Отравленные уста забытых душ

      Тишину, которая, казалось, веками окутывала Кладбище ночи, разрезал внезапный и звонкий всплеск воды. Следом послышались тяжелые, оглушающе громкие в ночном безмолвии шаги и хлюпанье мокрой насквозь одежды. Итэр решил, что искать лодку у него нет времени, и добраться вплавь из гостиницы до этого островка будет гораздо быстрее. Тем более, время позднее, а красть чужую собственность не очень хотелось — с учетом того, что он не был уверен о своем возращении на остров Лемпо до рассвета или до того момента, когда пропажу обнаружат. Едва ли на него подумают, конечно, но всё же. Да и, как он обратил внимание, суднами местные здесь явно не разбрасывались, после захода солнца стараясь все занести в дома и спрятать.       Итэр чувствовал, как одежда неприятно липнет к телу; как длинные волосы впитали в себя едва ли не всю влагу мира и теперь были тяжелыми, словно ему к косе привязали груз на пару килограмм; как мокро было в ботинках и как они теперь издавали влажное чавканье при каждом шаге. Само собой, на это и стоило рассчитывать, поэтому Итэр старался не жаловаться даже в своих мыслях, лишь снисходительно щурил глаза, пытаясь разглядеть что-то помимо надгробий и призрачных бледно- голубых силуэтов среди опустившегося тумана, неожиданно густого, что даже некогда ослепительно яркий свет маяка, зажжённый им несколько дней ранее, выглядел как луч от маленького налобного фонарика. Даже фальшивая луна не сверкала притворством на лживом небе, закрытая плотным строем кучерявых темных облаков.       Итэр поджимал замершие онемевшие пальцы на ногах, разгоняя кровь, и услышал, как несколько встревоженных внезапным чужим визитом тупики захлопали крыльями, отдаляясь от пляжа. Хмыкнул.       Ночи в Нод-Крае были весьма и весьма… прохладными. Особенно в сравнении с жарким Натланом, к которому Итэр уже успел привыкнуть. Да, он уже привык к горячему воздуху, яркой зеленой листве, теплым ночам и снам под открытым небом, когда можно было просто разлечься на траве, скинуть обувь рядом с собой и смотреть в безоблачное звездное небо. Красивое. И Итэр честно признавался себе, что, наверное, не хотел бы знать всю правду. Потому что яркие огни на фоне пугающей черноты уже не казались далекими завораживающими звездами, среди которых несколько столетий назад — боже! — пролетали, некогда в поисках своего нового дома, и они. На небо больше не хотелось смотреть. Но правда была неизбежна, как был неизбежен и его уход из Натлана.       Итэр дернул напряженными плечами, руки слегка ныли от долгого плаванья. В спину резко ударил порыв ледяного ветра, будто злобный, недовольный тем, что кто-то посмел нарушить его покой своим визитом, прогонял, и Итэр вздрогнул, кончиками пальцев убирая светлую челку с глаз. По телу побежали мурашки, холодные капли воды, стекая, оставляли за собой морозные дорожки. Словно все вокруг хотели прогнать его отсюда, заставить развернуться, чтобы он ринулся прочь, окунулся в холодную воду вновь. Призрачный шёпот, точно в подтверждение этого довода, нарастал.       Итэр выдохнул, взял в руки косу и, туго скрутив, выжал её, наблюдая, как тонкие прерывистые струи возвращались обратно в бескрайнее море, быстро и звонко. Только после этого позволил себе, наконец, ступить на темный вязкий песок, в который промокшие ботинки проваливаются наполовину, засасывая, не давая сделать следующий шаг. Но сомневаться в своих решениях и действиях Итэру не приходилось, он был абсолютно уверен в том, что делает. Поэтому, сжав клацнувшие от холода зубы крепче, он двинулся вперёд, надеясь в ближайшее время наткнуться на уставшие светлые глаза, что красиво выделялись на фоне темных кругов. Он уверен: даже не увидит в них удивления от своего появления. Не увидит вообще намека на какие-либо эмоции, и Итэр был от этого в неожиданном восторге.       Итэр дошёл до своеобразного входа в тихий некрополь. Сердце колотилось с бешеной скоростью, тени и силуэты вдруг начали шептать Итэру что-то неразборчивое очень настойчиво, требовательно, но всё также тихо; стали мягко касаться оголённых участков его кожи и мелькать перед глазами размытыми пятнами, и было непонятно: белоснежный туман это или не упокоенные души, бродящие в бесцельных поисках себя. Прикосновения были неприятными, вызывали лишь новую волну дрожи, словно сама Ронова обдает тебя смертельным дыханием. Итэр не останавливался, лишь сглотнул ком в горле, подавляя новую волну дрожи, двигался вперед, не сворачивая с протоптанной временем песчаной дорожки, а тупики, сидящие на разрушенных руинах былого величия, недовольно перекрикивались.       — Эфир? — низкий голос позвал его, прорезался сквозь навязчивый загробный шёпот, заставляя стихнуть даже сердитых птиц, и Итэр, быстро обернувшись, сразу нашёл глазами знакомые яркие всполохи фонаря, а затем и безразличное лицо, не выражавшее даже толику удивления, в отличие от лица самого Итэра, который целенаправленно приплыл на остров. Будто Кирилл сам искал с ним встречи, либо даже знал, что Итэр прибудет к нему сегодня.       Поступь Кирилла была тихой, Итэр совсем не слышал его приближения. Даже одежда, покрывающая все тело, не дававшая ни единому участку бледной кожи свободы, не издавала и малейшего звука при ходьбе. И это было до ужаса удивительно — разве так бывает?       Кирилл медленно приблизился, держа яркий голубой фонарь перед собой, и Итэр сощурился, непривыкший к яркому свечению.       — Доброй… — Кирилл замолк и поднял голову, несколько секунд вглядываясь в небо. Голос его звучал ровно, уверенно. Ветер стих, точно испугавшись его, но всё ещё гулял среди низких пожухлых кустарников, колыхая также кончики иссиня-черных волос, — ночи. Это в самом деле ты. Я весьма рад тебя видеть вновь. Что-то произошло?       — Привет, — Итэр шептал, не рискуя говорить громче. Ему показалось, будто в чужом бархатном голосе сквозила неясная теплота, и это заставило побитые, испещренные тысячами шрамов коленки задрожать, но бледно-золотые глаза напротив смотрели скучающе (или Итэру просто так кажется?), лишь тонкая бровь была слегка вздернута. Язык прошёлся по сухим губам. — С чего ты решил, что что-то случилось?       Улыбка тронула тонкие белые, почти бескровные губы, но то была дежурная, выученная улыбка. Достаточно вежливая, чтобы даже, возможно, посчитать её вполне искренней. Кирилл тихо выдохнул, и медленно прошёл мимо Итэра, одним коротким кивком приглашая присоединиться. И туман вдруг рассеялся, не полностью, но свет маяка был уже гораздо ярче, призрачный шёпот пропал вовсе, птицы разлетелись и остались лишь они вдвоём. Итэр, словно околдованным незримым очарованием альва, поплёлся рядом, всё ещё слишком громкий для этого места. Тяжелая, мокрая одежда замедляла движения, но Итэр не отставал.       Кирилл всё ещё молчал, и Итэр, бесстыдно задрав голову, рассматривал профиль его красивого лица. Точно самые талантливые боги, адепты, да кто угодно, достаточно возвышенный и великий, лепили его с особенной любовью и преданностью, готовые биться за него и падать ему в ноги, если бы не безразличные, пугающие, но безмерно красивые желтые глаза, болезненно выделявшиеся на фоне темных кругов и красных ниток капилляров в белках, создающие ещё более стойкое ощущение того, что Кирилл вовсе не человек, как бы хорошо он не пытался притворяться. Его глаза не были, как привычно описывают, расплавленным жидким золотом. Его глаза не были подобны лучам заходящего солнца; не были притягательными янтарными самородками. Но кто бы знал, как эти глаза понравились Итэру в первую их встречу — да, не самые волшебные и прекрасные в мире, но как же их бледность, оттеняемая черным лимбом и обрамлением густых темно-синих коротких ресниц, была притягательна. И пусть тогда, ради какого- то неясного приличия, он ответил Паймон, мол, да-да, конечно, странный, как скажешь, но разве сам Итэр не был более странным, чем могло бы показаться?       Ведь это не Кирилл искал любви в чьих-то объятиях, не он помогал кому-то ради чужой похвалы, благодарности и обожания. Кирилл не доказывал никому собственную значимость. Просто совершал то, что сам считал правильным, продолжая держать других на расстоянии тысячи вытянутых рук. Пожалуй, это было правильно. Но Итэр так не смог однажды и не может до сих пор.       Всё же, то, что Итэр знал прямо сейчас — точёное лицо Кирилла было до одури волшебным. Особенно в данный момент, подсвеченное лилово-голубыми всполохами его фонаря. Итэр всерьёз думал: точно ли из них двоих именно он сошедший?       Мимо проплывали размытые неяркие огни от свеч, расставленных возле темных надгробий. Итэр на них внимания не обращал.       — Ты же сам плыл до сюда, верно? Я имею в виду без лодки. И ты один, без своей спутницы, — Кирилл заговорил снова, когда они подошли к его своеобразному пристанищу в самом низу единственного маяка на острове. Глубокий бархатный голос вспугнул пригревшуюся за время их ходьбы тишину. Кирилл отодвинул рукой разбросанные по каменному столу бумаги, поставил фонарь и повернулся лицом к стоящему напротив дрожащему собеседнику. Итэр и сам не понял в какой момент снова начал дрожать. — А ещё сейчас глубокая ночь. Поэтому я и решил: возможно, что-то стряслось? Но, судя по твоему спокойствию, всё в порядке.       Вместо одной брови теперь вверх взметнулись обе. На гладком лбу образовались небольшие, едва заметные морщины. Кирилл моргал медленно, сложив руки на ровно вздымающейся груди, и смотрел точно Итэру в глаза. Всё в нём выдавало не человека. Его движения, внешность, поведение. Он двигался плавно, размеренно, четко контролируя своё тело. Ничего лишнего: ни мелких нервных бездумных подергиваний, ни экспрессии. Люди, даже самые спокойные, так не двигаются — это Итэр мог сказать точно.       Итэр в ответ шелестяще рассмеялся и немного склонил голову вперед, лукаво посматривая в бледно-желтые глаза напротив из-под светлых полуопущенных ресниц. Медленно поднял руки, обхватывая себя за плечи, и сжал до скрипа уже не такую мокрую одежду.       — Флинс! — воскликнул Итэр, решив говорить громче. Буквы чужого имени отдавали приятным послевкусием на языке. — Почему ты решил, что я не могу навестить тебя просто потому что хочу? — вопросил он искренне. Волосы липли ко лбу, длинная влажная светлая коса проехалась по спине. Возможно, Итэр немного слукавил, но что здесь такого?       Мгновенным ответом ему послужил насмешливо вздёрнутый уголок чужих совершенных губ. Сердце снова заколотилось, желудок скрутило.       — Сюда даже по делу никто приходить не хочет, а ты здесь просто, чтобы увидеть меня? — Само собой, разум у него был таким же блестящим, как и весь Кирилл. Итэр не хотел ему лгать, глядя в глаза, как делал это каждый день практически всем. Ответа на вопрос «почему?» Итэр не знал, как и не знал, почему не может оторвать от Кирилла взгляда (вранье — конечно же, он все знал). — Хочешь узнать, как у меня дела?       — Может быть. Да и ты сам звал меня, забыл? — черт возьми, как же Итэру понравились эти ироничные интонации в чужом бархатном голосе и кривая улыбка, на краткий миг озарившая лицо Кирилла. Мурашки покрыли загривок. Интересно, кто ещё видел его не дежурные эмоции? — Будем лучшими подружками?       