И мы снова встретимся

На дворе лето, и всё бы ничего, но лето такое мрачное и дождливое, что даже не хочется лишний раз выходить на пляж. Но Дин приехал на свой законный отпуск, на который целый год бережно откладывал деньги, и даже не додумался — надо было сначала проверить прогноз погоды, а уже потом покупать путёвку. Что-то вроде фатальной ошибки, роковой оплошности, которая, впрочем, мужчину почти не расстраивает — пока что его всё более чем устраивает. Ведь комната в отеле просто шикарна, находится на двадцатом этаже, как он и хотел! Повыше — к мечтам! К целям! К красоте полёта например! Ещё один огромный плюс — это просторный балкон, откуда вид на пляж и декоративные пальмы просто сводит с ума своей красотой! Сюрреалистичное зрелище, настоящая сказка: открытка, ожившая вопреки серой погоде за окном. Особенно по вечерам, когда солнце, жаргонно говоря, машет рукой и скрывается за холмами, оттеняя восхитительными красками — алым, золотым, фиолетовым — будто кто-то разлил по небу дорогое вино. И вот Дин, абсолютно счастливый, без тени сожалений, развалился на шезлонге в белоснежном халате, расставив ноги и уставившись в небесную высь. Его почти наркотическую нирвану взрывает скрип открывающейся двери по соседству. Мысли путаются, наслаиваются одна на другую, и он, наконец, осознаёт единственный, но досадный недостаток этого райского и, по счастливой случайности, недорогого отеля. Балконы расположены слишком близко, а низкие перегородки совершенно не спасают от посторонних звуков... и взглядов. Соседство оказывается навязчивым, интимным, почти нарушающим личные границы. Его взгляд снова, почти против воли, падает на молодого парня, который всё так же, с той же заговорщической улыбкой, смотрит на него, как вчера... как все эти три дня с момента приезда. Молчаливый ритуал. Тот присаживается на свой гамак, мелко покачиваясь, блаженно наблюдает за капающими с навеса каплями, будто каждый миг — драгоценность. Он, как и Дин, наслаждается видом и отпуском, но делает это с какой-то поразительной, театральной грацией. В руках парня — изящный бокал красного вина, и он так смачно, но при этом грациозно отпивает из него, облизывая чуть припухлые и неестественно розовые губы, что Дин, следя за его манерами и движениями, неосознанно сглатывает, сжимая в руках такой же бокал — только с белым вином. Холодное стекло проступает дрожью по коже. Горло начинает саднить, возникает навязчивое ощущение, будто это он пригубил то самое пойло, которое оставило терпкость и даже фантомный, обманчивый привкус винограда и чего-то ещё... чего-то металлического, опасного. Дин второй вечер подряд не решается хотя бы словом обмолвиться с темноволосым парнем, чьи кудри так неестественно вьются, переливаясь, будто тот намазал их маслом. И Дину до зуда в кончиках пальцев интересно спросить: «Тот носит линзы?» Или какого чёрта его глаза — подобно спокойному перед бурей океану, синие и глубокие, манящие и пугающие одновременно?.. Но он в очередной раз отбрасывает «неправильные», как ему кажется, мысли, спокойно, почти демонстративно допивает вино, ощущая его внезапную пустоту, и так же молча, как все эти дни, покидает балкон, оставляя за спиной неразрешённое напряжение, тишину и тягучий, сладковатый запах чужого вина в промозглом воздухе. Он спускается туда, где меньше людей, да и погода позволяет насладиться пустынным пляжем. Дин проходит вдоль берега — бушующее море подбрасывает свои «сети» под его ноги, словно желая, как минимум поиграть, а как максимум — так же тихо унести его в свои глубины. Он откровенно кайфует от контраста: ледяные волны обжигают кожу, а горячий влажный воздух обволакивает, как одеяло. Ночь уже вовсю окутала Сан-Дени-ле-Гаст когда он возвращается в свой номер. Механически наливает бокал вина и, словно так и было заведено, присаживается на уже полюбившееся место на балконе. Перед этим его взгляд всё же цепляет синеглазого парня — он уже там ждёт. Несколько глотков вина придают смелости, и в зелёных, как летняя трава, глазах Дина просыпается не что иное, как озорство... Губы растягиваются в улыбке, и он, еле слышно, будучи уверенным, что его услышат, бросает в ночь: — Прекрасное место, не