Холод

Сад, где цветут глицинии       В эпоху Эдо, когда время текло медленнее, а миры людей и духов были разделены лишь тонкой, зыбкой гранью, судьба свела двух мальчиков из знатных, но таких разных семей. Воздух в те времена был напоен ароматами цветущей сакуры и свежего бамбука, а жизнь текла согласно строгому ритуалу и древним традициям, где каждое действие, каждый жест имел свой скрытый смысл и значение. Поместье клана Микаге было воплощением богатства и утонченности, истинным произведением искусства, созданным многими поколениями искусных мастеров и садовников. За высокими, покрытыми темным лаком стенами скрывался поистине райский сад, разбитый с безупречным вкусом и пониманием гармонии природы. Здесь извивались, словно змеи, узкие каменные дорожки, выложенные гладкими, отполированными временем и ступнями многих поколений камнями, ведущие к тихому, почти неподвижному озерцу с кристально прозрачной водой, в которой медленно и величаво плавали красные карпы кои, похожие на живые шелковые ленты. Рядом с водой склонила свои гибкие, длинные ветви старая плакучая ива, ее зеленая шевелюра касалась самой поверхности воды, оставляя на ней легкие, почти невидимые круги. А чуть поодаль, на небольшом искусственно созданном пригорке, стояла вековая вишня, каждую весну осыпающая землю вокруг себя нежным розовым снегом своих лепестков. А за садом, за низкой ажурной оградой, расстилалось бескрайнее поле, покрытое высокой, по пояс, травой, упирающееся в линию темно-зеленых лесистых холмов, теряющихся в синей дымке горизонта. Именно в этом саду, под сенью пышно цветущей глицинии, чьи тяжелые, душистые сиреневые кисти напоминали его собственные фиолетовые волосы, Рео Микаге, единственный наследник огромной торговой империи, коротал свои долгие, однообразные послеобеденные часы. Его мир был красивым, роскошным, но невероятно одиноким. Его отец, суровый и прагматичный глава клана, человек с холодным сердцем и стальным взглядом, считал детские забавы и игры недостойными будущего правителя и продолжателя их великого рода. Единственным разрешенным, «благопристойным» развлечением был изысканный мячик тэмари, подарок какой-то знатной и старой родственницы. Он был сделан из самого дорогого алого шелка, искусно расшитый причудливыми золотыми узорами, символизирующими долголетие, процветание и удачу. Но для маленького Рео он был не символом, а просто мячиком, его молчаливым другом и единственным собеседником в этих бесконечных, тоскливых днях. В тот знойный летний день в поместье Микаге с официальным визитом прибыла небольшая, но гордая делегация из клана Наги. Когда-то их род славился своей невероятной воинской доблестью и безупречной самурайской честью, их предки были советниками самого сёгуна, но сейчас, в эти смутные времена, он переживал не лучшие свои времена, стремительно теряя былое влияние, земли и богатства. Визит был сугубо деловым, холодным и расчетливым: обсудить детали и условия будущего брачного контракта, который должен был скрепить выгодный для обеих сторон союз — союз торговой мощи и золота Микаге и угасающей, но все еще весомой самурайской чести и древней родословной Наги. Пока взрослые в прохладном, полутемном зале для приемов вели размеренные, полные скрытых смыслов и недосказанности переговоры, юный Сэйсиро Наги, наследник самурайского рода, чувствовал себя скованно, неловко и совершенно чужим в этой чопорной и роскошной обстановке. С молчаливого позволения отца он вышел в сад, чтобы подышать свежим воздухом и размять затекшие ноги. Его с самого рождения воспитывали в строгости, аскезе и железной дисциплине, его мир состоял из изнурительных тренировок с деревянным боккэном, заучивания сложных положений кодекса бусидо и терпеливых уроков каллиграфии, где каждый штрих должен был быть идеальным. Эта яркая, бьющая через край роскошь поместья Микаге, эти запахи дорогих благовоний и цветов были ему чужды и даже немного враждебны. Его твердый, привыкший к твердой земле тренировочной площадки шаг привел его по извилистой тропинке к тихому озерцу. И там, сердце его неожиданно екнуло, он увидел