Цена Москвы

Повинуясь интуиции и разведданным, Рокоссовский отбыл на позиции в середине июня. Не к самой границе, а чуть больше вглубь, к вооруженным под видом учений укреплениям. Все, что он хотел, — это сберечь людей, которых было не так уж много, и единицы техники. Старой, но не менее ценной. И когда в четыре утра двадцать второго июня мир разделился надвое, стал действовать. Во-первых, приняв первые тяжелые бои и понеся колоссальные потери, понял, что упираться и стоять на смерть смысла нет. Слишком не равны силы. Нужно было собирать остатки сил, отступать и ждать: совсем скоро к ним подтянутся другие разбитые врагом части. То, что от них останется. Живая сила, добровольцы из гражданских, желающие сражаться. Уцелевшая техника. Во-вторых, не дожидаясь официального приказа Главнокомандующего, самовольно вскрыл стратегические склады и экспроприировал в интересах своего корпуса всю хранящуюся там технику, провиант, обмундирование. А через пару дней, уже полностью погрузив пополнившийся первыми отступающими 9-й корпус на машины, виртуозно выстраивал стратегию разумного отступления. Совершая быстрый тактический отход на десяток километров и позволяя людям набраться сил, формировал ударные группы, которые возвращались к наступающим немцам и тормозили их продвижение яростными внезапными атаками с флангов. Так повторялось снова, и снова, и снова. Они пятились, огрызались, пополняли силы в уже разбитых с воздуха городах и селах, присоединяя к себе военных и мирных жителей. Связь со Ставкой появилась лишь спустя две недели. Не потому, что ее в принципе не было, а просто никто понятия не имел, где находится Рокоссовский и что у него на уме. Наверняка прочие генералы встретили «новость» о нападении как полагается: в Кремле, с бледными и суровыми лицами. Будто не шептались в коридорах целый год до этого о надвигающейся опасности, и не сетовали шепотом друг другу, что вождь совсем перестал кого-либо слушать. Все эти подковерные интриги и театральные постановки были ему противны. Он знал, не скрывал этого — и действовал. Просто, как мешок картошки. Ставка затребовала объяснений. Он дал. Пояснил ситуацию и подчеркнул, что ему глубоко наплевать, согласны с ним или нет. И поинтересовался, когда ждать подкрепления. Подкрепление, к счастью, было. Соединившись с основной частью армии и получив долгожданные танки, он смог развернуть оборону обстоятельно, расширив линию рубежа на десятки километров на север и юг. В июле 1941 года, в самый тяжелый начальный период войны, Рокоссовскому поручили практически невозможную задачу. После назначения командующим 4-й армией его сразу перенаправили на катастрофически складывающийся западный фронт под Смоленском, где несколько советских армий оказались в окружении. Фактически, ему дали лишь небольшую группу офицеров, радиостанцию и два автомобиля. Его миссия заключалась в том, чтобы самостоятельно собрать из отступающих, разрозненных частей, вырвавшихся из «смоленского котла», новую боеспособную группу и любой ценой удержать стратегически важный район у города Ярцево. Сведения о положении дел на фронте были отрывочными и неточными, связь с многими армиями была потеряна, а данные о продвижении немецких танков были тревожными. Несмотря на это, Рокоссовский блестяще справился с задачей. Он и его офицеры буквально «собирали» армию с нуля: останавливали отступающих солдат — пехотинцев, артиллеристов, саперов, организовывали их и находили технику. Так в ходе боев была создана знаменитая «группа генерала Рокоссовского», которая стала одним из важных заслонов на пути врага к Москве. 