находишь? Парень за перегородкой слабо отвечает на его улыбку. — Я бы сказал, лучшее... Глубокий, хрипловатый голос обволакивает сильнее, чем самый крепкий алкоголь на свете. И тут тормоза слетают окончательно — что-то внутри настойчиво шепчет: вот он, момент. — Ты тоже один отдыхаешь? — Да... Иногда одиночество угнетает. — Меня зовут Дин, — срывается с его губ, словно признание. — Кастиэль, — откликается парень, не отводя глаз. — Давно тут? — Третий день. Кастиэль задумчиво проводит пальцем по краю бокала, и вино внутри на мгновение вспыхивает в отблесках света, будто живое. — Интересно, ты веришь, что места могут помнить людей? Дин приподнимает бровь, но прежде чем он успевает ответить, парень продолжает. Его голос становится глубже, будто звучит в унисон с шумом ночного моря: — Вот этот пляж, например. Камни здесь покрыты такими же царапинами, как и сто лет назад. Волны лижут берег тем же самым языком. — Он всем корпусом поворачивается к Дину, и в его глазах отражаются не звёзды, а какая-то бездонная глубина. — А люди... люди всегда приходят одни и те же. Только в разных костюмах. Пауза повисает плотной, почти осязаемой тканью. Где-то вдали кричит чайка, но звук тонет в гуле прибоя. — Ты когда-нибудь ловил мысли... — Кастиэль наклоняется чуть ближе, и его тень на стене шевелится независимо от него самого, — что дежавю́ — это не сбой памяти? Дин заворожённо смотрит на него. Мысли скачут, перегружая сознание. Он не улавливает суть, но каждое слово отзывается глухим эхом где-то в подкорке, будто он слышал это уже сто раз подряд. Где-то в подсознании вырисовывается картина: этот пляж, это место, но... другое. Более старое, потрёпанное, лишённое декоративных пальм. Он никогда здесь не был, он знает это точно. Но чувство — жгучее, неоспоримое — твердит обратное. Не давая Дину опомниться, Кастиэль достаёт что-то из кармана халата и протягивает ему. — Эта ракушка... Её мне подарил очень близкий человек. На этом самом пляже... Дин не понимает, зачем ему это знать. Он смотрит на небольшой завиток, переливающийся в свете фонарей бледно-розовым и синевой. Ночь делает её волшебной, нереальной. Он почти на автомате протягивает руку, и на его ладонь ложится ракушка. Пальцы сжимаются вокруг неё. Он ждёт хоть чего-то — тепла, холода, удара тока. Но чувствует лишь шум. Пустой, навязчивый гул в голове, и уже не разобрать — от вина ли, от моря или от низкого голоса, что продолжает звучать даже в тишине. — Хочешь, покажу, где именно? — предлагает Кастиэль, и его голос звучит уже не так уверенно — в нём теперь больше мольбы и чего-то щемящего, глубокого. Дин, сам не зная почему, чувствуя лишь внезапное сжатие в груди, кивает в знак согласия. Они молча покидают свои номера и через некоторое время оказываются на пустынном пляже. Ни души вокруг — только навязчивый, ритмичный шум прибоя, мягко разбивающийся о скалы. Песок всё такой же нежный и тёплый под босыми ногами, и даже пронизывающая сырость не портит странного, зыбкого удовольствия. Кастиэль резко останавливается и смотрит на море, будто видит в чёрной воде что-то недоступное другим. Дин всё так же сжимает ракушку в руке, ощущая её неровные края, и устремляет взгляд на его чёткие черты лица и выпуклые губы, контур которых позавидовала бы любая девушка. Они влажно поблёскивают в лунном свете, и Дин на мгновение теряет нить мысли... невольно залипает. Пока не осознаёт: тишина стала слишком долгой, тягучей, давящей. И, не выдержав, с лёгким нервным смешком выдавливает: — Это и есть то самое место? Кастиэль улыбается, кивая головой. В уголках его губ играют тени, но его улыбка больше похожа на маску, под которой скрывается тихий плач души. Дин вдруг становится серьёзным, холодная тяжесть опускается в живот. — Наверное... Неудачная любовь? — Я бы сказал, неудачная дружба... И нелепые чувства, которые коснулись только одного сердца... Это печально. Сердце Дина сжимается в груди. Да, он не знает, что такое любовь — никогда не любил по-настоящему. Но его сны... в них была эта боль. Он лишь выдавливает пару строк — слова утешения ему непривычны, они звучат фальшиво даже в его ушах. — Мне очень жаль... Наверное, такое часто бывает в жизни. Кастиэль