Солёный чай

Фарфоровая ручка чашки, невероятно хрупкая и тонкая, почти дрожала в неуклюжих пальцах Дурина. Она казалась ему живой, готовой выскользнуть и разбиться о дерево стола. Пар, струящийся от темной жидкости, щипал ноздри едким, горьковатым ароматом, пахнущим жжёными травами и пеплом. Сделав гримасу, больше похожую на нерешительную улыбку, он отхлебнул ещё. Обжигающая жидкость опалила язык, разлилась по рту мерзкой, вяжущей горечью, от которой сводило скулы. Он сглотнул, едва сдержав отвращение — по спине пробежала судорога. — Нравится? — с едва слышимой хрипотцой раздался спокойный, низкий голос напротив. Странник сидел, откинувшись на спинку простого деревянного стула, в позе полного, почти кошачьего равнодушия. Его синие глаза, казалось, видели не только его, Дурина, но и каждую мысль, каждую тайную дрожь. Собственная чашка странника, стоявшая на столе, была уже почти пуста — лишь на дне темнела горькая гуща. — О-очень! — с трудом выдавил из себя Дурин, и его собственный звонкий голос предательски дрогнул, выдав напряжение. — Да, очень интересный вкус… крепкий! Молчание повисло в воздухе густой, тягуче давящей тиной. Странник не шевелился, продолжая пристально смотреть на него немигающим, пронзительным взглядом, который, казалось, способен был просверлить камень. «Врёшь ведь» Тихие, но острые, точно клинок, слова пронзили Дурина насквозь. Он опустил глаза — предательский румянец заливал щеки. Паутина панических, липких мыслей опутала его сознание, сжимая виски обручем. — Тебе противна эта жижа, — констатировал странник, и его голос был сух и безэмоционален. — Ты морщишься после каждого глотка... Думал, я не замечу? — странник холодно сощурился, крепче сжав руки на груди. — Даже не пытайся меня обмануть. “Пожалуйста, — беззвучно умолял Дурин, уставившись в темную гладь своего чая, словно ища в ней спасения, – не прогоняй меня. Если я буду таким же, как ты, если буду любить то же, что и ты, ты позволишь мне остаться. Если я признаю, что люблю сладкое… ты презираешь сладости. Ты презираешь слабость. А значит, возненавидишь и меня.” — Я… я просто… — начал было он, пытаясь найти оправдание, но слова застряли в горле колючим, болезненным комом страха, не желая выходить. Странник громко, с театральным раздражением вздохнул. Затем резко поднялся. В этот же миг его тень, искаженная огнем камина, на мгновение зловеще накрыла всю стену. Не говоря ни слова, он развернулся и вышел из комнаты, его шаги быстро затихли в коридоре. Сердце Дурина провалилось куда-то в бездну, разбившись в мелкие осколки где-то глубоко в пятках. Холодная, тошнотворная пустота затопила грудь, сдавила горло. Он остался совсем один, и одиночество... Оно было намного страшнее любых слов. Любого отказа. — Подожди! — почти взвыл Дурин, с такой силой вскакивая, что стул чуть не грохнулся на пол. — Я правда буду стараться! Только не бросай меня! Правда! Но с кухни донёсся лишь ровный, абсолютно безразличный голос, лишенный всяких эмоций. «Что за чушь ты несёшь? Если ты мне не доверяешь, не стоит со мной и дружить» Эти слова прозвучали как окончательный и бесповоротный приговор. Дурин бессильно опустился на стул, сжимая в своих ладонях все еще полную чашку ненавистного чая. Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную вечность, наполненную оглушительным, яростным стуком собственного сердца и грохотом обреченных мыслей о неминуемой потере. Он уже почти видел, как захлопывается дверь, за которой остается весь его хрупкий, только что родившийся мир. Но вот послышались шаги — твердые, размеренные. Странник вернулся, неся в руках небольшой деревянный поднос, на котором стоял новый, маленький фарфоровый чайник и две абсолютно чистые, пахнущие свежестью чашки. Движения его были точными и выверенными. Он молча, с легким стуком, поставил поднос на стол, поднял чайник и налил в одну из чашек напиток совсем другого цвета — светлого, янтарно-золотистого, с нежным цветочным ароматом. Затем протянул эту чашку Дурину. Тот замер, не веря своим глазам. Под тяжелым, непробиваемым взглядом Странника его пальцы сами собой сомкнулись вокруг теплого фарфора. Дурин сделал маленький, почти робкий глоток, ожидая очередной горечи. Но вместо ожидаемого пепла на языке разлился медленный, бархатный танец сладости и лёгкой, освежающей кислинки. Это