11 сентября 1941 года Рокоссовский получил звание генерал-лейтенанта и был вызван в Ставку. Дважды проигнорировав приглашение — ситуация на фронте была тяжелая, некогда было по кабинетам расхаживать, — на третий раз, уже в октябре, он получил срочную депешу лично от Сталина с двумя словами «Товарищ Рокоссовский…» и угрожающим многоточием. Он даже прочел это про себя его голосом. Вышло убедительно. Пред грозны очи вождя явился, как был: в бушлате, пропахший порохом и в дорожной грязи. Секретарь у начальственной двери только рот открыл. — В таком виде нельзя! — Мне — можно, — обнаглев, заявил Рокоссовский и без приглашения зашел. Перед Сталиным стоял Жуков, весь красный от напряжения, и молчал. Похоже, кого-то тут только что громили в хвост и в гриву. — А, товарищ Рокоссовский. Славно, что вы соизволили явиться. — Сталин поднялся навстречу, но руки заложил за спину. — Вот, товарищ Жуков мне только что докладывал о безобразрых потерях в вверенных войсках. А вы чем порадуете? Рокоссовский доложил о делах на своем фронте. И хоть хвалиться было особо нечем, он был горд, что потери его были приемлемы, учитывая натиск врага. — Смоленск вы тем не менее потеряли, — сухо оборвал его Сталин. — Приказывайте отступать и принимайте новое командование. Ваша задача — помочь товарищу Жукову удержать линию обороны от Волоколамска до Калуги. А то он не справляется. Жуков покраснел еще сильнее. — Слушаюсь, — коротко кивнул Рокоссовский. — Товарищ Сталин, — подал голос Жуков. — Прошу определить субординацию: кто будет командовать, а кто замещать. Сталин на минуту задумался — или сделал вид, что задумался. Он перевел взгляд с Жукова на Рокоссовского. Константин стоял, устремив взор куда-то вверх, — в потолок, что ли? — и Сталин машинально проследил за его взглядом. На потолке не было решительно ничего интересного. В этом кабинете даже не было люстры. «Закатил глаза», — подумал Сталин. В действительности Рокоссовский глаза не закатывал, хотя упрямство и мелочность Жукова были довольно неприятны. Он смотрел на карту мира, висящую впереди высоко на стене — скорее в качестве украшения, нежели реального пособия, — и наблюдал за ползущей по карте мухой. Вот она выдвинулась из Европы в направлении СССР. Медленно, но уверенно проползла Польшу, Белоруссию и еще через несколько сантиметров оказалась у большой красной звезды, символизирующей Москву. И почему-то дальше ползти не решалась. — Вы командуете, товарищ Жуков, — сказал Сталин, отвлекая Рокоссовского от этого увлекательного занятия. — Можете идти. Оба козырнули и направились к двери. — Не вы, товарищ Рокоссовский. Задержитесь. Константин галантно придержал дверь, получив на это такой яростный взгляд оппонента, что даже смешно стало. Повисла тишина, нарушаемая громким тиканьем часов на столе. — Ну, что ты хорохоришься? — донесся до него усталый голос. Константин повернулся, изображая раскаяние. Сталин покачал головой. Не поверил. — Могу я узнать, зачем вы меня вызвали? — спросил Рокоссовский. Сталин раскурил трубку, наполняя резким табачным запахом кабинет. Посмотрел на него и пожал плечами. — Увидеть хотел. Говорил, что скоро, а вышло — вон, через три месяца. Константин промолчал, не зная, как на это реагировать. Выдернуть его с фронта просто ради того, чтобы увидеть… Это… Да, впрочем, кого он обманывает. Это как раз в его духе, обращаться с людьми, как с пешками. — Тогда я могу идти? — сухо осведомился он. — Иди. Но у двери снова остановил его. — Костя. Он обернулся. — Командует — Жуков. Но за Москву отвечаешь ты. Врастайте в землю, вцепляйтесь в нее зубами — но удержите рубеж. Все понятно? Он готов был ответить на это что-нибудь резкое, не по протоколу, но поймал его уставший взгляд в окружении мрачных теней многодневного недосыпа — и вздохнул. Все они были измотаны не только физически, но и морально. — Так точно, товарищ Сталин. Отстоим Москву. *** Получив Волоколамское направление Западного фронта и 16-ю армию, Рокоссовскому опять пришлось начинать все с нуля: собирать себе войска, перехватывая их на марше. Так в его распоряжении оказался курсантский полк Московского пехотного училища и 316-я стрелковая дивизия Панфилова. Волоколамское направление было самым прямым и простым путем к Москве. Именно здесь немцы неумолимым железным тараном перли к столице, раскатывая гусеницами населенные пункты в тонкий блин. Против 16-й армии действовали значительно превосходящие силы противника… Впрочем, как и везде на Западном фронте. Рокоссовский еще никогда не знал таких тяжелых сражений. Находясь непосредственно на передовой, среди солдат, он много раз своим примером вдохновлял их идти в бой. Иногда доходило