неожиданно смотрит на него с полной, всепоглощающей грустью в глазах, иронично и нервно покусывая губу. — Весь кошмар в том, что это продолжается бесконечно... — Что именно? — Моё пустое признание... Мой монолог. Дин теряется ещё больше. С одной стороны — прострация, поднимающаяся, как туман, из потаённых уголков его сознания. С другой — острое, почти паническое непонимание происходящего. Внезапно чья-то рука хватает его за запястье — крепко, почти болезненно, обжигающе холодным прикосновением — и без церемоний тянет в сторону темнеющих вдали скал. — Пошли! Дин покорно следует за ним, но голос всё равно дрожит, выдавая внутреннюю тревогу: — Мы куда? — Покажу тебе кое-что. Они доходят до громадных, тёмных скал, напоминающих спящих исполинов. Кастиэль слегка прогибается и заходит в чёрный провал туннеля, не отпуская руку Дина. — Дай сюда ракушку. Дрожащие от страха или волнения руки протягивают требуемую вещь. Пальцы Кастиэля — мягкие, тёплые, и это почему-то пугает ещё больше. Как только ракушка касается его ладони, она словно по магии начинает светиться изнутри, заливая туннель призрачным, мерцающим синим светом. Дин очарованно раскрывает глаза, сглатывает ком в горле и резко выхватывает свою руку, делая шаг назад в темноту. — Не бойся... Я не причиню тебе зла, Дин... Его имя с уст мужчины звучит так трепетно, нежно, будто в эти три буквы вложены все чувства, накопившиеся за века ожидания. — Я не понимаю, что происходит... — голос Дина срывается на шёпот. Страх окутывает его тело холодным потом, крича инстинктом бежать. Но он не может: ноги будто приросли к сырой, холодной земле, а глаза невольно различают в глубине туннеля очертания, которые не должны быть там... высеченные в камне символы, похожие на древние письмена.   — Привет из прошлой жизни, Дин... — с улыбкой произносит Кастиэль. В этот самый миг волна обрушивается внезапно — и отступает, оставив у их ног новую ракушку... почти такую же, как в руках у парня. Дин машинально наклоняется, подбирает ракушку, и липкий песок впивается под ногти. Внезапно, будто сама судьба нажала невидимый спуск, перламутровая спираль начинает светиться, её сияние разгорается в такт замедленному пульсу времени. Губы Дина немеют. Страх, как морская пена, растворяется без следа, уступая место нахлынувшим видениям. Перед глазами проносятся чужие, но до боли знакомые моменты. «Он с Кастиэлем на этом самом пляже — кажется, они счастливы. Их улыбки не разочарованные, как сейчас, а искренние, яркие... Кастиэль что-то рассказывает, а Дин, откинув голову, звонко смеётся, плескаясь в воде...» Затем картина резко меняется на противоположную. «Они стоят на подножке старинного паровоза, из трубы которого валит густой дым. Но это не важно. Важно то, как Дин смотрит на Кастиэля — его взгляд злой, печальный, запутанный... Он что-то говорит, губы искривлены ядом слов, которые сейчас не слышно, а лишь видны их ядовитые очертания. Тот лишь разочарованно ухмыляется, жестикулирует, пытаясь что-то донести, объясниться, потом резко поднимает руки, сдаётся и без слов покидает перрон…” Картина гаснет мгновенно, как и ракушка в его руках. Дин, приходя в себя, отбрасывает её. Ощущение жжения в груди усиливается. Он впивается взглядом в парня — тем же взглядом, что и в видении — и сквозь зубы выдавливает, голосом, пропитанным болью: — Что... это всё означает?! — Это твоя душа в одном из прошлых перевоплощений... — словно невзначай отвечает Кастиэль обыденно... Кажется, он повторял эту фразу миллион раз. — Мы встречались уже много раз, Дин... Соседями по лестнице. Попутчиками в ночных поездах. Даже... — его голос дрожит, — даже теми, кто к утру забывал имена друг друга. Он отводит взгляд. — Но чаще всего — друзьями. И каждый раз ты делал один и тот же выбор... Вторая ракушка гаснет в руках Кастиэля. Тьма окутывает туннель, густая и абсолютная. Дин в отчаянии всматривается в собеседника, видя лишь его силуэт, и осознаёт, что это — реальность. Пальцы Кастиэля находят его руку в темноте — прикосновение нежное, почти робкое, но уверенное. Дин ощущает, как запах моря, солёный и резкий, смешивается с тёплым, древесным ароматом кожи Кастиэля и чем-то ещё... неуловимо