был вкус первого летнего солнца, пойманного в янтарную каплю, и чего-то неуловимо-нежного, чего он, кажется, никогда не знал. Вкус был… божественным. На его лице, искаженном готовностью к новому страданию, медленно, как рассвет из-за грозовых туч, проступила улыбка — озарённая, чистая, сияющая безудержной, детской искренностью. — Этот чай другой... С чем он? — прошептал он, глядя на чашку как на величайшее таинство. — С сахаром, — голос странника был ровным и безразличным, будто он комментировал погоду. Он отпил из своей чашки, и легкая тень недовольства скользнула по его лицу. — И фруктами. Тц, люди Сумеру постоянно тешат себя этой приторной дрянью... — Но… откуда? Ты ведь никогда не стал бы пить такое… Даже и не собираясь отвечать, странник тяжело вздохнул, и в этом звуке был вес бесчисленных лет. Он покачал головой, но в его глазах, обычно холодных и отстраненных, не было и тени какого-либо презрения. Лишь глубокая, всепонимающая усталость. — Ты такой глупый... Тебе необязательно вторить за мной, чтобы быть моим другом, — с фарфоровым звоном чашка приземлилась обратно на стол. — Хватит уже лгать себе и мне, а? Теплая, медово-фруктовая сладость чая разливалась внутри, согревая измученную душу, успокаивая сжавшийся комок страха в груди. Дурин сделал еще глоток, уже смелее, позволяя настоящему наслаждению заполнить его целиком. Он рискнул взглянуть на странника. Тот сидел, погруженный в созерцание языков пламени в камине — в его позе не было ни привычной суровости, ни раздражения. Лишь тихое, вековое понимание, знакомое, как собственное дыхание «Будь собой» Слова странника, должно быть, сказанные с заботой, отозвались в нем не облегчением, а новым, леденящим душу ужасом. А кто я? Он слишком явно ощущал двойственность своей природы. Внутри жило нечто теплое, подобно человеческому, жадно тянущееся к свету, к дружбе, к этому сладкому чаю. Но под тонкой кожей, в самой глубине потаённых уголков души, дремал тот самый дракон. Чьи кости, как ему шептала память, должны покоиться на Драконьем хребте. Он помнил. Не ясно, как воспоминание, а как кошмарный сон: обрывки чувств, запахов, боли... Леденящий холод оков, впивающихся в плоть. Пронзительная боль от когтей Двалина, разрывающая тело на части. Всепоглощающая, опьяняющая ярость, душащий дым, крики людей, смешавшиеся с рёвом пламени и грохотом рушащихся стен. Невыносимое, вселенское одиночество, растянувшееся на бесконечные века. И одновременно... тихое, детское, недоуменное. Почему они меня прогоняют? Почему мне так больно? Что я сделал не так? Он был и жертвой, и тираном. Изгоем и угрозой. Приятным людям? Нет. Его либо боялись, либо хотели убить... и ни в каком из миров он никогда не заслуживал ни прощения, ни дружбы. Кто он на самом деле? Где в этом хаосе заканчивается тень древнего дракона и начинается он, Дурин, пьющий сладкий чай за столом с первым другом, что позвал его по имени? Монстр, который просто притворяется человеком, пока его истинная сущность не вырвется наружу и не испепелит все вокруг? Не испепелит ли он… Мондштадт? И того единственного, кто остался с ним? Мысли накатывали лавиной, сдавливая виски, сжимая горло. Он попытался сделать еще один глоток, чтобы смыть сомнения, но рука дрогнула. Первая слеза упала прямо в чашку, растворившись в золотистой жидкости без следа. За ней вторая. Третья. Он не мог остановиться. Это были не тихие слезы умиротворения, а тяжёлые, горькие рыдания, вырывавшиеся из самой глубины его естества. Он плакал о своей прошлой смерти, о своём новом рождении, о своём всепоглощающем страхе. Он плакал, потому что не знал ответа. Не знал себя. — Прости… — прохрипел он, не в силах поднять взгляд. — Прости, я не… я не знаю, как быть собой. Я не знаю, как это... Странник замер. Его беспристрастная маска равнодушия на мгновение дрогнула. На секунду, всего лишь на одну, странник увидел перед собой беззащитного потерянного ребенка. Он наблюдал многое: немую ненависть, животный страх, подобострастную лесть... Но такая чистая, неприкрытая боль, изливающаяся из существа, в чьей душе бушевала сила, способная перевернуть мир, — это было ново. Это было… неожиданно. И как-то странно болезненно. Будто что-то беспрестанно кололо в груди... Что это, вина? И тогда он резко цыкнул. Звук был сухим, почти раздраженным. Он театрально, с