до безбашенного абсурда: он вставал в окопе во весь свой немалый рост, закуривал папиросу и молча оглядывал бойцов. Те, видя его спокойное и строгое лицо, поднимались в атаку. При этом Рокоссовский следовал своему главному правилу: беречь людей и технику. Если положение было критическим, он не сомневаясь приказывал отступать. Не видел смысла насмерть цепляться за каждую пядь земли. Что толку в том, что оказавшись в «котле» и героически погибнув, они задержат врага на сутки или и того меньше? Могли бы передислоцироваться, соединиться с другими частями — а потом врезать гадам с удвоенной силой! Особенно его раздражал лозунг «Ни шагу назад!» Автор был ему неизвестен. Где-то годом позже авторство приписали Клочкову, политруку вверенных ему панфиловцев. Рокоссовский не верил ни лозунгу, считая его бредовым, ни в то, что Клочков когда-либо мог сказать такую чушь. Все старшие чины в подчинении Рокоссовского разделяли его мысль, что лучше тактически сдать позиции, чем без толку умереть. Скорее всего, лозунг придумали журналисты. «Ни шагу назад!» звучало высокопарно, героически, а на деле означало самую обычную смерть. Разумеется, он помнил свое обещание удержать Москву и всеми силами, всеми фибрами души желал сдержать слово. Но также помнил, что такие великие полководцы как Барклай-де-Толли и Кутузов предпочли отдать город врагу — чем быть им полностью уничтоженными. Он искренне надеялся, что ему не придется поступать также. Но мысленно был к этому готов. К сожалению, совсем иной позиции придерживался Жуков. Георгий Константинович предпочитал идти напролом, не считаясь с потерями, выжимая из людей и техники все возможное. Именно на этой почве случился их самый серьезный конфликт: когда враг прижал армию Рокоссовского, он принял решение отступать за Истринское водохранилище. Жуков был в ярости, обозвал его трусом и добра не дал. Рокоссовский глубоко оскорбился и, пользуясь особым доверием к своей персоне со стороны вождя, взял и нажаловался ему лично. Убедить Сталина в своей правоте оказалось удивительно легко. То ли Главнокомандующий был чертовски уставшим в тот день и не стал вникать в суть спора, то ли действительно верил Рокоссовскому и его решениям. Но разрешение отступить, несмотря на обещание удержать Москву, получил. Вот так просто, через голову Жукова. По блату. Жуков был в таком бешенстве, когда узнал, что даже провода раскалились от его крика. Перемежая речь совсем не генеральскими междометиями, он пояснил Рокоссовскому, что думает о нем и где его место. Удача отвернулась от Рокоссовского также легко, как пришла: Жуков тоже не постеснялся позвонить Сталину и согласовать отмену предыдущего решения. Итогом разборок стало то, что немецкие войска дошли до Красной Поляны и видели столицу уже из биноклей. Больше Рокоссовский не нарушал субординацию, считая эту неудачу исключительно своей виной. Слишком много личного позволил себе в этом сложном решении. Повел себя не как офицер, а как приближенный, мать его, фаворит. Стыд и позор вам, товарищ Рокоссовский. *** В тяжелых боях проходят октябрь, ноябрь. Москву нещадно бомбят почти каждую ночь, однако, столица держится. К концу ноября намечается первый серьезный перелом. Враг, измотанный безостановочными боями, не ожидавший такого яростного и упорного сопротивления, начинает выдыхаться и совершать тактические ошибки. В начале декабря немецкое наступление сдувается окончательно и советские войска переходят в контрнаступление. Это был первый серьезный успех с начала войны. В войсках царит приподнятое настроение. Улучив буквально один день на восстановление сил, Рокоссовский добровольно прибывает в Ставку — проще говоря, в кабинет Сталина. На этот раз секретарь оценивает его внешний вид как «удовлетворительный». Не парадный мундир, понятное дело, но и не загвазданные сапожищи, оставляющие шматы грязи на лакированном паркете. — Присядьте, он пока не один. Рокоссовский устроился в кресле в приемной, посматривая на наручные часы. Временем он особо не располагал, так что если ожидание затянется, придется уйти, несолоно хлебавши. Тут дверь кабинета открылась и оттуда