далёким и до мурашек родным. Он не в состоянии что-либо сказать. Не хочет. Он поддаётся молча, его воля растворяется в этой тьме. Когда губы Кастиэля касаются его губ, задерживаясь чуть дольше положенного, Дин прикрывает глаза. По телу пробегает приятная дрожь, мозг отсекает всё, что произошло минуту назад, оставляя лишь пустоту и выкручивая на максимум тактильные ощущения. Холод проступает ледяными точками по его спине, но жар, исходящий от тела Кастиэля, палит его спереди, создавая невыносимый, пьянящий контраст. Поцелуй прерывается, оставляя губы распухшими, обожжёнными, одинокими без их давления. Он с усилием разлепляет веки, тяжело дыша. Перед ним — зрелище, от которого перехватывает дух. Кастиэль скидывает свой халат. Он делает это медленно, почти ритуально, не отрывая тёмно-синих, почти чёрных в полумраке глаз от Дина. Ткань соскальзывает с его плеч беззвучно, обнажая тело, будто высеченное из мрамора и внезапно ожившее под трепетным светом. Оцепенение Дина достигает апогея. Его взгляд, затуманенный желанием и благоговейным ужасом, скользит по молочно-белой коже, внезапно оживлённой танцующими тенями. Этот парень прекрасен не изнеженной красотой, а силой, что таится в каждой линии его тела. Широкие плечи плавно переходят в рельефную грудную клетку, а ниже прорисовывается упругий пресс, на котором играет свет, подчёркивая каждый кубик. Мускулы не кричат о часах, проведённых в зале, а молча свидетельствуют о прирождённой, почти животной, древней силе, скрытой под безупречной кожей. Дин замирает, не в силах оторвать взгляд. Его собственное тело кажется ему вдруг чужим, слишком хрупким. Он чувствует на себе вес этого взгляда, полного не только голода, но и какой-то бесконечной, всепоглощающей печали, будто Кастиэль видит перед собой не просто человека, а дорогой призрак, явившийся из небытия. Пальцы Кастиэля вновь находят его кожу, стягивают халат — теперь уже ничто не мешает прикосновению. Они обжигающе тёплые, шершавые на подушечках, скользят по рёбрам Дина, впиваются в его бёдра, притягивая его ещё ближе, стирая последние крохи пустоты между ними. Дин слышит свой собственный стон, приглушённый и потерянный в гуле прибоя. — Ты останешься со мной на час? — голос Кастиэля разносится в ночи, низкий и густой, как сам воздух вокруг. Дин вздрагивает, вырываясь из глубокого созерцания. Всё его естество пылает, каждый нерв натянут от нетерпения, от потребности прикоснуться, слиться, забыться. Рациональность сгорела дотла. Мозг отказывается анализировать странность, пугающую глубину вопроса. Есть только жажда. — Дин? — Да... да, Кас... я хочу, — только и выдавливает он, голос хриплый, чуждый самому себе. Его собственные руки тянутся к парню, пальцы впиваются в прохладную кожу его плеч, притягивая к себе. Улыбка Кастиэля становится шире, загадочнее, в уголках губ танцуют тени. — Назови меня ещё раз так… — Кас?.. — повторяет Дин, почти вопросительно, теряясь в синеве его глаз. — Да... Как же я люблю тебя! — в голосе Кастиэля прорывается та самая нота отчаяния, щемящая и бесконечная. Но Дин пропускает признание мимо ушей, мимо сознания. Ему не до анализа услышанного. Не сейчас. Его снова толкают к холодной скале, но теперь уже ненадолго. Губы Кастиэля находят его вновь — и это уже не поцелуй, а падение, поглощение, отчаянный, нечеловеческий акт, сопровождаемый громким, глухим стоном, который теряется в рокоте волн. Халаты, сброшенные в мокрую кучу на песке, становятся ненадёжным ложем — сырость проступает сквозь тонкую ткань. Кас, вцепившись в плечи Дина, с силой валит его вниз, настилая на сырую, неприятную землю. Песок липнет к коже, холодный и мокрый, но это ничего не значит. Абсолютно ничего. Есть только всепоглощающий вес тела на себе, жар кожи, обжигающее дыхание на губах и древний, как само море, шёпот, в котором тонут последние остатки воли. Его руки скользят по мокрой спине Кастиэля, ощущая под пальцами игру напряжённых мускулов, каждое движение которых отзывается глухим стоном в его собственной груди. Ледяная сырость холодит бока, но там, где тело Кастиэля прикасается, будто плавится сама плоть — жарко, влажно, невыносимо интенсивно. Кастиэль отрывается от его