И слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; (ин. 1:14)

***

      Саша о чувствах своих всегда говорит либо расплывчато-обтекаемо, либо не говорит вовсе. Смотрит только в глаза прямо, не стесняясь, ведь даже так понять ничего не даёт. И тут больше не в их ситуации дело. Она просто сама по себе человек такой – стойкий, для себя в первую очередь.       Лиза же не жалуется. Она принимает радушно даже то, что на истину похоже лишь в отдалённой, кривой формулировке. Принимает и понимает беззаветно, улыбается мягко в ответ и кивает.       Саша тоже кивает, потому как по-другому и не получается толком. В их мире слова значат так много, что парадоксально теряют всякий смысл. Оттого и тратить время на сотни бесполезно-пустых речей кажется глупостью несусветной. Тем более, что это проверено на горьком, осыпанным прахом людским, опыте. И повторять их судьбу что-то совсем уж не хочется.       Так и проходит время в их молчаливом понимании. Каждый день начинается и заканчивается одинаково: вой сирены, наставления Высших, короткие взгляды в толпе с горько-сладким остатком, много лишних разговоров и конечная цель бесконечного цикла.       Всё начинается и заканчивается одинаково. Всё циклично, буднично и серо. Во многом совсем уж бессмысленно.       Когда Лиза переступает порог рабочей ячейки, она становится Горе. Горе – холодная и резкая, сотканная из едких слов и ядовитой жестокости, подобно терновому венцу. Всегда с огнём всепоглощающим в глазах, наперекор ярости кровавой, и сухим повиновением.       В их мире Низшие на имя права не имеют, поэтому Горе – буквально вбирает в себя всё то горе, что ей пришлось пережить в старых и сырых ячейках, чтобы выжить. И если Горе выбирает выживание в стенах холодного Империума, то Лиза же всегда выбирает свободу.       Ту маленькую свободу, сокрытую между книжными полками и редким смехом. Ту свободу, – совсем-совсем уж крохотную, сосредоточенную в мозолистых руках – ради которой хочется именно что жить, а не существовать от ночи до ночи. Только этой свободой Лиза наслаждается искренне, каждой клеточкой тела, с не присущей ей мягкостью и теплотой в каждом взгляде.       Вот только понятие этой свободы неизвестно ни одной живой душе во всём Империуме. Потому что Лизина свобода – это Саша.       Всегда та самая Саша, которая ни о чувствах своих, ни о чём в принципе никогда не говорит. Лишь смотрит пронзительно, холодом голубизны пыль в глаза бросает, не позволяя истину опасную разглядеть.       Но Лиза об истине-то знает, осторожно-осторожно её вытягивает, картину полноценную собирает по кусочкам бережно. В этом процессе главное терпение, что Лизе обычно несвойственно.       И всё же прогресс в этом какой-то есть. Та самая молчаливая Саша – безымянный посредник между двумя кастами общества – Лизе каждый день кивает и смотрит в глаза чуть дольше дозволенного. Та самая Саша, с ироничным кодовым номером D140, вызывается провожать её до рабочей ячейки с какой-то уж слишком заметной расслабленностью, даже для неё самой. Та самая Саша по секрету кладёт ей в карман лишний энергетический батончик. Из своей нормы, вообще-то.       Однако даже так Лизина свобода заканчивается там, где начинается свобода Саши. Она у них, увы, не одна общая, а с чётко очерченной границей между двумя мирами. С весомыми правилами, кропотливо выстроенными за столько лет, и ярко-красными зонами, наступать на которые запрещено категорически. И даже так они скорее не отвоёвывают каждый сантиметр заслуженный, а дополняют друг друга и право власти передают в руки чужие добровольно.       Лизе скрывать почти нечего – она до боли честна и открыта, в первую очередь, сама с собой. Саша же из правды называет только своё имя, и то лишь через время. Всё остальное же Лизе приходится узнавать из обрубков расплывчатых историй, в коротких переглядках между дорогой от рабочей ячейки до спального отсека и таких привычных кивках.       Так она узнаёт, что Саша совсем по-детски обожает лето, предпочитает кофейные напитки и имеет какую-то нездоровую любовь к синему цвету.       – Помогает ощутить себя личностью, понимаешь?       Лиза кивает. Потому что понимает это чувство слишком хорошо. Потому что знает сама о том, как сложно здесь сохранить хоть каплю индивидуальности, не говоря уже о простой человечности.       Но Саша не просто человек. Она особенна, как минимум, в своей противоречивой искренности под стальной маской отстранённости. Саша свою человечность – столь девственно-чистую – держит на расстоянии вытянутой руки. Смотри сколько влезет, но прикоснёшься – считай, сразу под трибунал.       И всё таки Лизе касаться дозволено. Пускай лишь мимоходом, иногда с опасливым азартом, но дозволено. Разумеется, в рамках их граничащей свободы.       Никто не говорит о том, в какой момент эти самые рамки начинают наглейшим образом плыть в разные стороны. И никто совсем-совсем не говорит о том, как приятно на это реагирует неспокойное сердце.       Саша только кивает. Лизе остаётся гадать, с каким именно заявлением та соглашается.       Зимой в стенах унылого Империума становится невыносимо холодно. Не спасают ни утеплённые перчатки, ни лишняя куртка на плечах. Холод Империума какой-то особенный, проникает под кожу тонкими иглами, оседая ощутимым слоем инея на кончиках пальцев. Холод Империума ничем не вытравишь, он мерзко кружит повсюду, царапает своим отчаянием по ночам.       Именно поэтому Лиза зиму не любит. В такое время чувствуешь себя особенно ничтожно.       Все вокруг становятся злее, насупленнее и черствее. Понять их тоже можно, холод Империума влияет на каждого без исключения.       Только Сашу, наверное, он обходит стороной. Потому как та появляется с привычным спокойствием на лице, глазами даже, кажется, слегка улыбается. Лиза не знает, восхищается или завидует.       Саша не просто любит лето. Оно словно всегда при ней. Теплится где-то во внутреннем кармане под сердцем, согревая лучами осторожными. И Лиза удивляется искренне, когда Саша этим теплом делится, совсем по-настоящему.       По пути к спальным ячейкам она резко тянет за запястье на себя и отходит чуть в тень. Слепая зона для камер, догадывается Лиза.       Саша не выглядит взволнованной или нервной, скорее наоборот. Она подходит уверенно, смотря в глаза внимательно. Лиза теряется в том, насколько ярко блестит этот взгляд, своей глубиной необъятного неба утягивая на дно.       Несколько секунд так и застывают. Может быть, неловко. А может, вполне себе уютно. Свободно даже.       А затем – без какого либо предупреждения – Саша обнимает её. Немного скованно, кладя ладонь на загривок. И, боги, даже окружённая холодом Империума, руки у Саши остаются тёплыми. Согревающими, прямо как летом.       Лиза пользуется моментом, обнимает в ответ совсем развязно, не задумываясь. Впитывает каждое мгновения близости немыслимой, словно ребёнок сжимает ткань на спине необдуманно и утыкается носом в чужое плечо.       – С тобой не так холодно, знаешь ли.       Саша только молча кивает. Может, едва слышно хмыкает.       И прошлая граница – итак совсем уж размазанная – пропадает вовсе.       Ведь свобода у них одна общая. Ведь их свобода – это они сами.