Кирилл хмыкнул, отвел взгляд, в очередной раз подняв его к небу, и… засмеялся. Тихо-тихо, бархатно. У Итэра на мгновение закружилась голова, непривычное тепло взорвалось внутри, разгоняя горячую лаву по венам. Он медленно, на негнущихся ногах, подошёл к смеющемуся Кириллу ближе. Вгляделся в идеальное лицо. Глаза Кирилла были зажмурены, плечи сотрясались.       Хотелось слушать только этот смех. Ничего более не существовало во всей необъятной вселенной, только он и его смех. Эмоции, озаряющие невообразимо прекрасное лицо, делали Кирилла ещё более… возвышенным.       Как же сильно сейчас возжелало в Итэре желание петь баллады о любви, смерти и о потерянных душах, кто бы знал! Но он лишь кротко улыбнулся. Итэр не знал, были ли эти все эмоции дежурными и отточенными, теми, которые можно показывать, или Кирилл был с ним по-настоящему искренен. Губа, которую Итэр неосознанно сильно прикусил, неприятно засаднила.       — Да, давай. Тогда на правах лучшей подружки даю тебе право закончить рабочие отчёты за меня, — отсмеявшись, произнёс Кирилл. Это длилось не более минуты, но для Итэра словно целая прекрасная вечность. Какой же он иногда безнадёжный романтик — даже противно!       Кирилл прислонился бедрами к краю своего холодного рабочего стола, наконец разомкнул руки, опуская их рядом с ногами. Выразительные глаза снова уставились на Итэра, игнорируя, что тот стал ещё ближе, но теперь с губ не сходила легкая насмешливая улыбка. И без того взъерошенные волосы ещё больше растрепал лёгкий ветер.       — В любом случае, спасибо, что навестил, Эфир. Здесь действительно бывает одиноко… Сам понимаешь, — объяснялся Кирилл, называя Итэра его надоедливым ненастоящим именем (такое ли оно лживое? Итэр слишком к нему привык).       — Понимаю, — легко согласился Итэр. К сожалению, слишком хорошо понимал. — Поэтому я и хотел… Знаешь, скрасить твоё одиночество… Помочь. Только без рабочей рутины, — и улыбка вышла слишком лукавой, хитрой, но в конкретно этих своих намерениях, пожалуй, Итэр был абсолютно искренен.        Итэр осторожно коснулся левой руки Кирилла, становясь ещё ближе, наблюдал за реакцией из-под подрагивающих ресниц.       Кирилл внезапно застыл, словно одна из тех немыслимых, бесподобных статуй бесчисленных богов. Его глаза всё ещё были направлены на Итэра, разглядывали внимательно и недоверчиво. Кирилл не двигался, точно боялся спугнуть то ли момент, то ли самого Итэра. Итэр только улыбнулся шире, подался ближе, стянул с себя влажную мокрую перчатку, сбрасывая на траву, и правой рукой, невесомо прикасаясь к груди Кирилла, повёл кончиками пальцев ниже. Не спеша, осторожно.       Из чужой груди вырвался рваный выдох, обдавая лицо Итэра морозным дыханием. Даже его запах ошеломляюще притягателен. Кто вообще в здравом уме мог верить в то, что Кирилл человек, а не потерянное божество, выживший Архонт, идеальный и чарующий? У Итэра вновь закружилась голова.       — А что входит… В твою помощь? — в ночной тишине прекрасно было слышно, как шумно сглотнул вставший в горле ком Кирилл, а затем резко тряхнул головой, точно сбрасывая накатившее наваждение. Рука Итэра на его груди замерла. — Если это не отчёты — что ж, я тоже не хочу ими заниматься, — то может быть, хочешь помочь мне обойти остров? Твоя компания хорошо сбросит с меня напряжение, я думаю. Совместный патруль, скажем так.       Итэр не слишком тактично проигнорировал его. Он был уверен, что совершенный альв, стоящий перед ним, безусловно понял легкий, ненавязчивый намёк со стороны Итэра, но отчего-то не позволил низменным желаниям немедленно взять над собой верх. Глаз он с Итэра не сводил.       Неужели это сам Итэр так низко пал?       Глупо, пожалуй, было задавать такой вопрос сейчас, когда в каждом регионе был прекрасный друг, готовый либо упасть в его, Итэра, вязкие объятья, либо утопить в своих.       Капелька пота прочертила дорожку с виска до скулы Кирилла. Продолжая игриво улыбаться, Итэр протянул голую, покрытую уродливыми шрамами холодную ладонь к неземному лицу Кирилла, осторожно отодвинул высокий ворот его накидки и погладил неожиданно очень горячее лицо. Влага с виска утонула между длинных пальцев. Итэр внезапно почувствовал себя богохульником, посмевшим осквернить прекрасное божественное творение, потому что его руки казались уродливыми и грязными на фоне сияющего лика альва.       — Ты так прекрасен. Это твоё настоящее обличье? — ни один мускул не дрогнул, выражение лица Кирилла оставалось абсолютно непроницаемым. Губ он также не размыкал, лишь сильнее сжал их в тонкую линию. Итэр готов был припасть к земле возле его ступней, скулить, биться в конвульсиях и умолять, не заботясь о том, что вся его напускная сдержанность идёт крахом. — Пожалуйста, — голос вновь вернулся к шёпоту: быстрому, нервному, прерывистому. Но Итэр знал, что возвышенный альв слышит каждое слово. — Умоляю, скажи мне, Флинс…       Кирилл был до ужаса удивлен, пусть и в его глазах всё ещё читалась абсолютная, необъятная скука: кому вообще могло быть какое-либо дело до его облика? От настоящего себя, и не только в плане оболочки, он отказался, может быть, пару сотен лет назад или около того, — годá, предшествующие его вступлению в отряд светоносцев, были теперь размытыми пятнами, возникающими лишь изредка призрачными всполохами в уголках памяти. Словно он сам все то время бродил бесцельно, как неспокойный дух, желая собрать себя вновь.       