Он страдал, если за окном темно

Он был старше ее — Машина Времени      

      Это всегда было так быстро. Так быстро...       Ризли не успевал и глазом моргнуть. Не успевал насладиться.       Нет, конечно, он получал физическое удовольствие. Конечно, всеми силами старался доставить его Невиллету, но...       Боги, ему было мало.       Ризли — жадный человек. Он хотел почувствовать Невиллета в своих руках, хотел услышать и послушать стук его бессмертного сердца, хотел хоть на секунду подумать, что Невиллет его.       Что уж до Ризли? Ему казалось, что любой вменяемый человек желал прикоснуться к этому кусочку божества. К божеству. Да, Невиллет совершенно точно был личным божеством Ризли. Ему хотелось построить алтарь, хотелось приносить ему жертвы, и первой жертвой точно стал бы сам Ризли.       Но Невиллет... Наверное, он этого не хотел.       Он приходил исключительно ночью и уходил исключительно затемно. Никогда не засыпал в порочной герцогской постели, никогда не пил из его чашек (подумать только, он приносил свою! Каждый чертов раз!), никогда не позволял дотронуться до себя глубже, чем следовало. Глубже — это под ребра, это до того самого бессмертного сердца.       Ризли чувствовал себя прокаженным, когда в неглиже сидел на смятых простынях и смолил, глядя в окно. Естественно, Невиллета рядом уже не было: запах сигарет он не переносил на дух. А ведь о своих визитах он никогда не предупреждал, и каждый раз при жажде покурить Ризли приходилось бегать на улицу, а после вычищать свои зубы с завидной тщательностью.       Да уж. Никогда зубы Ризли не были такими белыми.       Но, знаете? Ризли привык довольствоваться малым. И эта самая сигарета на смятых простынях в ночи была для него самой желанной. Сигарета с привкусом невероятного секса, с запахом лавандового шампуня.       После он шел на кухню. Конечно, фарфоровой чашки Невиллета из казенного дорогущего сервиза на столе уже не было. Ризли заваривал себе чай (все еще в неглиже, чего уж там), опирался на столешницу и пронзительным взглядом гипнотизировал стул, на котором мсье Юдекс сидел еще два часа назад.       Естественно, стулу на это было глубоко фиолетово: на нем сидели и Клоринда, обязательно закидывая ногу на ногу, и Навия, не расстающаяся с пилочкой для ногтей, и даже Фурина, любящая забираться на него прямо с ногами, вернее, становиться, а потом залезать на стол, и...       Ризли мотал головой, отгоняя от себя размышления, и переводил взгляд на окно. Небо было чистым, как слеза младенца.       И вот как-то... не спалось после такого.       Он уходил на работу вялый, с синяками под глазами, получал нагоняи от Сиджвин, которая извечно просила его вернуться в крепость, мол, если он не высыпался из-за жизни на поверхности, то стоило вернуться в привычную среду. Ризли отмахивался.       Как тут вернешься? Вдруг он придет? А Ризли нет дома... Вот так оказия.       Хотя, откровенно говоря, хуже Ризли было в те дни, когда ночью Невиллет не приходил. Потому что Ризли ждал. Ждал, ждал и ждал. И снова сон коту под хвост.       Он спал на работе.       — Сиджвин недовольна твоим состоянием, — внезапно послышался строгий голос.       Голос человека, который десять минут назад выгибался под ним, кричал его имя и плакал от удовольствия; сейчас, когда он застегивал манжеты, был таким холодным.       Ризли походил на побитого щенка. Он сел на край кровати, поднял на Невиллета жалостливые глаза, но ничего не ответил.       — Исправь это. Твоя работа не должна страдать от... Чего бы то ни было.       И ушел. Ушел и, конечно, забрал чашку.       Ризли чувствовал себя идиотом. Лучше и не скажешь.       Ему тридцать два года. Он сам посадил себя на поводок и теперь ничего, кроме кормящей руки, не видел.       Да, это действительно катастрофа.       — Ваша Светлость! Последнее предупреждение: возвращайтесь в крепость! Мне нужно наблюдать за вашим состоянием!       Ризли едва не засмеялся от отчаяния. Сиджвин, конечно, была очень серьезна. И была права.       Ризли казалось, что он всегда неправ.       В крепости можно было курить вдоволь. В крепости был его дом, если быть совсем уж честным.       В крепости не было ни поводка, ни кормящей руки.       Иллюзия безопасности.

•••

      Это было похоже на сумасшествие. Помешательство. В крепости из помещений с белыми стенами был только лазарет, но Ризли чувствовал себя клиентом психиатрической даже в родном кабинете.       Все вокруг пахло им. Пальцы чесались и зудели от невозможности прикоснуться к жидкому шелку волос, глаза болели от невозможности хоть мельком увидеть белоснежные ручки.       Его приход показался помутнением. Ризли, суровый защитник трезвости, чувствовал себя пьяным. Он так и уронил голову на стол, едва не пуская слюни на документы, подписанные его рукой ранее.       И проснулся Ризли, подумать только, на полюбившихся белых простынях. Из окна в комнату лился лунный свет, а рядом сидел он.       — Сиджвин выписала тебе больничный, — сказал Невиллет, и голос его показался Ризли странным. Чем-то между привычным строгим тоном и тем, что он слышал в постели под пуховым одеялом. — Не знал, что из-за нервных срывов выписывают больничный.       Невиллет повернул голову, и Ризли сглотнул вязкую слюну.       — Ну так да. Бывает такое, — хрипло ответил он, и Невиллет задумчиво посмотрел в пол, поджал губы.       Глаза его Ризли показались покрасневшими. Фантазия разыгралась, ей-богу.       — Что ж. Выздоравливай.       Конечно, Невиллет не до конца понимал, что такое «нервный срыв». Ризли тоже не до конца это понимал. Он многого не понимал.       Но Невиллет ушел. А Ризли закурил, пришел на кухню, глянул сначала на стул, а потом на столешницу.       ...       Вот так да. Казенная чашка.