губ, и Дин замечает, как тот дрожит — мелкой, частой дрожью, будто от внутреннего напряжения. В его глазах плещется что-то дикое и бесконечно забытое, что-то, что заставляет сердце Дина колотиться с безумной силой. — Я так долго ждал, — хрипит он, и голос звучит так, будто рвётся из самой глубины веков. — Так невыносимо долго... Его пальцы впиваются в бёдра Дина, прижимая его к земле с почти болезненной силой, входит. Дин выгибается, стон застревает в горле, превращаясь в прерывистый, задыхающийся вздох. Он чувствует каждую шероховатость кожи Кастиэля, каждое биение его сердца, которое, кажется, бьётся в унисон с грохотом волн. Воздух наполняется не только запахом моря и влажного песка, но и чем-то другим — электрическим, плотным, словно перед грозой. Кожа Кастиэля под его ладонями будто светится изнутри слабым, фосфоресцирующим светом, отбрасывая причудливые тени на стены грота. Дин вскидывает голову, когда губы Кастиэля обжигают его шею, оставляя на коже не просто влажные следы, а что-то вроде невидимых меток, которые горят изнутри. Он чувствует себя одновременно и добычей, и частью чего-то гораздо большего, древнего ритуала, повторяющегося вновь и вновь. — Ты помнишь? — шепчет Кас на его ухо, и голос его звучит как наложение десятков других голосов, мужских и женских, старых и молодых. — Ты обязан помнить. И в этот миг, сквозь пелену наслаждения и боли, сквозь огонь, пожирающий его изнутри, Дин и вправду видит... Вспышки. Иные берега. Иные лица. Того же человека, что сейчас прижимает его к земле, но в других одеждах, с другой грустью в глазах. И всегда — эту же боль. Это же отчаяние... Он вскрикивает, но звук тонет в губах Кастиэля. Мир сужается до точки — до жара внизу живота, до судорожных движений их тел, до немого диалога взглядов, в котором нет места словам, есть только признание и страх. Когда волна накатывает на них, она кажется лишь частью происходящего — такой же дикой, неконтролируемой и всесокрушающей. Дин цепляется за плечи Кастиэля, его тело тонет в немом крике, и ему кажется, что он падает сквозь века, сквозь жизни, в самую суть чего-то вечного и неумолимого. Тишина, что наступает после, оглушительна. Слышен только прерывистый хрип их дыхания — и вечный, безразличный гул прибоя. Свет под кожей Кастиэля медленно гаснет, оставляя лишь бледную, почти прозрачную в лунном отражении кожу. Дин лежит, не в силах пошевелиться. Песок липнет к спине мокрыми комьями, а внутри всё горит и вибрирует, словно его тронула сама молния. Он смотрит в глаза Кастиэля и видит в них не удовлетворение, а ту же старую, неизбывную печаль, теперь оттенённую чем-то вроде надежды. Или отчаяния. Он уже не может отличить. Кастиэль медленно поднимается, но перед этим голодно припадает к его губам, ещё раз окунаясь в этот жар, стонет его имя так протяжно и сладко. Дин сглатывает его хрип, еле дыша от послеоргазменного удовольствия. И наконец чувствует, как тяжелое тело Каса приподнимается, освобождая его. Сквозь глухую тишину доносится такой же почти безжизненный голос: — Ты опять выбираешь не помнить? Дин в отчаянии. Вроде всё помнит, но в то же время не может собрать мысли в полный порядок. Не сейчас, ему надо время. Но Кастиэль как будто спешит. Дин легко поднимается, произносит: — Я... — Делай выбор, — зло шепчет он, неподвижно стоя над Дином. — Какой выбор? Ты о чём...? Последние слова, которые он слышит перед тем, как остаётся один: — Ты всегда выбирал забыть... уйти... Дин хлопает глазами, не веря в происходящее. Увиденное, услышанное... Добивает тот факт, что Кастиэль просто растворился в темноте. Теперь он один... Не в состоянии сделать что-либо рациональное — даже просто обдумать и сопоставить то, чему стал невольным свидетелем. Силы резко покидают его. Сознание затягивает туман, тело обратно опускается на землю. Дыхание становится тяжёлым, глаза щиплет. Он начинает плакать, как ребёнок, не до конца понимая причину, но душа неестественно выворачивается. Это ощущение — будто сильная, затягивающая паническая атака... Кажется, он много раз терял что-то до боли важное, часть себя, своего сердца. За глухими слезами приходит опустошение. И он проваливается в глубокий беспокойный сон.  