Его. Мальчик, почти его ровесник, с короткими, небрежно разбросанными по лицу фиолетовыми волосами, похожими на соцветия той самой глицинии, сидел на гладком, отполированном дождями и временем камне и с легкой, почти поэтической грустью подбрасывал в воздух тот самый алый тэмари. Он что-то негромко напевал, обращаясь не к кому-то, а к самой воде: —Почему ты сегодня такая тихая и гладкая, как зеркало? Тебе грустно? Возьми мою игрушку, поиграй, может быть, тебе станет веселее... Сэйсиро замер на месте, не желая нарушать уединение незнакомца, чувствуя себя незваным гостем в этом частном, интимном моменте. Но Рео, обладавший какой-то сверхъестественной чуткостью, почувствовал его присутствие и обернулся. Его большие глаза, цвета молодой весенней листвы, расширились от неподдельного удивления, но в них не было и капли страха или испуга. —Ты кто? — прямо, без всяких церемоний, спросил Рео, с любопытством разглядывая нового мальчика. —Сэйсиро Наги, — отчеканил мальчик, автоматически сделав вежливый, почтительный поклон, как учили его с детства. — Мы здесь... с моим отцом. —А-а-а, так это ты... — лицо Рео озарилось широкой, понимающей улыбкой, озарившей все его хрупкое лицо. — Тот самый мальчик, на ком я должен однажды жениться. Он выпалил это так просто, непосредственно и без всякого стеснения, что Сэйсиро от неожиданности смутился и покраснел, как пион. Рео, видя его замешательство, рассмеялся, и его смех звенел в тихом воздухе сада, как самый нежный колокольчик. —Не смущайся же так! Смотри, что я могу! — он ловко подбросил тэмари высоко в воздух и так же ловко поймал его одной рукой. — Хочешь, научу тебя? Отец говорит, что мне не подобает так резвиться, но с тобой-то можно, ведь ты мой будущий супруг! Это же совсем другое дело! Эта детская, наивная прямота и искренность неожиданно растрогала сурового маленького самурая. Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Рео с радостным взвизгом подбежал к нему и сунул теплый шелковый мячик прямо ему в руки. Так, среди ароматов цветов и под шепот ветра в ветвях ивы, началась их первая, ни на что не похожая игра. Когда из глубины сада донесся зов слуги, Сэйсиро с глубокой, неподдельной грустью поклонился. —Мне пора возвращаться. —А ты... ты придешь еще? — спросил Рео, и в его огромных глазах читалась такая надежда, что сердце Сэйсиро сжалось. —Если... если отец разрешит, — уклончиво ответил тот. —Тогда приходи сюда завтра, в это же самое время! Я буду тебя ждать! — крикнул ему вдогонку Рео, уже скрывающемуся за поворотом тропинки. И Сэйсиро, уже почти невидимый среди зелени, кивнул. Он пришел на следующий день. И на следующий. И на все последующие дни своего визита. Их тайные, украдкой от всех встречи у тихого озера стали их личным, священным ритуалом, самой большой и сладкой тайной. Так, украдкой от всех, началось их общее детство, сплетенное из тысяч таких вот тайных встреч, из тысяч украденных у строгих наставников и вечно занятых родителей минут. Они находили лазейки в своем плотном, расписанном по часам расписании, отлынивали от нудных уроков и этикета и бежали, словно ошпаренные, к своему озеру, которое за короткое время стало их собственным, отдельным миром, их вселенной. Рео, выросший среди сказок и старинных преданий, которыми его потчевали служанки в те редкие минуты, когда отец был далеко, открыл для Сэйсиро, выросшего в мире суровых правил, по-настоящему волшебную дверь в мир духов и древней магии. Он с упоением рассказывал, что в этом старом, покрытом мхом камне у самой воды живет крошечный, но очень вспыльчивый ками, который обожает сладкие рисовые лепешки, а в ветвях плакучей ивы обитает добрый, но немного ленивый дух, защищающий весь сад от злых сил. Он с серьезным видом учил Сэйсиро правильно подносить духам мелкие блестящие монетки и свежие, только что сорванные цветы, шепча при этом наивные, придуманные им самим заклинания. — Вода, она ведь все помнит, Сэй-тян, — говорил он как-то раз, серьезно глядя на неподвижную, темную гладь озера. — Она, как большой шелковый свиток, впитывает в себя каждую улыбку, каждую слезинку, каждую