Heart Made of Strings

      Ло Бинхэ ощущал себя более чем чуть-чуть паршиво, пока быстро шагал сквозь заросли менее облагороженной зоны на склоне пика Цинцзин.       Тринадцатилетний мальчик не то чтобы был уверен в том, где он находится сейчас; он знал, что определенно достаточно низко на горе, чтобы не покинуть барьер, но при этом бамбуковый лес здесь становился более редким, позволяя деревьям расти всё гуще при долине.       Усердно вытирая свои мокрые щеки, он еле сопротивлялся желанию горестно всхлипнуть носом. Одежды сыро липли к его худощавому силуэту. Форма адепта внешнего круга, грубая и неудобная, вместе с проливающимся ливнем льнула к его коже.       На пике Цинцзин дожди шли нечасто. Он находится на вершине горного хребта, и, хотя на нем может бывать облачно или ветрено, обычно дождливые тучи слишком тяжелы, чтобы добраться так высоко. За шесть месяцев, прошедших с тех пор, как Ло Бинхэ стал одним из учеников Шэнь Цинцю, он не видел дождя ни разу до сегодняшнего дня.       И сейчас сразу же его возненавидел.       Раньше, когда после смерти матери он боролся за выживание на улицах, Бинхэ всегда был вынужден видеть в дожде благословение. Это был шанс смыть грязь, которая вечно налипала на его кожу и превращала его кудрявые волосы в сальный бардак. Дождь очищал его одежду от пятен пыли и оставлял улицы блаженно свободными от обычной толпы. В дождливые дни ему не приходилось страдать от жажды.       Но сейчас, находясь в его нынешнем положении, трудно было воспринимать дождь как что-либо хорошее.       Их учитель, в свете погодных условий, назначил всему пику день самостоятельного изучения материала. Следовательно, для занятий ученики собирались в библиотеке, комнатах музыки и искусств, а также на закрытых тренировочных зонах. Каждый пребывал в беззаботном ликовании от шанса пропустить уроки ради личных дел.       Ло Бинхэ не стал даже пытаться отыскать для себя уголок в этих местах. Хватило и первого месяца пребывания здесь, чтобы понять: кроме веселой и легкомысленной шицзе Нин, его присутствию на Цинцзин не рад никто. Его соученики ненавидели его, постоянно гнали прочь, безжалостно избивая, если он все же им попадался. Учитель обращал на него внимание лишь в холодном гневе, а после первых двух месяцев на пике соседи по комнате поколотили его до почти черных синяков, после чего он был бесхитростно вышвырнут из общежития. Угрозы о получении дальнейших увечий при попытке вернуться прилагались.       Таким образом, он сменил место жительства на дровяной сарай. Крохотная ветхая лачуга на окраине земель, где в прошлом хранили древесину, ныне попросту разваливалась.       Внутри сарая не было даже пола, но Бинхэ все равно поспешил обратно в свое захудалое жилище, чтобы укрыться от ливня и попрактиковаться в медитации. Смесь растерянности и уныния охватила его, как только он зашел внутрь. Он обнаружил, что вся земля в основании прохудившегося сарая превратилась в густую грязь. С потолка стекал обильный поток воды, в воздухе стоял затхлый запах сырости, а звук дождя продолжал доноситься снаружи.       Ло Бинхэ знал, что и под дождем будет лучше, чем здесь.       И вот он тут. Шагает через туманный лес на отшибе Цинцзин, промокший до костей от ливня и дрожащий словно лист на ветру от холода. В конце концов, лето или нет, но это горная местность, и на ней бесконечно холоднее, чем на землях у подножия.       Нечаянно зацепившись за ветки поясом, Ло Бинхэ на мгновение замер. Он сморгнул воду с глаз и посмотрел на пояс с негодованием, чувствуя себя незаслуженно преданным. Нитки тщательно запутались вокруг ветви, чем неловко оттягивали мокрую ткань от его кожи. На самой ткани образовался небольшой разрыв, и от этого зрелища его руки бессильно сжались в кулаки.       