По сути, Кирилл не слишком и поменял свой лик. Темные безобразные круги под глазами всё ещё отталкивали, бледность не позволяла даже намеку на румянец оскорбить его лицо. Лишь свои острые уши он спрятал несколько стыдливо, не давая никому и намека на своё некогда благородное происхождение, сделал их самыми обычными — человеческими. Эпоха Белого Царя прошла, теперь ничего не имело значение. Он сейчас здесь, помогает другим в борьбе с Дикой Охотой и ничего более его не волнует. Никто и ничто.       Вроде бы.       Пальцы Итэра были влажными, невероятно ледяными, и немного подрагивали. Место на лице, которого он касался, полыхало самым настоящим огнём, и Кирилл чувствовал, как клубы озноба расползались из груди, отдавали колкими импульсами в каждую частицу сильного тела. Истощённые и полуживые личинки в желудке издали задушенный хрип и ворчливо закопошились.       Кирилл перехватил чужую руку своей и прикрыл глаза, прижимаясь к промерзшей ладони. Его дыхание было ровным, но кончики пальцев свободной руки до громкого хруста сжали край стола, и у Итэра подкосились ноги. Кирилл плавно покачал головой.       Они молчали ещё пару минут, прежде чем Кирилл раскрыл глаза, всматриваясь в огромные глаза напротив и раскрасневшееся лицо. Кирилл решил, что, раз ему так открыто предлагают любовь, он должен взять и отблагодарить.       — Прости, — Кирилл наклонился к Итэру ближе, провёл носом по золотистым волосам и растянул губы в мягкой улыбке, вдыхая шумно чужой запах. У них была взаимная игра по не слишком тактичному игнорированию сказанного друг другом. — Ко мне редко заглядывают гости, я уже совсем позабыл правила приличия и гостеприимства. Ты же весь мокрый после своего пути. Помочь тебе раздеться?       Итэр не мог поверить, неужели в бледных глазах его прекрасного собеседника действительно сейчас отразилось любопытство, а не обыденная отстранённость? И до того был доволен всем происходящим, что искренне рассмеялся, принимая слова Кирилла как явный «зеленый свет», привстал на кончиках пальцев ног, вторую руку прижимая к безупречному лицу, и коснулся тусклых бескровных губ своими персиково-розовыми и всё ещё прохладными после неспокойных вод Нод- Края.       — Да, настоящее, — бархатный голос Кирилла звучал так прекрасно, что Итэр не захотел размыкать век, вкушая чужие вздохи, но пальцы ног задрожали, и пришлось опуститься обратно на стопы, поморщившись от скрипяще-чавкающего звука воды в ботинках. — В смысле, обличье. Только внёс легкие корректировки в зону ушей.       Уточнять почему вдруг Кирилл решил всё-таки ответить на его вопрос отчего-то совсем не хотелось, слишком боязно было спугнуть накатившие проблески откровенности. Итэр продолжал мягко улыбаться, веря, что в его распахнутых глазах Кирилл сам прочтёт каждую его эмоцию — от любви и обожания до неподдельной благодарности. После ответа всё встало на свои места, отныне не было никакой загадки в притягательности Кирилла, покуда его бессмертный лик оставался на месте. И не было никакой тайны в том, что бессмертные притягивали простых (и не очень) смертных. Итэр думал, что только лишь некоторая отчужденность самого альва помогали ему избегать излишнего внимания.       Рука Кирилла осторожно коснулась спины, невесомо поглаживая, задевая оголённые участки кожи грубой тканью черных перчаток. Проснувшиеся мурашки подняли короткие светлые волосы на затылке, и Итэр громко вздохнул, опуская собственные ладони на широкие плечи. Итэр не был маленьким или по-женски притягательным, как могло бы показаться, не был невообразимым красавцем с мягкими чертами лица, Итэр был скорее просто обычным: слегка округлое лицо, тусклая россыпь веснушек на переносице, натренированные годами мышцы на животе, что так и не сложились в кубики, и куча шрамов, скрываемая под темными перчатками на ладонях и предплечьях. Вне всяких сомнений, Итэр знал точно — в нём тоже было нечто непостижимо чарующее. Возможно, дело было не сколько в нём, сколько в том факте, что он — сошедший, но какая разница? Сяо, Альбедо или Кэ Цин тесно прижимались к нему ещё задолго до осознания и принятия этого факта (и Итэр не думал о том, что, вероятнее всего, вокруг уже всё и все знали — кроме него самого).       — А имя? Флинс, твоё имя, — вновь заговорил Итэр и чуть склонил голову вбок, чувствуя, как пылает лицо. Мокрая тяжелая одежда его больше не волновала, потому как воздух между ними больше не был студёным из-за густого мрака вокруг. — Оно тоже настоящее? Звучит необычно.       — Флинс — не совсем имя, — отвечал, совершенно не смущённый чужим любопытством. Кирилл положил вторую на спину Итэра, притягивая ещё ближе, а затем резким движением поменял их местами. Теперь оголённая поясница Итэра прижималась к едва нагретому от тела Кирилла железному столу, сам он нависал сверху, отодвигая Итэра от остального мира завесой из редких длинных иссиня-черных волос, после чего продолжил: — Это фамилия. Моё имя — Кирилл. Но мне уже не принципиально, я привык. Не буду шутить про «для тебя я буду кем угодно», кажется, это звучит ужасно неловко, — Кирилл криво усмехнулся, Итэр же в ответ лишь со смешком выдохнул. — Людям в Нод-Крае проще называть меня по фамилии, потому что такое имя, как у меня, пару столетий не в обиходе. Я, по крайней мере, в Нод-Крае встретил всего пару Фатуй с именем, как у меня, но не более.       — А Чудомирович — второе имя?       — О… ты запомнил. Это… Хм, как бы понятнее объяснить… Так звали моего отца. И это своеобразная дань уважения отцу и, в каком-то роде, моя к нему принадлежность. «Сын Чудомира» — из этого выходит «Чудомирович». Это называется «отчество», и у некоторых альвов так было принято.       