преувеличенным презрением закатил глаза и резко, со скрежетом отодвинул стул. Дурин инстинктивно сжался, ожидая вспышки гнева, язвительной насмешки или — что было бы страшнее всего — молчаливого, окончательного ухода. Он приготовился ко всему, но только не к тому, что произошло дальше. Странник, не говоря ни слова, обошел стол, грубовато толкнул его стул, чтобы подойти ближе, и… обнял. Его объятия не были мягкими или утешающими. Они были крепкими, неуклюжими, даже немного неловкими, как будто он делал это впервые за последнее столетие. Одной рукой он обхватил плечи Дурина, а другой сжал его затылок, прижав к своему плечу. — Какая глупость... — буркнул он где-то над его ухом, и в его голосе сквозь привычную сухость пробивалось странное, смущенное упрямство. Дурин замер, не в силах пошевелиться — его слезы текли по темной ткани одежды странника, неосторожно оставляя на ней влажные пятна. — Ты — это ты, — произнес странник, и его голос, обычно такой резкий, теперь звучал приглушенно, но с той же неумолимой твердостью. — Глупый сладкоежка и плакса, жаждущий найти друзей. И дракон, что раньше вселял в других ужас. Всё это — ты. Примешь ты это или нет – твоё дело. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть Дурину в лицо. Его синие глаза, обычно скрытые тенью, теперь горели холодным, но абсолютно серьёзным огнем. — Только не думай, что я всегда буду нянчиться с тобой, — он сжал его плечи, и в этом жесте была не грубость, а какая-то по-суровому странная забота. «Рано или поздно тебе придётся встретиться со своими страхами один на один» В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым, всхлипывающим дыханием Дурина. Гора ледяного страха внутри него еще не растаяла, но в ней появилась трещина. Сквозь нее пробивался слабый, теплый свет. Крошечный, но зато настоящий... — Спасибо, Мастер Шляпка... — он медленно, почти несмело кивнул, по-детски шмыгнув носом. Странник лишь тихо хмыкнул — короткий, сухой звук, полный привычной сдержанности. Он отпустил Дурина, и его руки, казалось, дрогнули, прежде чем он отступил к своему стулу. Затем, не глядя, он толкнул изящную фарфоровую сахарницу через стол в сторону Дурина. Движение было резким, но в нем читалось странное, немое понимание. — Допивай чай. Он и так уже достаточно солёный. — произнес он, и в его голосе сквозь привычную суховатость пробивалась едва уловимая теплота. Дурин посмотрел в свою чашку, удивлённый, а затем до него дошёл смысл слов странника — и правда, он же расплакался, как ребенок, прямо над чаем... На его влажном ещё лице проступила смущенная, но искренняя улыбка. Он кивнул, без слов поблагодарив его за всё — за чай, за терпение, за эту неуклюжую, но такую нужную поддержку, — и последовал совету. Сладко-солёный вкус на языке он теперь не забудет никогда... А странник пристально смотрел на него с прищуром, скрестив руки на груди и по привычке властно закинув ногу на ногу. Внешне — воплощение спокойной, почти надменной уверенности. Но внутри бушевали куда более мрачные мысли. Он знал этот закон бытия, выученный ценой людской крови и бесчисленных предательств: ничто не вечно, всё сущее — тлен. Друзья уходят. Города рушатся, обращаясь в пыль и легенды. Клятвы, данные на века, рассыпаются в прах под тяжестью времени. Особенно что-то столь же хрупкое и нежное, как этот миг... Его взгляд скользнул по лицу Дурина, по его тонким рукам, с такой осторожностью сжимавшим чашку. Этот дракон, в чьей груди спала сила, способная сравнивать с землей города, сейчас выглядел таким… беззащитным. Таким очаровательным в своем наивном, отчаянном стремлении быть просто другом. Да, всё конечно. Да, всё преходяще. Возможно, и эта дружба однажды рассыплется в прах... Но не сегодня. И пока этот глупый, плачущий, пьющий сладкий чай дракон считал его своим якорем, странник дал себе молчаливую, железную клятву... Он сделает всё, чтобы защитить Дурина. Но этого вслух странник не произнёс. Слова были пусты и ничего не стоили. Вместо этого он лишь фыркнул, отпил свой остывший горький чай до самого дна, до самой горькой гущи, ощущая ее терпкую правоту на языке. Затем поставил пустую чашку на стол с резким, но уже привычным стуком — точка в этой немой сцене. — Ладно, — отрывисто сказал он, разбивая вдребезги возникшую тишину. — Хватит реветь. Иди-ка лучше посуду помой.