Мысленно он выбирал между аккуратным высвобождением своей теперь порванной одежды и полным уничтожением растения (а может быть, еще и верхнего слоя собственной формы) в приступе мелочной злости, когда вдруг до его слуха донеслось это…       Это приятное, едва уловимое звучание. На секунду ему показалось, что это пение или нестройная мелодия эрху. Бинхэ вскинул голову на звук.       Тот оказался еле различим среди шума дождя. Мягкий и убаюкивающий, но до странного пронзительный. Бинхэ почувствовал, как его голова наклонилась. Это ведь должно быть каким-то инструментом, верно? Звучит так, будто должно. Ноты, тихо раздававшиеся в воздухе, были слишком неземными, чтобы их издавал человеческий голос. И в них содержалась та вибрация, тот тонкий трепет, что свойственен лишь струнным.       Но еще это не было похоже ни на один инструмент, что когда-либо слышал Бинхэ. Звук слишком высокий, словно девичье пение, но при этом слишком нечеловеческий, чтобы быть им в самом деле. Гармония напоминала ему жесткую карамель, которая чудесно тает под языком. Бинхэ сделал шаг вперед и резко замер на месте.       Ему действительно не стоило идти на странную жуткую музыку во время дождливой бури на безлюдном склоне. Даже в тринадцать лет, с практически нулевой подготовкой, Ло Бинхэ знал, что это глупый поступок.       Но это пик Цинцзин. Что здесь могла забыть какая-то нечисть? Учитель мог быть холодным и жестоким по отношению к Бинхэ, но глава пика уж точно не позволил бы подобному обитать внутри школы. Не говоря уже о его собственном пике. Это ведь не Байчжань, и Бинхэ был вполне уверен, что Шэнь Цинцю уж точно бы не стал держать монстров внутри своих владений.       Так, проигнорировав свое чутье, Бинхэ осторожно начал идти вслед за звуком мелодии.       Ливень шел с громким шумом и сокрушающей силой, чего, по мнению Ло Бинхэ, летом происходить было никак не должно. Бурям вроде этой нужно приходиться на осень или весну, когда происходят серьезные изменения при смене сезонов вместе с настроением богов.       Необыкновенно красивая музыка продолжала манить его дальше.       Высота мелодии то падала, то нарастала, как у птицы или юной девы, заполняющей легкие новым вдохом. Ло Бинхэ раньше видел, как один из их наставников играет на эрху — он был мастером: сидя с ровной спиной, он умело извлекал из инструмента возвышенную мелодию, полную задумчивости. Ло Бинхэ также видел, как его учитель играл для урока на своем гуцине. Это были две самые прекрасные вещи из всех, что он когда-либо видел или слышал. Музыка тогда словно вырезала в его груди дыру, оставляя его беспомощно наблюдать, как их учитель встает на ноги и окидывает класс ледяным взглядом, прежде чем начать занятие.       Он сердцем чувствовал: звук, доносящийся до него сквозь дождь и гром, обязан исходить от струнного инструмента. В нем есть то самое качество: звонкий тон дрожащих струн из шелка или тонкой проволоки. Но ему никогда не доводилось слышать что-то настолько высокое, настолько звонкое и чистое, почти что потустороннее.       Оно зловеще звенело вокруг него. По мере того, как он пробирался сквозь заросли, становилось все громче.       Ло Бинхэ было известно, что он безнадежен и глуп, что он не более чем никчемный уличный беспризорник. Грязный звереныш, которого учитель изволил вытащить из грязи и попытался окультурить. Он видел это в разочарованных и отвращенных взглядах своих наставников. Осознавал свои осечки с провалами по смешкам своих шисюнов и косым взглядам своих шицзе. По резкой, гневной интонации учителя. По режущему холоду в его взгляде каждый раз, когда Ло Бинхэ попадался ему на глаза.       Но хоть убейте, он не мог определить этот инструмент.       Звук становился громче, оставаясь по-прежнему странно приглушенным, пока он следовал за ним до источника, но достаточно громким, чтобы Бинхэ мог расслышать, как каждая струна раскрывает свои секреты в руках неизвестного мастера. Мысли Ло Бинхэ терзали сомнения.       Он читал о монстрах, издающих странные звуки и оклики в качестве приманки.       