Вкусвилла, тихо ставит на край стола с чаем и снеками и очень про себя радуется, когда та исчезает. Никто не знает, что Арс любит эти маленькие безешки, а Антон никогда и никому не расскажет этот секрет. Потому что для Арсения это важно. И супрастин, который тот действительно таскает с собой как по расписанию… Быть влюбленным в мужчину для Антона не новость, а вполне рядовое явление. Только вот быть влюбленным — просто, понятно, а главное — очень заметно, даже для такого плохо рефлексирующего человека, как Антон. А вот любить… Любить — это совсем другое, оказывается. — Я идиот, — бормочет он вслух, и вдруг догоняет, что Журавль тоже, наверное, все понял. Напрягшись, он поднимает взгляд. Мало ли, как тот сейчас отреагирует, нужно быть готовым ко всему! Но в глазах напротив только лукавый прищур и теплота. — Не брани себя, добрый молодец, — снова кривляется Журавль, — а ступай к другу своему сердечному, да слово молви. Только кафтан надень другой, ентот не шибко романтишный. Антон машинально смотрит на свою футболку с надписью «Fucking hate the whole universe» и молча кивает. Но потом все-таки открывает рот. Они с Журавлем никогда не обсуждали такие темы, тот вроде адекватный, но мало ли. — А ты… — А я что? — смеется Журавль, — Я же твой друг. Я тебе желаю только счастья. Растрогавшись, Антон его обнимает, крепко, долго, прячет нос в широкое плечо. — Люблю тебя, бро, — само собой вылетает вслух. — Вот так ему и скажешь, — снова хихикает Журавль, похлопывая его по спине. *** Антон вскакивает на час раньше будильника, взвинченный еще со вчера. Призрачная надежда, что его чувства к Арсению окажутся взаимны, не давала уснуть, подкидывая все новые и новые воспоминания, заставляя копаться в переписках, общих чатах и собственной голове. У него внутри обнаружилось столько чувств, что хватило бы заполнить огромное озеро в горах. Оно будто бы по капельке собиралось долгие годы, и теперь давило на склоны, выплескивалось наружу, как кофе из прорезей в стакане, которое Антон несет вверх по лестнице, забив на лифт. Тело просит движения, тело нервничает, волнуется, сердце колотится бешено, но по-другому теперь никак. Если Антон будет давить в себе эту любовь, то и без того сложное сейчас импровзаимодействие совсем развалится. А он планирует играть с Арсением в «Вечеринку» еще много лет. Желательно, всю оставшуюся жизнь. Поэтому он тащит любимый Арсов фильтр-кофе, потому что помнит, конечно, куда за ним ходит администраторка. И как Арсений ее каждый раз за зацепленный стакан благодарит. «Я тебя люблю». Такие простые слова, ничего сложного. Антон на сцене это сто раз говорил, и только теперь понятно, почему все выглядело слишком реалистично, так, что фанаты сошли с ума. Антон вот тоже сошел, и сам того не понял. Но твердо знает одно — он любит Арсения больше и искренней, чем Шульгин. И дольше. И сильнее. И даже если Арсений сегодня его пошлет куда подальше, если это все закончится плохо, он не промолчит. Не в этот раз, не сегодня. Не в тот день, когда Арсений притащил Шульгина в офис. Антон сбавляет шаг, пока идет по коридору. А вдруг они реально и всерьез встречаются? Или наоборот, Арсений вообще натурал? Об этом как-то не подумалось, ни вчера ночью, ни сегодня утром, но сути оно все равно не меняет. Антон так уверен в своих чувствах и в намерении все рассказать, что самому от себя страшно. Поэтому он просто толкает ногой дверь. Как с вышки прыгнуть, как из-за кулис выйти на сцену — ррррраз, и все! В кабинете многолюдно. До съемок еще часа три, и первый гость пока не приехал, но кажется, что весь этаж собрался здесь, в одной комнате, неизвестно по какой причине. Хотя причина тут же находится — центральный стол завален коробками из-под пиццы. «А он неплох, этот Шульгин, с подарками приехал», — с досадой думает Антон, сжимая в руке несчастный кофейный стаканчик. Самого его не видно, в толпе мелькает только темная макушка Арсения. Который, завидев замершего в дверях Антона, спешит к нему. — Здарова, проходи давай, там осталась еще с ананасами, но я долго ее не удержу, — как ни в чем не бывало веселится он, а у Антона ком стоит в горле. Сказать все как на духу будет