Боги, как же Итэру кружил тот факт, что сейчас они сейчас болтают об абсолютной обыденности, в то время как его дрожащие пальцы пытаются расстегнуть застёжки на дурацкой плотной накидке Кирилла. Но до чего же было приятно слушать чарующий низкий голос, и Итэр хотел говорить, говорить, говорить, спрашивать до тех пор, пока горло не пересохнет, пока оно не начнёт содрогаться в болезненных спазмах.       — А твоё? — спросил шёпотом Кирилл, аккуратно подпихивая Итэра усесться на край стола.       Итэр застыл.       Итэр посмотрел в глаза Кириллу из-под светлых полупрозрачных ресниц, не убирая с лица лукавую улыбку, а затем медленно и отчётливо покачал головой в отрицательном жесте. Не сейчас. Он ещё не готов.       Кирилл с опустившимся между ними разочарованием (так показалось Итэру) втянул ночной воздух, немного отстранился и начал снимать с себя перчатки, откидывая их на край стола, невысказанное «извини» зазвенело в ушах. Кирилл не сердился по поводу образовавшейся несправедливости: почему он отвечает на все вопросы Итэра, но взамен не может получить ответ на всего лишь один-единственный вопрос? Он вообще ничего не сказал в ответ на это, покорно принимая установленные Итэром негласные правила.       Ладони Кирилла были такими же горячими, как и его лицо, и как же чертовски приятно было ощутить их на своей спине, от чего Итэр удовлетворённо и тихо промычал.       Итэр довольно быстро понял, что Кирилл был из разряда трепетных и чутких любовников, которому целоваться доставляет гораздо больше удовольствия, нежели весь остальной процесс. Итэр прекрасно знал, какая сила заключена в этих длинных пальцах; знал, как Кирилл сдерживается, чтобы ненароком не навредить ему. И Итэр был совершенно не против, давая трогать себя везде, где только Кириллу вздумается. Без сопротивления позволил стянуть с себя всю верхнюю одежду, и сам бесстыдно пользовался предоставленным — трогал его совершенное бледное лицо, гладил темные круги под глазами, целовал трепещущие короткие ресницы, водил кончиками пальцев по открывшейся шее, очерчивая выделяющиеся вены, и просто наслаждался. Итэр позволил распустить тугую блондинистую косу и расчесать пальцами длинные спутавшиеся от воды волосы.       Кирилл прижимался своими обескровленными губами осторожно, поверхностно, не давая самому себе утопиться в приятной вседозволенности. Он слишком давно не касался чужого тела, и открытость и искренность пьянила, словно он выпил всю огненную воду этого мира, и сейчас она разъедала его желудок. С упоением Кирилл распутывал светлые волосы, убирал завившиеся от влаги пряди с лица Итэра и старался не позволять своему дыханию сбиться.       — Как же ты мне мил, — выдохнул в губы Кирилла Итэр и нырнул в море первый, сминая податливые губы своими, разрешая своему языку сплестись с чужим. То была чистейшая правда.       Кирилл, думалось Итэру, совершенно был ошеломлён — это на удивление очень быстро прочиталось в его бледно-желтых глазах, — когда после десятков минут поцелуев Итэр быстро спрыгнул с края стола, затем опустился на колени, расстегнул его ремешки, повязанные на бедре, и потянулся к ремню на поясе.       Брать глубоко в горло Итэр уже, наученный опытом путешествий, умел. Искусно подавлял рвотный рефлекс и тщательно втягивал щёки. Старался не брызгать слюной во все стороны, сосал самозабвенно и быстро — так, как умел. Кирилл где-то сверху рвано вздыхал, наполняя лёгкие холодным ночным воздухом и касаться светловолосой головы не решался, смотрел в тёмное небо, где луна выглядывала из-за пышных облаков, подмигивая своим сиянием, и чувствовал дрожь в каждой клеточке тела, не способный сдержать её. Итэр не видел, держа глаза зажмуренными. Он не видел красивых сверкающих звезд на небе, потому что у него уже мелькали под веками свои собственные.       Итэру нравилось, что в этот момент ты не думаешь ни о чём — только о процессе и, само собой, как бы не сделать чего лишнего зубами — это вряд ли было бы простительно, и он сам не хотел бы получить такое, — в остальном же в голове гудел лишь приятный белый шум. Ни лишних мыслей, ни тягостей, ни переживаний — только чужой прекрасный (на это стоило рассчитывать, само собой) член приятной тяжестью ощущался на языке.       Поэтому Итэру уже было абсолютно наплевать, что они, по сути, сейчас где-то на острове среди, чёрт возьми, могил, бродящих неспокойных душ и взвинченных маленьких тупиков, которые, если очень захотят, могут разнести всё госпоже Лауме. Вот только Итэр уже наделал достаточно дерьма в своей жизни, чтобы уж точно не переживать из-за чего-то подобного. Более того, он уверен — Лаума тоже часто наведывалась к Нефер не просто для обсуждения дел и светских милых бесед. Пусть осудит лишь тот, кто безгрешен, и в его сторону, Итэр уверен, не прилетит ни одного обвинения.       — Всё, всё, пожалуйста, стой, — умоляюще прошептал сверху Кирилл, кончиками подрагивающих пальцев аккуратно и сдержанно касаясь плеч Итэра, который чувствовал, как сильно дрожат под ладонями мощные бедра.       Итэр аккуратно и медленно отстранился, совершенно нехотя выпуская чужой член изо рта со звонким и ужасно пошлым чавканьем из-за скопившейся слюны — Итэр, проглатывая её и предэякулят, почувствовал, как непрошено заалели кончики ушей. Такая глупость, потому как смущаться, очевидно, было уже поздно. Итэр поднял глаза на Кирилла, правой рукой обхватывая член у основания, и начал плавно и несколько лениво водить рукой, не желая терять весь прогресс, накопившийся упорным трудном. Сверху задушено застонали.       