Но это все же не Байчжань или Тяньшу. Учитель, как он знал из разговоров других учеников, не позволял нечисти находиться здесь. Даже для тренировок. Последний монстр, сумевший пробраться через защитные барьеры, встретил свою суровую и стремительную кончину спустя считанные минуты после нарушения границ Цинцзин.       Ло Бинхэ почти что потерял остатки былой отваги, когда ему пришлось огибать угол небольшого оврага, на дне которого бурлил поток воды, образовавшийся из-за длительного и сильного дождя. Он замер перед раскрытой пастью входа в пещеру. Над головой угрожающе раздался гром, словно подыгрывая более обволакивающим низким нотам.       Из прохода доносилась музыка и виднелся слабый свет, тускло мелькающий в глубине. Но остолбеневший Бинхэ простоял на месте еще несколько минут, вслушиваясь в звон приятных мотивов, которые раскатывались и окружали его, как зов сирены. Мелодия трепетала, головокружительное количество нот резонировало в ушах, и Ло Бинхэ снова удивленно моргнул. Он не слышал еще подобных гамм, хотя это все, что пока преподают на его занятиях по музыке. Одну гамму за другой.       Ноты сейчас звучали все те же, но их темп и тон оказались другими. Как будто дицзы стал струнным.       Он сделал шаг вперед без особых раздумий. Страх отступил перед навязчивым звучанием, и медленно, съежившись в напряжении, Ло Бинхэ начал продвигаться дальше внутрь пещеры.       Свет становился все ярче после того, как он миновал поворот примерно в десяти ли от входа. Заряженный воздух с давлением обхватывал его продрогшую фигурку, словно обладал физическим весом, и Бинхэ застыл, широко раскрыв глаза от беспокойства.       Что, если ему нельзя находиться здесь? Что, если это тайная зона для старших адептов, а он вламывается на их тренировку? Бинхэ пока еще не пороли за его плохое поведение, но это лишь вопрос времени. По накипающему раздражению в лицах окружающих он знал, что оно не за горами.       Минуту он дрожал, дыша загнанно и поверхностно, пока тяжесть атмосферы пещеры повисла на его плечах. Затем он вновь заставил себя пойти вперед.       Ему лишь нужно не попасться!       После того, как его мама умерла, Ло Бинхэ почти четыре года выживал за счет собственной изворотливости. Он был проворен и мог стащить булочку с прилавка до того ловко, что в этом обвинят кого угодно другого. Эти навыки не покидали его и после вступления в Цанцюн.       Поэтому, обходя очередной угол, двигался он легкой и вкрадчивой поступью.       Первое, что смог заметить Бинхэ, — это то, насколько огромна эта часть пещеры. Освещали ее преимущественно ночные жемчужины, подвешенные под потолком на добрых десять ярдов выше его головы.       Она имела форму полусферического купола с открытым пространством, которое должно казаться гигантским из-за своих размеров. Но это было не так, потому что, откровенно говоря, пещера чуть ли не ломилась от всякого хлама.       За последние полгода Ло Бинхэ поручали выполнять столько работы, сколько вообще могло вынести его тело, а зачастую и больше. К своему сильному стыду и небольшой гордости, мальчик уже стал специалистом по определению беспорядка, не связанного с творческой работой.       Так что, хотя пещера и загромождена вещами, это было не тем барахлом, от которого руки чесались достать метлу, а в голове крутились прикидки, сколько времени у него займет уборка. Скорее, организованный беспорядок.       Ло Бинхэ заметил, что пространство было разделено на аккуратные сегменты, подобно лунному пирогу, который можно было разрезать на куски и поделиться с друзьями. В нем были четкие секции, а стены, выложенные шиферными кирпичами высотой до пояса, разделяли эти секции и тщательно отгораживали одну от другой. С первого же взгляда становилось ясно, что кирпичи не лучшего качества. Они потрескались, а также скреплены были вместе собственным весом и, похоже, тонким слоем кристаллического клея, который давно засох между всеми трещинами.       