тайну. Она — великая и молчаливая летопись всего нашего мира. Говорят, если очень долго и внимательно смотреть в её самую глубь, то можно увидеть и прошлое, и даже будущее. Сэйсиро, чей мир до этого был жестко ограничен строгими рамками бусидо и воинскими дисциплинами, слушал его, зачарованный, открыв рот. Через Рео, через его фантазии и веру, он учился видеть невидимое, чувствовать скрытые нити, связывающие все сущее в этом мире. В ответ он делился с Рео своим миром, своим единственным достоянием. Он тайком проносил свой деревянный тренировочный меч и показывал ему базовые стойки, терпеливо объясняя, что истинное владение катаной — это не про смерть и убийство, а про высшую гармонию, про красоту и точность движения, похожего на танец священного журавля. Они были абсолютными, полными противоположностями. Рео — эмоциональный, порывистый, живущий чувствами, мгновением и своими мечтами. Сэйсиро — сдержанный, молчаливый, дисциплинированный до мозга костей, живущий долгом, честью и понятием о будущем. Но здесь, у их озера, под присмотром старой ивы, эти противоположности не сталкивались, а сливались в удивительную, идеальную гармонию. Рео учил Сэйсиро мечтать, видеть красоту в простых вещах, а Сэйсиро учил Рео стойкости, терпению и скрытой силе, что таится в спокойствии. Они могли часами играть в ханафуда, разбрасывая яркие карты с цветами прямо на камнях, и Рео почти всегда выигрывал, потому что Сэйсиро, честный до мозга костей, совершенно не умел блефовать. Они запускали пестрые волчки (кома-но маваси), соревнуясь, чей прокрутится дольше, и Сэйсиро всегда добивался своего, благодаря невероятной, железной выдержке и умению концентрироваться. Летом они бегали по высоким травам того самого поля за садом, прятались в них, как в настоящих джунглях, и безудержно смеялись, глядя на медленно проплывающие в синеве белоснежные облака. Осенью собирали алые, как будто охваченные пламенем, кленовые листья и пускали их, как маленькие кораблики, по темной воде их озера, гадая, чей уплывет дальше всех. Они взрослели, и их детская, чистая привязанность незаметно для них самих переросла в нечто большее, в настоящее, глубокое и трепетное чувство. Теперь, зная о предстоящей свадьбе, они не просто не противились ей — они ждали ее как единственно возможное, желанное и прекрасное будущее. Это был уже не холодный договор старшин, а их собственный, выстраданный и вымоленный у судьбы выбор. — Знаешь, — мечтательно говорил Рео, сидя на своем любимом камне и болтая босыми ногами над водой, — мы построим себе дом. Не здесь, не в этом старом поместье. А на самом высоком холме, откуда будет виден весь лес и бескрайнее поле. —И чтобы оттуда была видна река, — всегда практичный и основательный Сэйсиро тут же добавлял, глядя на него с той нежностью, которую позволял себе только здесь. — Чтобы по утрам мы могли слушать ее шум. —Именно! Мы будем вместе всегда. Каждый день. И никто, слышишь, никто и никогда не посмеет нас разлучить. Это будет против правил Вселенной. В день своего четырнадцатилетия Рео, с серьезным и торжественным видом, подарил Сэйсиро свое самое первое, самое дорогое и заветное сокровище — то самое алое тэмари, с которого началась их дружба. Нитки на нем уже давно пообтрепались от времени и бесчисленных игр, а некогда яркая золотая вышивка потускнела и истерлась. —Он... он хранил все мои самые первые секреты и мечты, пока ты не пришел, — сказал Рео, и его голос непривычно дрожал от волнения. — Теперь он твой. Пусть он хранит теперь наши с тобой общие секреты. Все до единого. Сэйсиро, тронутый до самой глубины души этим жестом, молча, с необычайной серьезностью развязал пояс своего простого тренировочного кимоно и достал оттуда свой собственный, ни на что не похожий боккэн. Он был идеально гладким, отполированным до зеркального блеска тысячами и тысячами прикосновений, повторявших одни и те же отточенные движения. —Я... я вырезал его сам, — произнес он тихо, и это признание было для него высшей степенью откровенности и доверия. — Я буду защищать твой покой и твой сон именно этим клинком. Это моя клятва. Данная