И только спустя недолгую минуту, когда фонарь, стоящий где-то недалеко на столе, вспыхнул с новой силой, озарив всё вокруг более ярким переливающимся светло-голубым трепещущим светом, Итэр смог разглядеть какую-то будто бы вселенскую муку и нестерпимую боль на лице Кирилла. Может быть, конечно, Итэр и преувеличивал, но чужие тонкие брови были сведены к переносице с особым усилием, морщинки на благородном лице стали более отчётливыми, едва не уродуя его, а губы изображали неопределенную и немного пугающую ухмылку, и глаза неясно поблескивали в ночном полумраке.       — В чём дело? Кирилл? — Обеспокоенно спросил Итэр, смакуя буквы теперь уже точно имени его. Немного отстранился, переставая двигать рукой, второй же отодвигая завесу из влажных светлых волос со лба. — Я сделал тебе больно?       — Боги, нет! Совсем, абсолютно точно нет, о чём ты вообще говоришь, — взмолился Кирилл, голос его был хриплым, и небольшая испарина покрывала лицо. — Боюсь, если ты продолжишь в таком духе, я стыдливо закончу нашу встречу лучших подружек через пару-тройку минут. Знаешь, а я бы ещё хотел и тебе тоже доставить удовольствие.       — Да ну, ты что, второй раз не потянешь? — издевательски спросил Итэр, но послушно убрал руку с чужого члена и поднялся на ватных ногах. — Мне казалось, благородные альвы более выносливы. Бессмертие не помогает в этом вопросе?       — Ты однозначно переоцениваешь бессмертие… и меня уж точно, — хохотнул в ответ Кирилл, без тени брезгливости целуя распухшие губы напротив. — Я слишком долго был один, не обессудь, и слишком перевозбудился.       И отчего-то, после сказанного Кириллом, в груди Итэра неприятно заныло и заскреблось. Потому что Итэр не такой. Он не терпел до встречи с Кириллом. В своих путешествиях позволял трахать себя и без зазрения совести трахал сам. Позволял чужим смуглым рукам трогать себя, сжимал своими пальцами с силой взъерошенные рыжие волосы, и сам целовал гибкое и бледное тело среди лепестков сакуры. Секс не был любовью. И не трогали его ни клятвы, ни страстные поцелуи. Всё было серо и безразлично, лишь чужая безусловная и несомненная преданность приносила извращённое удовольствие. Был интерес. Любви, как бы он не старался её себе навязать, убедить себя, что всё, конец, ты же любишь того человека, — нет. Нет же?       Но все мысли растворились в губах напротив, и Итэр предпочёл в очередной раз вытеснить всё лишнее и бесполезное из своей головы. Может быть, он подумает позже, но не сейчас.       Итэру было, по большей части, плевать где именно из него вытрахают душу — здесь или повыше, на маяке. Поэтому медлить не стал, развернулся, собираясь стянуть с себя брюки, и прижался оголённой грудью к ледяному железному столу.       — Чёрт! — тут же недовольно прошипел Итэр, резко выпрямляясь. Железо обожгло разгоряченную кожу холодом, и Итэр чувствовал, как проснувшиеся мурашки пробегают по телу очередной марафон. Съежился.       — Что такое? — Итэр повернулся на бархатистый голос, разглядывая в бледных глазах искреннюю обеспокоенность. Широкие и гладкие ладони сжали его за бока, нос уткнулся в макушку. Как же всё поменялось за такое короткое время. Словно некогда просветленное божество, в чьём взгляде читалась лишь тоска и скука, превратилось в большого и ласкового дикого кота. Судя по всему, «внешняя оборона» Кирилла не была сильна.       — Дай мне свои вещи, — Кирилл послушно протянул всю свою верхнюю одежду. Итэр с нетерпением и готовностью схватился за грубую ткань, расстелил её и улёгся обратно, не слишком изящно прогибаясь в спине. Отточено. Но всё-таки он не был по-девчачьи гибким. — Теперь можем продолжить.       Кирилл помедлил, распространяя какое-то неловкое молчание, из-за чего Итэр нетерпеливо дернул ногой, окидывая его недовольным взглядом из-за плеча.       — Ты уверен? У меня нет ничего, чем можно было бы сма-       — Просто замолчи, умоляю, я уже всё сделал заранее. Пожалуйста, давай не будем медлить, — перебил Итэр нетерпеливо, подаваясь назад сильнее. Он сам не знал точно сколько ещё времени понадобится своеобразной смазке (слизь слаймов - Итэр старался не произносить даже мысленно) и как долго она прослужит с учетом его недавнего заплыва.       Итэр наконец восторженно выдохнул, сжав пальцами на ногах грубый песок и отпихнув свои сапоги подальше от себя, опустил голову, жмурясь до боли, и затрепетал, когда наконец чужой длинный член начал очень медленно заполнять его. Боги, какое бесстыдство!       Влажные вещи были раскиданы вокруг, и позже Итэр явно будет не в восторге от того, что они будут все в песке, но это будет потом. В данный момент не существовало будущего, были только он и Кирилл прямо сейчас.       Они совершенно не торопились, Итэру было больно до слепящей влаги перед глазами — каждый раз как первый, черт подери, — скрывать подобное смысла не было, и самому Кириллу было не лучше. Помимо переживаний за состояние Итэра на периферии сознания, в голове возрождались и умирали едва ли не самые настоящие звёзды, заставляя содрогаться от удушающих волн удовольствия. Чужие тепло и теснота ощущались слишком живо, и им обоим потребовалось не менее двадцати минут, чтобы прийти, наконец, в себя и продолжить — осторожно и трепетно.       Пот лился градом со лба и спины Кирилла, капал на чужую оголенную спину и поясницу, даже лёгкий прохладный ветер совершенно не ощущался, и он неотрывно пялился на светлый затылок, крепко, до хруста сжав зубы. Старался держать себя в руках, и напряжение отдавалось тупой болью в области лопаток, тем не менее темпа Кирилл не менял, двигался плавно и размеренно, понимая, что надолго его в самом деле не хватит, если он ускорится, а ещё, что Итэр ещё не до конца привык.       