Ло Бинхэ, не высовываясь, пробрался чуть дальше в пещеру. Помещение было разделено на восемь различных зон, каждая из которых по площади и размеру примерно соответствовала личным мастерским, предоставляемым старшим ученикам на пике. В самом центре же было пусто, за исключением небольшого пруда, окруженного бортиком из сланцевых кирпичей.       Две из секций, очевидно, представляли собой проходы: одна вела дальше в пещеру, откуда Бинхэ слышал призрачную мелодию, все еще скользившую по воздуху и окутывавшую его тело, словно теплые объятия, а вторая — та, из которой он только что вышел.       Остальные шесть секций оказались полны вещей, в которых он сам не мог разобраться полностью. Одна из них — явно кузница, с мягко светящимся горном и наковальней, а также огромной бадьей с водой и стеллажами, полными металлов. В другой секции располагался деревянный верстак для резки вместе с целыми полками кусков древесины, на которых, похоже, были грубо вырезаны знаки-талисманы, непонятные для Бинхэ.       В третьем сегменте помещения находилось нечто вроде кровати, письменный стол и диковинная серебристая панель чего-то, похожего на стекло. В следующем стоял большой книжный шкаф, чуть ли не переполненный журналами явно ручной работы, и странной формы ящики, размещенные на двух подиумах. Даже Бинхэ с его ни на что не годным уровнем совершенствования поежился от подавляющей энергии, исходящей из этого пространства.       В последней же секции лежали бочки, в которых плавало нечто… настораживающее. Тускло поблескивающие на свету склизкие штуки, от вида которых у Ло Бинхэ по спине пробежали мурашки, а желудок неприятно вздрогнул. Это был самый крупный из сегментов, и в его дальней части виднелись странно светящиеся струны или нити, подвешенные на крючки. А также это было единственной зоной, где при входе стояли сплошь покрытые талисманами воротца. Бинхэ инстинктивно от них отшатнулся.       С бегающими по конечностям мурашками Бинхэ обошел крошечный пруд в самом центре этой, можно сказать, комнаты. В его глубине мелькали две довольно крупные серебристо-белые рыбы, а на дне виднелась мраморная статуя чего-то вроде цветка, чьи лепестки расправлялись, как мягко сияющая белая звезда.       От одного взгляда на пруд у Бинхэ отчего-то закружилась голова, а от мысли о прикосновении к воде — еще больше, поэтому он быстро отошел в сторону.       Звук инструмента теперь стал намного громче, неумолимо доносясь из зала, но Бинхэ не сдвинулся с места. Вместо этого он оглянул пещеру широко раскрытыми глазами, становясь бледнее с каждой секундой.       Учитель не знал об этом месте.       Точно не знал!!! Все, что Ло Бинхэ было известно о Шэнь Цинцю, все, что тот разрешал и признавал допустимым, указывало именно на это. Абсолютно ни один из выборов, сделанных при обустройстве этой комнаты, не был бы одобрен учителем.       Пещера была сама по себе просторная и открытая, а воздух в ней являлся настолько свежим, что у Бинхэ болели зубы, когда он вдыхал его. Он был убежден, что если бы не являлся таким никудышным учеником, у него вышло бы почувствовать, как внутри помещения бурлила энергия, и почти уверен, что оно изначально было создано для усиления этого потока энергии.       Отчего-то Ло Бинхэ сердцем чуял, что эта комната для совершенствования подходила идеально, что в ней есть превосходный задел для этого. Но стиль в корне неверный.       На хребте Цанцюн немало зданий, спроектированных из элементов окружностей и завихрений. От Нин-шицзе Бинхэ узнал, что так естественным образом течет энергия: по кругу или, скорее, по сфере. Именно поэтому люди формировали золотые ядра. Именно поэтому вокруг ядра новые слои образовывались кругами.       Эта комната — базовый учебный пример этой философии. Но в ней также все совершенно неправильно.       