тебе. До самого конца моих дней. Они молча обменялись дарами под сенью молчаливой ивы, у их безмолвного озера-свидетеля. Их мир в тот момент казался им абсолютно полным, совершенным и нерушимым. Они и представить себе не могли, что он может оказаться таким же хрупким, как первый, тончайший лед на поверхности воды ранним осенним утром. . Стекло. Пришла осень. Воздух стал прозрачным, холодным и острым, как лезвие новой катаны. Рео исполнилось шестнадцать. В огромном, обычно таком тихом поместье Микаге царило невиданное, суетливое оживление — приближался день долгожданной свадьбы, событие, которое должно было навсегда скрепить два великих рода. Но за неделю до торжественной церемонии отец Рео, всегда славившийся своим холодным, прагматичным умом, получил известия, перевернувшие все с ног на голову. Клан Наги, и без того ослабевший в последние годы, потерпел сокрушительное, позорное поражение в сложных придворных политических интригах. Их земли были конфискованы в казну сёгуна, их имя — публично опозорено, их союзники отвернулись от них. Союз с ними теперь означал бы верную политическую и экономическую гибель и для могущественного клана Микаге. Решение было принято отцом Рео быстро, холодно и безжалостно. Рео не сказали абсолютно ничего. Его просто изолировали в его собственных покоях под благовидным, ложным предлогом усиленной подготовки к предстоящей церемонии. На самом же деле, в глубокой тайне, шла активная подготовка к его немедленному и бесследному бегству — тайной отправке в далекий, затерянный в горах монастырь, подальше от позора, слухов и назревающего скандала. Тем временем Сэйсиро, ничего не подозревающий, пребывающий в счастливом, светлом предвкушении, готовился к свадьбе как к самому главному событию в своей жизни. В самый день церемонии он стоял в полумраке прохладного храма, облаченный в парадное черное хаори и хакама своего рода, с фамильной катаной за поясом. Его сердце билось в такт неторопливым, величественным ударам огромного храмового колокола, оповещающего о начале церемонии. Он не сводил глаз с пустующего пока места рядом, где вот-вот должен был появиться его Рео в своем ослепительно белом свадебном кимоно. Он уже представлял его сияющую, счастливую улыбку, его сияющие глаза. Но минуты растягивались в долги, мучительные часы. Торжественные звуки музыки смолкли. Шепоток среди немногочисленных, но важных гостей становился все громче и тревожнее. Посланцы и слуги отца Рео сновали по храму туда-сюда с каменными, ничего не выражающими лицами. А потом, к отцу Сэйсиро, стоявшему поодаль с гордо поднятой головой, несмотря на всю их бедность, подошел сам глава клана Микаге. Он что-то коротко и резко сказал ему на ухо, и лицо старого, гордого самурая побелело, как мел. Он резко, не сказав больше ни слова, развернулся и, не глядя на собственного сына, молча вышел из храма. Церемоние была внезапно и грубо отменена. Жениха не было и не предвиделось. Сэйсиро стоял как вкопанный у алтаря, не в силах пошевелиться или издать хотя бы звук, пока огромный храм не опустел окончательно, погрузившись в гробовую тишину. Ему никто и ничего не объяснил. Просто бросили в лицо на ходу: «Его нет. Все кончено. Уезжайте». . Кровь на шёлке. Прошли дни, а затем недели. От Рео не было абсолютно никаких вестей. Ни письма, ни тайного послания, ни слуха. Сэйсиро метался в своем опустевшем, похожем на склеп доме между отчаянием, злостью и слабой, но цепкой надеждой. Может, Рео просто серьезно заболел? Может, он находится в затруднительном положении и пытается тайно до него дозвониться? Может, это всего лишь испытание их чувств? Ответ пришел ровно через месяц. Его принес официальный, холодный как лед, гонец от клана Микаге. Без лишних слов он вручил Сэйсиро тяжелую, лакированную черную шкатулку. Внутри, на мягком черном бархате, лежал один-единственный предмет. Это был кусок шелковой ткани. Лоскут от того самого дорожного, темно-синего кимоно Рео, которое Сэйсиро видел на нем в тот последний раз перед его заточением. Ткань была жесткой, колючей на ощупь от вмерзшей и застывшей в ней крови, вся пронизанная