очень, очень сложно. — А Саша где? — выдавливает он из себя вместо приветствия. — А, Саша? Здесь, конечно! — Арсений сияет, и от этого сердце неприятно ёкает. Он кивает на открытую в коридор дверь, выходит сам, увлекает за собой Антона. — Я его в студию сразу посадил, чтобы его толпа не донимала, — болтает Арсений по дороге, — слушай, я так рад, что он здесь! И что ты хочешь его увидеть, честно говоря, тоже. Антон хмурится. Что это за странный треугольник вырисовывается? В смысле он посадил его в студию, как короля какого-то? Нельзя ждать, может быть, Арсения потом и не выловить будет сегодня, а потом и вовсе — умотает в Питер, или гулять пойдет со своим этим… — Арс, погоди, — Антон пытается его остановить, — поговорить надо. — Да, легко, сейчас, я вас только познакомлю и весь твой, — беспечно шагает вперед Арсений. — Нет, давай сейчас? У Антона подрагивает рука, которая держит кофе, и он перекладывает стакан в другую. Все кажется нелепым, неловким, очень странным, но намерение так же твердо, как и вчера. — Да все успеется, — машет рукой Арсений, такой воодушевленный, счастливый даже, останавливаясь перед дверью в студию, — ну что, ты готов? Он даже игриво подмигивает и улыбается так, будто собрался Антона знакомить с Роналду, не меньше, и это обескураживает. В чем дело? Шульгин смешно постригся? Он теперь и правда часть «Импрокома», а Антон последний, кто об этом сейчас узнает? Дверь открывается, и Антон закрывает глаза. На языке вертится «люблю тебя», но как теперь это скажешь? Где? Зачем? Но в студии оказывается пусто. Никаких Шульгиных, вообще никого. — Закрывай, а то дует, — хлопочет Арсений, щелкая дверным замком. Студия абсолютно безлюдна. Приглушенный свет льется из лампы над ГВ-шным столом, половины камер еще нет, пульты выключены, провода забухтованными свертками валяются в углу. Антон ничего не понимает. — А где Саша? — тихо спрашивает он. — А во-от и Са-аша, смотри! — Арсений вдруг сгибается над стулом в углу, поднимает с него какой-то предмет, похожий на большой пластиковый контейнер. Размером с трехлитровую банку, со смешной ручкой сверху и… кем-то внутри. — Это что? — Это Саша. Присмотревшись, Антон распознает существо в контейнере. — Это улитка??? — Ага, — Арсений, ласково улыбаясь, гладит по пластиковому боку, — гляди, она кушает яблочко! Специально красные ей с пиццей заказали. Я пока не буду доставать, пускай доест. Классная, да? Антон в ступоре смотрит, как улитка, шевеля рожками, грызет дольку размером с саму себя. А она немаленькая! — А Саша? — Это и есть Саша, — кивает Арсений. — Саша, который, эээ… мальчик. — Так вот, — он снова смотрит на улитку, — он и есть мальчик. То есть, это я решил, что она мальчик, хотя говорят, что по ним невозможно определить. Имя у нее на всякий случай под любой пол подходит — Саша. — Почему улитку зовут Саша? — снова тупит Антон, не в силах отвести глаз от контейнера, который, получается, маленький переносной террариум. С грунтом, растениями и кривой корягой для декора. — Я его таким купил. Продавец сам не знает, почему так назвал, а кто я такой, чтобы имя переделывать, да? Улитка — тоже личность. Может, ему нравится быть Сашей, да, Саша? — Арсений улыбается, осторожно поднеся контейнер к самым глазам. — Кушай, кушай, не будем тебе мешать. Арсений аккуратно ставит улитку обратно на стул в углу и разворачивается. Привычно поправляет волосы, смотрит на офигевающего Антона, щурится. Будто бы тоже понимает, что у ситуации есть какой-то двойной подтекст. — А Шульгин? — выдавливает Антон. — А он тут при чем? — А ты не хотел привести в офис Шульгина? — С хрена ли, — фыркает Арсений, — чего ему тут делать? — Ну вы друзья, — припоминает Антон его слова, — редко видитесь, тебе с ним комфортно… Друг, с которым можно поговорить… Близкий человек. То есть ты не про него говорил? — Не особо и близкий, — хмурится Арсений, и тут до него доходит, — а ты решил, что я уговариваю Стаса притащить на съемки Саню? Да ты что, нет конечно, мне бы и в голову не пришло! Боже, Антон! Он смеется, так и стоя перед ним, всего в паре шагов, и Антон не может пошевелиться. По привычке, выработанной с годами, тоже хохочет вслед