Шэнь Цинцю никогда бы не дал согласие на размещение чего-то подобного в пещере у подножия горы. Он никогда бы не позволил использовать потрескавшийся сланец с некачественным клеем для разделения комнаты. Довершали эти бракованные кирпичи грубые и заметные талисманы, вырезанные на видном месте с такой поспешностью, что даже невежественный мальчишка вроде Ло Бинхэ был способен определить это. И полки, и книги, и столы — всё явно потертое, явно сделанное неопытными руками. Учитель избил бы того ученика, который посчитал это приемлемым уровнем для выполненной работы. Те же талисманы должны были непременно быть вырезаны так, чтобы оставаться скрытыми от глаз.       Тревога накрыла Бинхэ с новой силой, и он, прикусив губу, перевел взгляд на другой коридор, расположенный напротив того, откуда он вошел. От прохода на другом конце исходило мягкое сияние, напоминающее солнечный свет, но на улице по-прежнему шел дождь. Мелодия, доносящаяся оттуда, резко сменилась другой, более низкой и мягкой, чем прошлые свистящие сладкие трели.       Ему нужно уйти, Ло Бинхэ должен немедленно покинуть это место и доложить обо всем кому-нибудь из шисюнов или шицзе. Рассказать, что кто-то без разрешения учителя обустроил личную мастерскую и тайно хранил в этой пещере книги, останки магических зверей и духовную древесину.       Он должен. Если бы он был хорошим учеником, он бы так и сделал.       Вместо этого Бинхэ тихо двинулся к дальнему залу. Шаги его оставались легкими, а корпус слегка согнутым, пока он практически беззвучно проходил по коридору, низко пригнув голову. Музыка раздавалась в воздухе, и чистая энергия от нее, кажется, почти тянула его за одежду. Это напоминало ему о той шицзе, которая, не заглушив должным образом свою комнату, успела случайно вырубить Песней Отдыха около десяти других учеников, прежде чем ее заметил и наказал за отсутствие подготовки один из мастеров зала.       Но ничто, абсолютно ничто, не могло подготовить тринадцатилетний разум и сердце Ло Бинхэ к открывшемуся перед ним зрелищу.       Вторая часть пещеры также была просторна, но все же меньше, чем первый зал. В ней находилось много растений: всевозможные их виды, аккуратно расставленные по горшкам. Все пространство вокруг было залито очень ярким светом, исходящим от грибного нароста на потолке. Для неподготовленных глаз Бинхэ освещение выглядело почти солнечным. Как будто над головой у него навес густого леса, а не каменный потолок.       В центре, в профиль к Ло Бинхэ, стоял один из старших адептов внутреннего круга.       Его спина выглядела безупречно прямой, а одет он был в простое рабочее ханьфу, которое носят личные ученики Шэнь Цинцю, когда занимаются ручной работой или физическими видами совершенствования. По сути, это были простые штаны с длинной и непритязательной рубахой, перехваченной широким поясом, вовсе не похожие на струящиеся многослойные одеяния элегантного ученого.       Черные как смоль волосы шисюна были небрежно собраны в пучок; пряди выбивались из его прически, спадая на лицо. Темные глаза оставались полузакрыты в ленивой концентрации, пока его пальцы быстро передвигались по струнам.       В одной руке он держал смычок, похожий на таковой для эрху, только меньше, прямой, как стрела, и более туго натянутый. Выполнен он был из мягкой древесины каштанового цвета и на обоих концах имел по колодке, удерживающей волос. В другой его руке лежал самый чудной инструмент, который Ло Бинхэ когда-либо видел.       Он был небольшим. Старший ученик держал его под подбородком, проводя смычком по четырем струнам, тянущимся по утонченной шейке и корпусу инструмента. Другой рукой он зажимал струны у грифа, прямо под головкой со штифтами, которые, как догадывался Ло Бинхэ, служили для регулировки частоты вибраций. Запястье его изящно изогнулось, пальцы осторожно касались струн, пока ноты тихо пульсировали. Бинхэ не мог не изумиться. Это был удивительный инструмент, и совершенно завораживало то, с какой любовью его держали, бережно прижимая подбородком к плечу, пока тело шисюна мерно покачивалось вместе с каждым рывком смычка по струнам.       