Сломленное небо

Он стоял на коленях, но он не был сломлен. Грубый камень пола врезался в его колени, цепи натёрли запястья до крови, но взгляд его оставался прямым. Твёрдым. Непокорным. Пламя факелов на стенах отбрасывало удлинённые тени, как когти ночных зверей. Тишина во дворце была плотной и давящей. Скэриэл не видел здесь ни одной знакомой души. Ни одного из тех, кто знал бы его не как узника — а как героя. Или врага. Даже Джерома… не было. Он сражался до конца — на его стороне, несмотря на всё, что стояло между ними. Несмотря на приказы, клятвы, страх. Последнее, что Скэриэл услышал от него, прежде чем клинок врага вошёл в его грудь, было: — Береги себя. И тишина. кровь. Это был приговор. И лучше бы Скэриэла настиг такой же — чем это. Темница, лишение возможности противостоять, забвение. Новый император лишил его дара — с тех пор, как тёмная материя перестала подчиняться даже в мыслях, он чувствовал себя не человеком, а оболочкой. Пустой, звенящей от ярости. Он знал, что при желании мог все нагнать, вернуть, возможно даже быстрее, чем думал, но..темница ограничивает. Он был готов выпустить зверя из себя — тот, кто жил внутри, кто рвал плоть и разрывал пространство одним воплем, ждал приказа. Но теперь это было невозможно. Он стал самым обычным полукровкой, даже мог поравняться с низшим. Жалок. Звучало эхом в голове. — Скэриэл, — голос был мягким, будто шёлковым. Опасным. Привычным. Он не сразу поднял взгляд. Лишь тогда, когда тонкие пальцы коснулись его скулы — холодные, безжалостные — и, скользнув вниз, остановились на подбородке, заставив поднять лицо. Перед ним стоял Киллиан. Уже не Готье. Не друг. Не игрушка. Теперь — император. — Кто твой император? — спросил он, не отпуская его подбородок. Скэриэл смотрел на него, прямо в глаза, цвета рассветного льда. Так близко. Так чуждо. Сердце глухо стучало в ушах. Знакомые черты, искажённые короной, златом, кровью на руках. Их общей кровью. Он хотел плюнуть. Хотел ударить. Хотел… обнять. Зарыть его лицо в свою грудь и забыть всё, что между ними. Всё, что разрушило их. Всё, что они не смогли удержать. Но вместо этого он сказал: — У меня нет императора. Киллиан вздохнул, наклонился ближе. Его губы были почти у самого уха Скэриэла. — Неправильный ответ. В следующую секунду Скэриэл почувствовал, как ток ужаса пронзает позвоночник — не от боли, нет. От пустоты. Материя не отзывалась. Даже боль не отзывалась. Он действительно стал пустым. — Ты забрал у меня всё, Киллиан..ты не правитель, ты возомнил себя тем, кем быть не можешь. — Его голос был хриплым. — Что ещё ты хочешь? — Тебя, — просто сказал тот. Скэриэл засмеялся. Глухо, с надрывом. Больше в этом смехе было боли, чем звука. Его колени дрожали от холода, но он не упал. — Опоздал. Я умер на том поле. С Джеромом. Киллиан молчал. Его пальцы всё ещё были на лице Скэриэла. Он не отводил взгляда. — Ты не умер. Ты просто стал… человеком. Слово будто яд. Скэриэл моргнул. Поднял на него взгляд, полных ярости и… чего-то другого. Глубже. Темнее. Он не знал, что хуже — то, что Киллиан отнял у него Силу. Или то, что тот до сих пор смотрит на него так. Как тогда. Когда они были моложе. Когда ещё могли позволить себе верить. — Ты всегда этого хотел, да? — хрипло выдохнул Скэриэл. — Сделать меня ниже тебя. Сломать. Опустить до уровня подданного. До уровня… игрушки. Киллиан напрягся. Но не отшатнулся. Наоборот — его пальцы легли крепче. Он почти прошептал: — Я хотел спасти тебя. Дурак. — Спасти?! — Скэриэл сорвался. Его голос взлетел, как крик птицы, которой сломали крыло. — Ты воткнул мне нож в спину и называешь это спасением? Я не играл честнее, но не пытался убить тебя при первой возможности. — в этом и проблема. Ты выжидал, всегда так делаешь, нужно было нападать. — он замолкнул, порой хотелось вернуться в тот день, когда Лоу просто влезал в его окно, звал: Готи. — Я