Время словно замерло — это так нравилось им обоим, в самом деле, Кирилл уже не помнил, когда радовался подобному в последний раз, обычно он в целом старался не замечать ход времени, как бы приятно не было с некоторыми людьми, — не трещали пухлые сверчки, не кричали на разрушенный камнях проворные птицы, и все неупокоенные души словно смогли найти себе пристанище на эту ночь. Лишь негромкие редкие шлепки, слившееся в унисон учащённое дыхание и биение их сердец теми, кто смел потревожить молочную пелену тумана и тишину острова в глубокой ночи.       Итэр дышал загнанно, не издавая ни единого лишнего звука, уткнулся носом в скомканную одежду Кирилла, на которой лежал, из глаз тонкими полосами текли неконтролируемые слёзы, но он знал, что нужно ещё некоторое время перетерпеть и просто расслабиться, в конце концов жжение растворится в подступах эйфории. Слишком знакомо. Почти заученно. Так было всегда. Но отчего-то тело бесконтрольно вздрагивало и сжималось, не подчиняясь воли Итэра, точно сопротивляясь низменным порывам бренной плоти, внезапно возжелавшее больше любви и обожания, и Итэр задушено захрипел.       — Тебе слишком больно? Прости, я сейчас выйду, — хрипло и обеспокоенно зашептал Кирилл, отрываясь от блондинистых волос, на что Итэр тут же дёрнулся, протестующе просипев:       — Нет! Не нужно, — резко и испуганно двинулся назад, насаживаясь до упора, и вскрикнул от боли, острым разрядом пробившей тело от пят до самой макушки.       Спазмы охватили низ живота, Итэр до хруста прогнулся в спине, опираясь на ладони, и, словно находился в температурном бреду, зашептал:       — Поцелуй меня, скорее, ну же, — повернул голову, и Кирилл припал к его губам, ощущая на щеке чужую влагу, что сочилась из сомкнутых век. Он не знал, как утешить и притупить боль, терзавшую красивое тело под ним, старался не двигать бедрам, лишь целовал, целовал, целовал, желая сцеловать все мучения с красивых мягких губ и отдать часть того наслаждения, что испытывал сейчас сам.       Кирилл действительно был трепетным любовником, да и вообще просто потрясающим — Итэр готов был повторять это тысячу раз и ещё миллион сверху, — до безобразия искренним и податливым. Целуя его в ответ, жалкий, плачущий и дрожащий, Итэр не понимал, как Кирилл, такой прекрасный вообще согласился на всё это, и как ему не было противно прижиматься к нему, целовать его и быть в нём.       Итэр готов был заскулить, точно раненый брошенный пёс, но смолчал. Сейчас было не время убиваться и страдать, но жалость к себе и вина затопили разум, словно неизбежное цунами, терзали его душу и не давали никакого шанса на расслабление и покой.       Что же не так? Обычно было легче. Обычно не было таких мыслей. Обычно секс — это секс. Но сейчас, чувствуя, как Кирилл беспокойно зацеловывал слёзы на его щеках, внезапно осознал, что уже чувствовал нечто схожее.       Чувствовал себя почти похоже, но всё равно не так, как было сейчас. Итэр вспомнил, как липкая вина готова была утопить его сознание, лишить доступа ко всем остальным мыслям, когда Сяо самозабвенно целовал его голени после тяжелого дня, даже если сам выглядел до смерти уставшим; заботливо массировал его плечи, также пряча безграничную силу своих рук; бесконтрольно прижимался губами везде, куда только мог дотянуться; преданно заглядывал в глаза и готов был появиться по одному только зову. Если бы Сяо мог покидать Ли Юэ, Итэр уверен, что тот примчался бы в любую точку Тейвата, несмотря ни на что.       Горький всхлип застрял как кость в горле, не давая вздохнуть. Беспокойные бледные глаза поблескивали, всматривались в его, Итэр уверен, искажённое болью лицо, но Итэр видел лишь размытые очертания совершенного лица напротив.       — Прости, — прохрипел Итэр неловкие извинения, прижимаясь своим липким лбом к такому же, но более горячему. — Кажется, я и сам отвык, дай мне лишь немного времени.       — Сколько угодно, — тут же тихо отозвался Кирилл, нахмурив брови. Итэру показалось, что Кирилл прекрасно понял, что дело совсем не в этом, но тактично проигнорировал это, понимая одну простую суть — даже если он спросит, Итэр не сможет ему ответить. Не найдёт нужных слов сейчас.       Прошли долгие минуты, прежде чем Итэр вновь осторожно подался назад. Боль в теле и мыслях отступила, словно разъяренные волны успокоились, оставляя после себя лишь остатки былого гнева в виде морской пены, что быстро растворилась в щекочущих поцелуях бледных губ, осыпающих его лицо. Итэр отчего-то чувствовал себя главной героиней глупого эротического романа, некогда «случайно» подсунутого ему Яэ Мико.       В конце концов, стоило принять, что сам Итэр никому ничего не обещал. Никому не клялся в любви, не обязался жить с кем-то в горе и радости и умереть в один день, не обещался быть единственным. Не делал ничего из этого сам, и не требовал ничего подобного взамен. Потому что нет никаких гарантий. И потому прочных нитей привязанности и искренней любви он не плёл. Потому что Тейват — не его дом, и об этом нельзя забывать. Будущее туманно, и Итэр честно боялся заглядывать вперёд хотя бы на два шага.       И Кирилл не требовал от него баллад о любви, клятв и обещаний. Не пел о них сам. Не требовал остаться. Не задавал лишних вопросов. Не принуждал отвечать на уже заданные вопросы. Только упивался их близостью трогательно и взволнованно.       Тонкие пальцы заботливо убрали неровные пряди с его лба, и Итэр в очередной раз отметил, как прекрасен был и запах Кирилла. Да, потный, пыльный после вечернего патруля, но Итэр не ждал, что он будет пахнуть сложной смесью цветов или, может быть, цитрусов. Просто естественный мужской запах, до того успокаивающий, что мышцы невольно начали расслабляться, и Итэр утёр последние остатки позорной слабости с лица.       — Если ты всё ещё хочешь, то… Продолжим? — слабая, неловка улыбка.       Кирилл в ответ лишь громко выдохнул, невольно сильнее сжав поясницу Итэра. Медленно и коротко кивнул, точно боясь, что Итэр сейчас передумает.       Итэр осознавал, что такой чувственной и приятной эмоционально связи у него не было уже так давно (с Сяо в последние несколько месяцев он лишь с воркованием переписывался) — даже смешно.       Руки Кирилла бережно трогали его, изучали, сжимали несильно, и, перевернув Итэра на спину, вновь долго-долго целовал, двигая бедрами плавно и мягко, одной ладонью придерживая и одновременно поглаживая прижатую к его боку ногу. Золотые волосы разметались, путаясь сильнее, а темные чужие волосы будто мягкие перья мягко щекотали грудь. Итэр был не против.       Кирилл был безмерно заботлив, закончил с тихим бархатным стоном на свободную часть стола и помятую траву, дабы не запачкать Итэра и одежду, первым, а затем сразу же принялся помогать Итэру, не переставая целовать припухшие персиковые губы.       Внутри груди Итэра неожиданно воспылал огромный, по ощущениям, огненный шар, и это точно не была реликвия Детей Морозной Луны, переданная ему на сохранность Лаумой, а нечто другое — однажды забытое и от того волнующе восхитительное.       Итэр выгнулся, одной рукой сжимая с силой широкое плечо Кирилла, и беззвучно содрогался меньше минуты в острых всплесках долгожданного наслаждения. Да, если бы он закончил первым, было бы не так.       Итэр, всё ещё чувствуя легкие подергивание в разных частях тела, прижимал изуродованную шрамами ладонь к груди до тех пор, пока колотящееся в удовольствии сердце не начало затихать, и смотрел в сереющее в предрассветном проблеске небо, смаргивая с дрожащих светлых ресниц затерявшуюся влагу.       Прохладные губы целовали остывающее тело, перешли на огрубевшие шрамы, где касания почти не ощущались, и Итэр неспешно, несколько лениво пристав на локте, поднял руку, прижав её в порыве искренней благодарности и вспыхнувшего с новой силой обожания к лицу альва.       — Солнце вот-вот покажется, — бархатным голосом проговорил Кирилл, потершись щекой о теплую ладонь, и прикрыл глаза. — Рассвет с вышки маяка выглядит потрясающе, хочешь посмотреть?       — Я уже смотрю на что-то потрясающее, — негромко ответил, а затем коротко рассмеялся Итэр, с трудом свесив онемевшие ноги с края стола. Морозный язык вернувшегося ветра лизнул оголённые стопы, заставляя поёжиться.       — Мне казалось, что я «кто-то», — издевательски протянул Кирилл, вздёрнув бровь. Он выпрямился, терпеливо ожидая, пока Итэр придёт в себя, а Итэр видел, как у Кирилла заалели места возле внешних уголков глаз, совсем чуть-чуть.       — Тогда я сейчас я смотрю на кого-то потрясающего, — исправился Итэр, вновь шелестяще рассмеялся. Непривычное спокойствие уселось внутри, и, Боги, как же хорошо!       — А надо на что-то. Я отнесу тебя. Только нужно одеться, — на лице Кирилла мелькнула лукавая улыбка, но он тут же вернул лицу привычное выражение безразличия. Поднял голову, всматриваясь во всё ещё темные облака на небе. — Думаю, там сейчас гуляет ветер, ты замерзнешь.       На губах Итэра же гуляла лишь блаженная улыбка, он неотрывно смотрел на совершенный лик Кирилла, не замечая в нём и намёка на усталость после бессонной ночи, и наконец-то вновь не думал ни о чём. В голове звенела приятная пустота, чувства, будто извиняясь за недавний несдержанный всплеск, отдавали наружу всё самое приятное. Возможно, у него просто накопилось слишком… слишком. Неважно чего. Стыд за произошедшее, за вываленную слабину обязательно придёт, придёт, конечно, только это будет уже гораздо позже.       — Спасибо, — всё, что мог ответить сейчас Итэр.       Кирилл ответил ему невнятной улыбкой, застёгивая брюки, что всё это время болтались на щиколотках. Поднял всю одежду Итэра, заботливо отряхнул её от налипшего песка и даже помог одеться. Не спеша, будто у них двоих теперь точно есть всё время любезной вечности.       Но это было не так, и они оба это знали.       Рассвет несомненно был просто невероятен. Небо было чистым, теперь без облаков, точно их в считанное мгновение кто-то сдул, и где-то далеко-далеко серость разбивалась об яркие рыжие всполохи солнечных лучей, которые тут же окрашивали чистыми мазками всё возле себя в светло-розовые тона. Не сравним ни с одни из рассветов, которые видел Итэр. И не только из-за поднимающегося сонного солнца.       Ветер действительно был весьма холодным, но словно ещё толком не проснувшимся. Трепал волосы равнодушно, лениво, уже не прогонял, позволяя вдохнуть рассветную свежесть, набрать её побольше в лёгкие. Разгонял по округе звуки пробуждающихся птиц и ароматы раскрывающихся цветков.       Пальцы одной руки сжимали ледяные перила, другой — теплую ладонь.       — Я хочу быть первым в твоём рейтинге.       — Нет никакого рейтинга, не выдумывай.       — Ладно. Тогда я хочу быть самой лучшей твоей подружкой.       — Пффф… Ха-ха-ха! Да, отлично.       — Я буду ждать тебя в любое время.       — Даже когда ты уничтожаешь Дикую Охоту?       — Само собой. Ты очень здорово дерешься, твоя помощь точно не помешает.       — Хорошо.       — Да и просто приходи, или я могу приходить к тебе, если хочешь. Я могу показать тебе свою коллекцию камней. Или монет. Или и то, и другое. Если что-то понравится, ты даже можешь забрать.       — … Спасибо. Ты самый протрясающий.       — … Самая потрясающая лучшая подружка?       — Да, именно.