резко, будто подгоняемый невидимой силой, выскочил персонаж, с которым встречаться хотелось меньше всего. Особенно Рокоссовскому. На пухлом, одутловатом, с нездоровой желтизной лице кабинетной крысы сидели очки в круглой оправе, а за ними бегали маленькие черненькие глазки, невероятно живые и цепкие. Они смотрели с холодным, изучающим интересом, как энтомолог рассматривает букашку, которую вот-вот проткнет булавкой, и никогда не улыбались вместе с его ртом, похожим на трещину в стекле. Да и улыбкой это мимическое движение мышц можно было назвать с большой натяжкой: она была неестественно широкой и плоской, обнажала редкие, слишком ровные зубы. Это была не улыбка радости, а нечто механическое, натянутое на лицо для маскировки. В ней не было ни тепла, ни искренности, только вежливая, леденящая душу усмешка над всем миром. «Ящерица в мундире», — подумал Рокоссовский. — Какие люди, — сказала «ящерица» мягким сипловатым голосом с густым кавказским акцентом и протянула тонкую, наверняка холодную кисть для приветствия. — Константин Константинович. Давно не виделись. Рокоссовский поднялся, нарочно засовывая руки в карманы бушлата. Жать руку Берии он не стал бы даже под угрозой расстрела, а его мерзкая улыбочка на словах «давно не виделись» вызвала к тому же острое, почти болезненное желание врезать по его роже кулаком — и бить до тех пор, пока голова не превратится в фарш. Желваки на лице Рокоссовского вздулись и сделали челюсть квадратной, как у бульдога, готового вцепиться в глотку мертвой хваткой. Лаврентий Палыч молниеносно считал язык тела генерала и руку убрал, переводя взгляд из нейтрально-безразличного в мстительно-обиженный. — Зря, — прошипела «ящерица в мундире». — Со мной лучше дружить. — Я лучше с товарищем Сталиным дружить буду, — без запинки выдал Рокоссовский, с удовольствием наблюдая, как поджалась и полностью исчезла у того нижняя губа. Отодвинув Берию плечом, он зашел в кабинет. Сталин сидел не за столом, а в кресле у стены, одним локтем уперевшись в подлокотник и, уронив лицо в ладонь, прикрывал кистью глаза. Рокоссовский замер в нерешительности. Поза Главнокомандующего выражала безумную усталось от всех и от всего. Кто знает, что сказал ему штатный подлиза? Может, принес худую весть, а может просто своей отрицательной энергетикой высосал оставшиеся силы. Сталин коротко взглянул на него сквозь пальцы и еле заметно кивнул. «Подойди», — расшифровал это Рокоссовский и несмело приблизился. Замер в полушаге от кресла, молча всмотрелся в недвижимого вождя. В смоляных волосах, всегда аккуратно причесанных, а сейчас небрежно спадающих на лоб, стало полно седых волос. Лицо прорезали глубокие морщины. Он выглядел куда старее, чем полтора месяца назад. Пожалуй, даже не на возраст в паспорте, а еще хуже. Что-то конкретно доканало его к декабрю. Нервное напряжение ли, недосып или тот факт, что буквально неделю назад немцы были в тридцати километрах от Кремля. Смотрели на товарища Сталина в бинокль и гнусно хихикали. В порыве неожиданной жалости к нему, Константин протянул руку — левую, ей было почему-то проще, привычнее, — и коснулся ладонью его лба, чуть сдвигая в сторону прядь седых волос. Холодные, красные с декабрьского мороза пальцы, еще не успевшие согреться в помещении, почувствовали жар чужого тела. Сталин коротко вздохнул — в первую очередь от неожиданности, но и от приятных ощущений тоже. Константин смутился и поспешил руку убрать, но он удержал его за запястье и сильнее прижал его ладонь к своему лбу. Ощущая неясный трепет от их позы и чувствуя к тому же, что ладонь начинает потеть от волнения, Рокоссовский осторожно кашлянул и сказал: — Кажется, отстояли Москву, товарищ Сталин. Враг ушел в глухую оборону, а некоторые части и вовсе дали деру. Сталин в ответ сильнее стиснул его запястье, делая почти больно. Отвлеченный этим, Константин упустил момент, когда его руку двинули ниже по лицу и ткнулись в беззащитно раскрытую ладонь теплыми губами. Он не по-генеральски охнул и уставился на Сталина. Тот только теперь открыл глаза и, не отпуская его ладони, сказал, щекоча кожу усами: — Спасибо. За Москву. — И, чуть