Он видел гуцинь, длинный и прямой, и эрху с его странной, почти подобной барабану формой. Но это? Единственное, как он смог бы описать форму этого инструмента: он похож на бабочку, крылья которой подрезали до мягкого закругленного края, как изгиб натянутого лука или ленивый поворот реки. Маленький инструмент красивого темно-коричневого цвета с золотыми струнами, которые светились на фоне лица шисюна. Знакомого лица, как осознал Бинхэ, когда подобрался ближе, воровато юркнув за большой горшок с еще более крупным кустом, на котором росли синие восковые ягоды.       Ло Бинхэ присел ниже, обняв руками колени, и не смел даже моргнуть, пока его шисюн продолжал извлекать прекрасное потустороннее звучание из странного инструмента, лежавшего, как бесценное сокровище, в его деликатных руках.       Шэнь Юань, старший адепт внутреннего круга — на три года старше Мин Фаня — и один из крохотного числа тех, кого Шэнь Цинцю взял в личные ученики. И, вроде бы, первый адепт внутреннего круга, выбранный учителем, не достигнув перед этим одной из поздних стадий формирования золотого ядра.       Ло Бинхэ знал о нем лишь потому, что видел его где-то спустя месяц после своего прибытия на гору, когда он и Нин-шицзе практиковались в каллиграфии. Тогда Шэнь Юань готовился уходить, его духовный меч был при нем, волосы были заплетены в простую косу, и одет он был в более изящные робы адепта внутреннего круга. Рядом с ним шла девушка с пика Сяньшу с тонкой вуалью на лице и нервно подпрыгиващий юноша с Тяньшу в характерных коричнево-золотых одеждах. Ло Бинхэ в тот день засыпал Нин-шицзе разными вопросами о старшем ученике. Она в свою очередь с энтузиазмом отвечала ему.       Шэнь Юань был, по всей видимости, посредственным учеником.       Если верить утверждениям Нин Инъин и некоторых других шицзе, все были поражены, когда учитель назначил его одним из личных учеников. Он точно был достаточно хорош, чтобы стать адептом внутреннего круга, но даже близко не лучшим. А учитель соглашался исключительно на лучшее. Шэнь Юань же равнодушно не ввязывался во внутренние распри за расположение учителя, как это обычно делали другие старшие ученики, потому что, согласно словам Нин Инъин:       «Учитель считает Шэнь-шисюна ленивым оболтусом, а самому шисюну нет дела до того, кто и что о нем думает. Он постоянно пытается убежать с хребта, чтобы поохотиться на монстров, будто какой-то разгильдяй с пика Байчжань», — а затем она заверила Ло Бинхэ, что он полюбит Шэнь Юаня. Что, в целом, все его любили. Что старший ученик был очень смешным и добрым и всегда позволял Нин Инъин отводить душу, без умолку тараторя о всяких глупостях.       От других учеников Бинхэ слышал, что его способности в четырех искусствах были неважными, но, по всей видимости, он был в тройке лучших по технике владения мечом на продвинутых занятиях и в пятерке лучших по живописи и вэйци.       После того первого случая Ло Бинхэ видел шисюна еще только два раза. Оба из них он спешил прочь с пика на миссию. Один из других старших учеников тогда проворчал, что учитель скорее всего хотел его для своего отряда полевых исследований и это единственная причина, по которой ему позволяют оставаться на Цинцзин, несмотря на его ужасную каллиграфию и другие посредственные навыки.       Бинхэ слышал фырканье некоторых других шисюнов насчет того, что если Шэнь Юань так сильно любит монстров, ему стоило бы уже уйти на Тяньшу или Байчжань и не тратить зря время их учителя. В то же время некоторые шицзе хихикали, что Шэнь Юань был очень симпатичным. “Разве он не напоминает немного учителя? И ах, какая жалость, что он не так талантлив!”       Это, подумал Ло Бинхэ, было и верно, и ошибочно.       