мелкими, как иголки, кристалликами льда. От нее так и веяло ледяным, могильным холодом далеких, заснеженных горных вершин. К шкатулке был прикреплен аккуратно сложенный листок тонкой рисовой бумаги с сухим, казенным, безличным отчетом. В нем холодным, бесстрастным языком описывалось, как на одном из самых опасных и узких горных перевалов была обнаружена разбитая вдребезги, разоренная повозка с фамильным гербом Микаге. Рядом — большое, утоптанное и обильно залитое запекшейся кровью место, обрывки той самой ткани, останки лошадей и... кое-какие внутренние органы, не подлежавшие уже никакому опознанию. В отчете особенно холодно и отстраненно упоминалось о нескольких найденных прядях коротких, уникального фиолетового оттенка волос. Вывод был однозначен и бесповоротен: на караван напали дикие звери и, возможно, разбойники. Никто не выжил. Тело наследника Рео Микаге не найдено, но официально признано погибшим. Сэйсиро не поверил. Он не мог и не хотел верить. Эта ледяная, окровавленная ткань в его дрожащих руках не могла быть последним, что осталось от его живого, теплого, сияющего Рео. Он схватился за свою единственную, тонкую как паутина ниточку надежды — за тот самый алый тэмари, что Рео подарил ему когда-то в знак своей любви. Он сжимал его так сильно, что вышитые золотые узоры впивались в его ладонь, оставляя красные отметины. Нет. Рео не мог так просто умереть. Он просто не мог. Это была ошибка, подлог, страшный сон! Но надежда, особенно такая хрупкая, долго жить не может. Под невыносимым грузом горя, позора семьи и осознания того, что он в одночасье потерял абсолютно все, что имело для него хоть какое-то значение, Сэйсиро начал медленно, но верно рушиться изнутри. Он отдалился ото всех, забросил тренировки, перестал выходить из дома. Его впервые нашли в полном беспамятстве, пьяным до скотского состояния в пустом додзё, сжимающим в одной руке тэмари, а в другой — тот самый окровавленный ледяной лоскут. Это ужасное состояние быстро стало его привычкой, его новой нормой жизни. Каждый день, как заведенный, он приходил к кенотафу — пустой, символической могиле, которую его клан все же возвел в память о Рео. Он садился у холодного, бездушного камня, не в силах пролить даже слезу, и пил. Пил до тех пор, пока не переставал чувствовать адскую боль в груди, пока милый, дорогой образ Рео не расплывался в его памяти и не становился хоть на миг немного ярче и ближе. Он превращался в жалкую тень былого гордого самурая, в бесплотный призрак, живущий у могилы того, кого он не мог и не хотел хоронить в своем сердце. . Война на склоне А потом, как это часто бывает, пришла война. На границах провинции вспыхнул жестокий, кровопролитный конфликт, и всех более-менее способных держать оружие мужчин забрали в ополчение и бросили на фронт. Пьяного, опустошенного, совершенно безучастного ко всему Сэйсиро почти силком, в полубессознательном состоянии, призвали в ополчение. Для него это уже не имело абсолютно никакого значения. Ему было глубоко все равно, где и как умирать. Его отряд, как насмешка судьбы, отправили как раз в те самые, проклятые горные регионы, где, согласно отчету, пропал Рео. Ирония судьбы была горькой и беспощадной. Сэйсиро сражался с безрассудной, почти животной отвагой обреченного человека. Он не искал сознательно смерти, но и за жизнь не цеплялся ни на йоту. В атаку он всегда шел самым первым, в его потухших глазах горел не здоровый боевой дух, а холодная, ледяная ярость и неизбывная, всепоглощающая тоска. Он сражался не за страну или своего сёгуна, а против всего мира, так жестоко отнявшего у него единственного любимого человека. Его боевой клич, оглушающий противников, был всего лишь одним-единственным именем — именем того, кого он потерял. И вот, в один из промозглых, серых дней, их небольшой отряд попал в тщательно подготовленную засаду именно на том самом, проклятом перевале. Небо почернело, и внезапно разразилась яростная, слепая метель, точь-в-точь такая же, как и тогда, много лет назад. Застигнутые врасплох свирепой непогодой, солдаты смешались, потеряли строй и начали в панике отступать.