пощадил тебя. Остальные хотели твоей головы на пике. — А ты просто посадил меня в клетку, — прошипел Скэриэл. — Как зверя. Киллиан отступил на шаг. И впервые за всё это время в его глазах мелькнуло… не раскаяние. Нет. Но что-то усталое. Надломленное. — Если бы ты знал, сколько ночей я не спал, решая, стоит ли сохранить тебе жизнь… Скэриэл вздрогнул. Он не хотел слышать этого. Не хотел верить, что для Киллиана это было чем-то большим, чем акт власти. Признание боли делало всё… слишком реальным. Он знал, что половина народа держится за его идею, просто молчат. Это Киллиан, уничтожил его. Совет. — Ты хотел меня? — резко спросил он. — Вот он я. Униженный. Сломанный. Бери. Он задрал подбородок, вызывающе, почти яростно. Пальцы сжались в кулаки. Глаза — сверкают. Киллиан смотрел на него, молча. Его дыхание сбилось. На миг он будто что-то решал — где-то внутри, в глубине, на краю. — Прекрати, — выдохнул он, тихо, но жестко. — Не делай из этого фарс. Скэриэл дернулся, будто его ударили. Он отвернулся, чтобы Киллиан не видел, как дрожат губы. Чтобы не увидеть, как предательски сжимаются пальцы от того, что часть его — всё ещё хочет, всё ещё надеется. — Я ненавижу тебя, — сказал он, с трудом. Киллиан снова приблизился. Его голос был низким: — Лучше бы ты просто меня любил. Это было бы проще. Молчание. Застывшее, как лёд. Словно всё внутри замерло. И в этой тишине Скэриэл понял: Ни один из них не умеет. Просто. Зал был пуст. Только камень, тени и двое. Скэриэл стоял, опершись на стену — исхудавший, но не согнувшийся. Черная рубашка, грязная от пыли темницы, казалась лишённой всякого достоинства, но не он сам. Киллиан стоял напротив, напряжённый, будто перед прыжком. Несколько мгновений — и он медленно, с усилием, будто бросая вызов самому себе, опустился на колено. — Я знаю, что тебя поддерживают даже больше людей, чем ты сам думаешь, — произнёс он тихо. — Среди полукровок, среди низших, даже среди старой знати. Он вскинул взгляд. — Я не хочу войны. Не хочу проблем для полукровок. Но ты… ты собирался истребить чистокровных. Всех. Скэриэл молчал. Он помнил. Всё до мельчайших деталей. Чёткие планы. Карты. Расчёты. Письма. Клятвы. Кровь. И всё равно — он сам уже похоронил эту войну. Союзников было много. Цепей — в тысячу раз больше. Он больше не зверь. Он — пепел. Киллиан продолжал, голос его звучал глухо, почти срываясь: — Я бы… я бы очень хотел отдать эту корону. Я не знаю, зачем. Просто чувствую, что это — правильно. Он сделал вдох. — Я хочу быть… просто Готье. Он неловко, почти испуганно, протянул руку и положил ладонь Скэриэлу на грудь — прямо на ткань черной рубашки, над сердцем. Скэриэл вздрогнул резко, будто по коже провели лезвием. Не от боли. От того, как много в этом жесте было неуверенности. И слишком много памяти. Он сжал зубы. Его голос был, как лёд: — Ты никогда не вернёшься к Готье. Он смотрел прямо в лицо Киллиану. — Киллиан Парис Бёрко. Ты сам не осознал, как подписал свой приговор. Мы — узники одной короны. И ты не вышел победителем. — Прекрати, — прошептал Киллиан, словно умоляя. — Нет. — Прекрати, Скэриэл. — Я не Скэриэл. — Его голос был режущим. — Не обращайся ко мне. Тишина упала как камень. Даже пламя факелов будто замерло. Киллиан медленно поднялся. Его руки опустились. Он не делал больше ни шагов, ни жестов. Он просто подошёл к трону. Смотрел на корону, как на что-то чужое. И — без слов — опустил её на трон. Осторожно. Почти бережно. Как последний, невидимый дар. В его взгляде — насмешка. Расчёт. Сталь. Но под всем этим — то, что он прятал хуже всего. Сострадание. И страх. Не перед Скэриэлом. Перед собой. Он повернулся. Медленно пошёл прочь. Не хлопнул дверью. Не выстрелил. Не ударил. Он просто ушёл. И в этой тишине, Скэриэл остался стоять. Один. Без цепей. Без силы. Без прощения. Но со свободой. Слишком поздней, чтобы спасти хоть что-то.