Внешность у Шэнь-шисюна была намного мягче, чем у их учителя. Лицо Шэнь Цинцю было острым и вытянутым, с лисьими глазами и резкой челюстью, тонкими губами и острым носом. В свою очередь, лицо Шэнь Юаня было более округлым, его глаза казались чуть более выразительными и по оттенку ближе к темно-серому, а не изумрудно-зеленому, как у учителя. Выбивающиеся из пучка пряди волос Шэнь Юаня были едва заметно волнистыми. Но все же было еще что-то в очертаниях его рта, скул и лба в том, как длинные ловкие пальцы обращались с его странным инструментом. Нечто, что почти мгновенно напомнило Ло Бинхэ об учителе.       Может, они были дальними родственниками?       Глаза мальчика закрылись, а тело расслабилось, прислонившись к горшку, за которым он прятался, когда сменилась мелодия.       Он не понимает… Если это ниже среднего уровня — этот неземной, почти божественный звук, который его шисюн извлекает из дерева и струн в своих руках — Ло Бинхэ страшно было представить, что именно учитель считает приемлемым.       Тихо сидя на месте уже некоторое время, Бинхэ впервые с того дня, когда умерла А-Нян, ощутил себя спокойно. Почти комфортно.       Он чувствовал, как музыка, подобно теплому солнечному свету, согревала его изнутри, а одежда понемногу становилась суше. Ло Бинхэ внимательно следил за изменениями в выражении лица Шэнь-шисюна: за еле заметным движением его бровей и поджатием губ. Не отводя глаз, он наблюдал за резкими, но все же грациозными движениями его смычка по струнам.       Когда музыка оборвалась, Ло Бинхэ, уже успевший разнежиться, вздрогнул на месте, покраснев пуще свеклы. Он едва не уснул прямо тут. Как стыдно!       Если бы шисюн его заметил, он бы…       Ну… Ло Бинхэ не был уверен. Он понимал, что никому тут на самом деле не нравится, но лишь Мин Фань и его прихлебатели открыто над ним издевались. Они единственные, кто в самом деле причинял ему боль, остальные же просто относились к нему, словно к пустому месту.       Он смотрел широко раскрытыми, слегка затуманенными глазами, как Шэнь-шисюн убирал инструмент, аккуратно укладывая смычок на платформу, напоминающую учительскую кафедру. Ло Бинхэ до этого не замечал ее: он был слишком поглощен наблюдением за лицом шисюна, чтобы обращать внимание на что-то еще.       — Отчего ты так застеснялась, Фэньхуа? — это был первый раз, когда Бинхэ слышал, как Шэнь-шисюн разговаривает, и он не мог не вздрогнуть от теплого тона, наблюдая с чистым восторгом, как Шэнь-шисюн нежно провел пальцами по струнам своего инструмента. Духовного, без сомнения, еще и мощного: на прикосновения он откликался вибрирующим гулом. Струна, которой касался палец шисюна, издала мягкий, почти умоляющий звук.       — Ах, какая глупость, — прошептал Шэнь Юань, словно в ответ инструменту, поднимая бровь. — Здесь нет никого, кроме меня. Нет нужды быть такой тихой.       Ло Бинхэ почувствовал, как кровь отлила от его лица настолько быстро, что у него почти закружилась голова. В мгновение ока он поднялся обратно на корточки, хватаясь за край горшка для поддержания равновесия и прикидывая, как бы побыстрее уползти незамеченным, потому что, видят небеса, даже если его шисюн каким-то чудом не возненавидит его за то, что он уличный голодранец, над которым почему-то смилостивился учитель, то он точно возненавидит Ло Бинхэ за вторжение в его мастерскую, которую он явно создавал для тайного производства и хранения высококлассного духовного оружия!!!!!       Но, как это нередко бывает с Бинхэ в таких ситуациях, в тот момент, когда он оттолкнулся рукой от края горшка, раздался громкий треск.       Ло Бинхэ вскрикнул, когда горшок сломался под его хваткой, потерял опору и грузно упал вниз лицом, прямо под землю и камни, которые высыпались из треснувшего горшка. Он отстраненно услышал лязг и еще один вскрик, но в этот момент он был слишком ошеломлен, чтобы полностью осознать ситуацию.       С ужасом Бинхэ поднял взгляд на своего шисюна, пока его рука горела от боли — кажется, порезалась о горшок — а сам он все еще лежал в грязи и осколках. Шэнь-шисюн прижимал инструмент к груди, его глаза были широко раскрыты, а свободной рукой он держал духовный меч, направленный прямо на Бинхэ.       — Ты что делаешь?!