за Арсением, снимая немного напряжение, но все равно чувствует, что не может это оставить так. Слава богу, никакого Шульгина тут нет и не будет, а безобидная улитка — точно не повод для ревности. А значит, надо объясниться. Здесь и сейчас, потому что другого шанса может не быть. Антон сглатывает нервно и переступает с ноги на ногу, что внимательный Арсений, конечно, замечает. — Ты чего такой? — спрашивает он. Сделав глубокий вдох, Антон прикрывает глаза. Выходить в зал на шесть тысяч человек было гораздо, гораздо проще. — Я принес твой кофе, — говорит он, и ставит стаканчик на ближайший стул, потому что боится пролить — руки трясутся, — и я тебя люблю. — Спасибо… Что? Антон так и стоит, глядя на стаканчик, а пауза тянется, длинная и нескладная. Очень волнительная, тягучая, в ней слышно только, как стучит сердце в ушах, и как Арсений начинает дышать глубже — он всегда так реагирует на шок. Черт, наверное зря он рассказал. Но куда уже деваться? Поэтому Антон, вздохнув, поднимает глаза. Смотрит на красивое лицо напротив, на растрепанную прическу, на знакомый до мельчайшей черточки абрис лица. — Я люблю тебя, Арсений, — тихо говорит он, — прости меня, но это правда. Я не понимал, а теперь понял. И вот. Как-то так. Он разводит руками, глухо хлопает себя по бедрам. Поджимает губы в извиняющемся жесте, и просто ждет. — Это розыгрыш? — с непроницаемым лицом реагирует Арсений. — Нет. — Прикол? — Нет. — Панч какой-то? Концепт для нового шоу? Камеры включены? — Арс, — Антон вздыхает, — ну стал бы я признаваться под камерами? Тот медленно кивает. А потом огибает Антона и идет к выходу, быстрым шагом, как обычно покидает концертные площадки. Внутри все обрывается. Но Арсений, выглянув в коридор, никуда не уходит. Закрывает дверь, щелкает шпингалетом и разворачивается, прячет руки за спиной. — Ты сказал, — почти шепчет он, и Антон подходит ближе, чтобы лучше слышать, — что любишь? — Люблю, — в третий раз говорить уже легче. — И прям в том смысле, ну… — Да. В романтическом, — Антон зажмуривается, решая на секунду, готова ли в нем говорить вчерашняя ночь, и в последний момент дает ей зеленый свет, — и в сексуальном. И в человеческом тоже. В самом розово-сопливом. В любом смысле, Арс. Это может ничего не значить, я просто понял, что не могу про это молчать, и… — А для тебя это не проблема? — перебивает его Арсений. — Такая, ну, любовь? Я не девушка… — Это никогда не было проблемой. — Я почему-то так и думал, — он, наконец, улыбается, — Боже, прости, я растерян сейчас. — Это ты меня прости, — поспешно шагает вперед Антон, — и еще раз, я, ну, не буду больше об этом, если ты не… Если тебе неприятно и… — Ты дурак? — Арсений отлипает от двери и сам шагает вперед. Тянется пальцами к рубашке, поправляет пуговичку, смахивает невидимые пылинки. Антон перестает дышать. — Неприятно мне? Что ты такое говоришь, — он легко смеется и поднимает глаза. В тусклом свете одной-единственной лампы они кажутся светлячками, — мне приятно. Очень. В это просто сложно поверить. Я давно к тебе чувствую… все. Почти что отчаялся... И ждать не мог, и сказать. Так что это я, получается, тут дурак. Влюбленный в тебя дурак. Антон округляет глаза и вдыхает резко, глубоко, чувствуя, как кружится голова. Не то чтобы он не рассчитывал на взаимность, но слышать это от Арсения сейчас — вышибает мозг сильнее Журавлевского самогона. — Арс, я очень тебя люблю, — говорит он снова, как-то совсем жалко, растроганно. Но смысл скрывать что-то, он его знает вдоль и поперек. — И я тебя люблю, Шаст, — шепчет Арсений. И делает последний шаг. Они целуются, долго, нежно, обнимают друг друга руками, настолько отрешившись от мира, что едва не теряют равновесие, так что приходится прислониться к закрытой на защелку двери. И пока они целуются, в углу в своем контейнере догрызает вкусное яблоко улитка Саша, не знающая даже, что день, когда хозяин решит принести ее в офис, станет таким важным для двух любящих друг друга людей. Улитка не может видеть своими улиточными глазками, что происходит в полутемной комнате, но знает откуда-то, что всё это пространство сейчас полно любви. Настоящей. Сияющей на весь мир. *** Конец.