подумав, добавил: — Ты по делу или?.. Константин замер, застигнутый врасплох ощущениями и нервно скачущими в голове мыслями. По делу он. Точно, было какое-то дело. Как вернуть себе руку и не показаться при этом грубияном или смущенной институткой? Почему он вообще раздумывает над этим, а не вырвется и не сделает шаг в сторону? — Увидеть хотел, — сипло говорит он, повторяя октябрьские слова Сталина, и тут же дает себе мысленную затрещину. Это совершенно не то, что он в действительности собирался сказать. Откуда вылезла эта пошлость?! Он заболел или рехнулся? И ладонью чувствует, что Сталин улыбается. Это добивает окончательно. Он тихо, по миллиметру, начинает освобождать руку. Молчит, полностью сосредоточенный на этом незатейливом процессе. Сердце ухает зениткой где-то в ушах. Ему не препятствуют, только взгляд становится снова больным, хотя и понимающим. Ладонь горит, будто ее ошпарили. — Костя, какое сегодня число? — спрашивает он, когда Рокоссовский возвращает себе руку и толику самообладания. — Восьмое декабря, Иосиф Виссарионович. — Восьмое… — Сталин что-то прикидывает в уме, а потом неожиданно говорит: — С днем рождения, значит. Константин непонимающе смотрит на него. Еще не отойдя от шока, он плохо соображает. Ему требуется с полминуты времени, чтобы посчитать: его день рождения по новому стилю — да и давно уже на его памяти, — отмечался двадцать первого декабря. Но по старому стилю, при рождении, это действительно было восьмое. Потрясенный до глубины души тем фактом, что Сталин не просто читал когда-то его личное дело, а знает и помнит обе его даты рождения, Рокоссовский не находит ничего лучше, чем сделать ответный жест: — Спасибо. А вас с прошедшим, получается. Извините, что день в день не смог. — Ничего. Заходи восемнадцатого, повторим. В карих глазах плещется обещание. Константин изо всех сил делает вид, что не услышал в этом «повторим» ничего, что отзывалось бы где-то глубоко внутри пугающим согласием в самом деле повторить. Или сделать что-то более опасное. Скомканно попрощавшись, он покидает кабинет. Вид у него такой, что секретарь провожает его сочувственным взглядом. Постепенно, по мере того, как он удаляется от кабинета, Рокоссовского настигает осознание только что сделанного и сказанного. Как он умудрился докатиться до интрижки с вождем? Да еще подыгрывал, как будто совсем не против!.. Рокоссовский, проходя мимо, от досады врезал кулаком по ни в чем не повинной стене, оставляя на ней трещину в краске. В том-то и соль, что, оказывается, не против. Впервые в жизни он рад, что сейчас война и конца и края ей не видно. Тем лучше для него, меньше будет времени на глупости. *** После его ухода Сталин еще долго сидит в кресле, не двигаясь с места. О том, что силы врага дрогнули и начали отступать от Москвы, ему сообщили еще пятого декабря. Этот момент он запомнил на всю оставшуюся жизнь — потому что именно тогда понял, что она у него, собственно, еще осталась. В кабинет вошел Поскребышев, его личный секретарь, и усталым, прерывистым голосом сказал: — Товарищ Сталин… войска Западного фронта измотали противника. Немецкие атаки захлебнулись. Резервы противника на исходе… Враг отступает. Сталин, не проявляя никаких эмоций, подошел к карте, взглядом останавливаясь на участке 16-й армии Рокоссовского, где были самые яростные бои. «Отступает… Значит, сдержал слово. Молодец, Костя». И сквозь карту боевых действий миражом проступает совсем другая картина: вечерний сад, сине-фиолетовый ирис в подрагивающей руке. Ставка, сделанная им не по разумному размышлению, а под натиском давно забытых, оставленных за ненадобностью в буйном прошлом эмоций. И как хорошо она сыграла! Пожалуй, если и дальше так пойдет, придется действительно дать маршала… Ведь цена понятна им обоим. Рокоссовскому — карьера, а ему… Не взаимность, нет. Это вряд ли. Уж больно морозит Костю каждый раз, как он его касается. «Упрямый цветок». Ну, ничего. Можно и без взаимности. Свое он в любом случае получит. Со временем. Он коротко кивает секретарю, и тот послушно оставляет его. На столе кипы донесений, некоторые смяты в ярости, другие аккуратно подшиты. За окном — черная, зимняя московская ночь. Внизу одной стопки папок лежит особая, ценная. Которую он не вернул в архив, хотя давно было пора. Поперек обложки с именем бывшего заключенного прямоугольный красный штамп «Реабилитирован». Он открывает порядком замусоленную папку и смотрит на фотографию, сделанную незадолго до ареста. Нельзя сказать, кстати, что он такой уж красавец. Довольно простое лицо, округлое, не скуластое. Крупный нос, губы. Губы приятные, но тоже ничего особенного. А вот глаза… Впрочем, фото не передает их живости, их лучистого света. Когда Рокоссовский входит в комнату, в ней будто становится светлее. Это необъяснимо, но ощущается сразу. Есть в нем та особая харизма, внутренняя красота, что ли, которую не может поймать камера, ее только вживую уловить можно. И эта харизма крушит все барьеры, растапливает даже самые холодные, черствые сердца. Именно это сочетание — невероятных серых глаз и внутренней красоты делает его таким привлекательным. Поэтому — красивый, да. Но времени предаваться фантазиям нету. Рокоссовский отбил наступление врага только на одном фронте. А их еще много. И дел у Верховного Главнокомандующего — по горло. Он уже привык спать по четыре-пять часов в сутки. Вот на этом самом диване. Нескончаемые звонки, депеши, визиты военных всех мастей. И каждый день, а иногда и дважды в день — новая карта. Новые синие и красные стрелы, схлестывающиеся у границ Москвы живой силой, танками и самолетами. Отдел стратегического планирования тоже живет и спит прямо тут, в соседнем кабинете. Ничего еще не кончено и не выиграно. Все только начинается. В какой-то момент появляется Берия и, довольно потирая руки, сообщает, что из добровольцев сформированы новые заградотряды. Только, вот незадача, штрафбаты все кончились. Перебили их, окаянных, в ожесточенных боях. — Товарищ Берия, у меня для вас новых осужденных нет, — устало говорит Сталин, опускаясь в удобное кресло у стены и сильно потирая лоб. Голова болит уже который день. — Что же делать? — расстроенно спрашивает советник. — А чем в данный момент занимается ваш свежесформированный заградотряд? Берия краснеет, потом бледнеет. — В данный момент… ничем. Сталин смотрит на него так, что тот сразу все понимает без дополнительных инструкций. — Исправятся, товарищ Сталин! Сегодня же пойдут на самый сложный участок. — Сложный участок у нас везде, — резко говорит Сталин, которого этот пустой треп начинает выводить из себя. — Вы их в шеренгу по одному вдоль рубежа выстроите? Берия пытается еще что-то лопотать, но Сталин тихо, весомо говорит «Вон», и советника как ветром сдувает. А дальше приходит Рокоссовский. И мрачную комнату снова озаряет светом. У Сталина буквально нет сил подняться к нему навстречу — Берия как будто забрал последние. Он только делает слабый жест головой, мол, подойди. Константин слушается и… То ли Сталин сегодня действительно дерьмово выглядит, то ли у Кости какое-то особенное настроение, но через несколько секунд его холодная рука ложится на его раскалывающийся от боли лоб и это… Так безумно хорошо, так приятно, что он едва сдерживает стон. Константин шарахается, пробует отстраниться, но он не дает. Держит силой его ладонь на своем лбу и чувствует, как боль исчезает. Рука на лбу быстро становится теплой, влажной от пота. И он позволяет себе неслыханную наглость: утыкается в эту неожиданно нежную кожу губами, чувствует привкус соли на языке, запах папирос и пороха. Костя шумно вздыхает ртом, издавая едва слышное «аххх». Так неприкрыто интимно, доверчиво. И на секунду кажется, что вот он откроет глаза — и они будут совсем в другой обстановке. В другом месте, мире, вселенной… Где угодно, только не здесь и сейчас. Но волшебства не случается. Он благодарит Рокоссовского за первую маленькую победу, за город. Каждое слово — в его мягкую ладонь. А тот так трогательно смятен происходящим, что вместо реальной причины визита выдает «Увидеть хотел». И Сталин не может сдержать улыбки. Пусть даже это вранье от ударивших в голову или куда-то еще эмоций. Плевать. Если это цена победы под Москвой, он готов заплатить сполна.