***

Утро встречает его сильной жарой — почти неожиданной, без туч и дождя. Он вскакивает, оглядываясь по сторонам, не сразу понимая, что произошло и почему он здесь. Тело ноет, песок набился повсюду. Он медленно поднимается, чувствуя, как под веками набухают свежие слёзы от яркого света. Воздух густой и влажный, пахнет морем и чем-то горьким, похожим на пепел. Он делает шаг и спотыкается о что-то твёрдое. На песке лежит ракушка — та самая, с перламутровым переливом. Он поднимает её, и холодный перламутр обжигает пальцы живым теплом. В памяти всплывает голос, полный бездонной печали: «Ты всегда выбирал забыть... уйти...» Сердце сковывает от прежней тоски. Он сжимает ракушку в кулаке, чувствуя, как острые края впиваются в ладонь. Доказательство. Одно-единственное доказательство того, что это был не сон. Что Кастиэль настоящий. Память возвращается к нему приливами — тёплыми, неуловимыми, словно отголоски далёкого прибоя. Он вспоминает синеглазого парня — как тот смотрел на него взглядом, в котором читалась целая вечность. Их разговоры... О чём они были? Слова уплывают, как узоры на песке, смытые волной. Остаётся лишь ощущение — лёгкое, щемящее, будто кто-то провёл пальцем по самой душе. Он помнит их прогулку вдоль ночного побережья — лунная дорожка вела их куда-то вглубь самой тайны. Но как они оказались в этом сыром туннеле под скалами? Причина расплывается, как контуры в тумане. «Может, укрывались от дождя», — бросает он сам себе шутку, но та звучит глухо, будто ракушка, в которой навсегда затих океан. Но он помнит. Помнит кожей. Его руки — сильные, уверенные, знавшие каждую линию его тела наизусть. Вкус его губ — вкус чего-то безвозвратно утраченного и самого желанного. Помнит всепоглощающий оргазм, что смёл все границы, все табу, стёр всё, что он знал о себе. Это было непривычно, странно, пугающе... и почему-то именно теперь это кажется единственной правдой и самым стоящим моментом всей его жизни. — Наверное, виновато вино, — шепчет он, но голос звучит фальшиво даже в его собственных ушах. Выбравшись из-под скал, он почти бежит в гостиницу — у него тысяча вопросов к тому, кто стал причиной этого странного преображения. Самый главный: почему тот оставил его одного в сыром туннеле после той близости, что чувствовалась почти священной? Не переодеваясь, не обращая внимания на песок в волосах и солёную корку на коже, он нажимает звонок у двери номера 232. В ответ — лишь гулкая тишина, что звенит в ушах нарастающей тревогой. «Наверное, спит», — и эта мысль почему-то заставляет его улыбнуться той глупой, счастливой улыбкой, которую он забыл много лет назад. Вчерашняя прогулка, их молчаливое понимание. Кажется, этот отпуск наконец-то принёс ему то, чего бессознательно искал все эти годы — не просто отдых, а встречу. Встречу с чем-то... с кем-то до боли важным... После душа, лёгкого завтрака и короткого сна он чувствует себя почти обновлённым. Выйдя на балкон с ледяным латте, он потягивается, и сквозь кожу проступает странное тепло — будто внутри зажгли маленькое солнце. Взгляд сам собой скользит к соседнему балкону... но Кастиэля снова нет. И вот оттуда доносятся звуки — шаги, скрип. Сердце замирает в предвкушении, он даже приподнимается на носках... но улыбка медленно тает: на балкон выходят рабочие в запылённой форме и кивают ему с вежливым безразличием. В груди что-то сжимается, и холодная волна растекается по всему телу. Он почти бежит к стойке ресепшена. Улыбчивая администраторша и не подозревает, какая трагедия разворачивается у него в душе. — Чем могу помочь? — Рядом со мной, в 232 номере, жил парень... Он что, съехал? — голос звучит неестественно громко. Девушка проверяет информацию, и её улыбка становится осторожной: — 232-й номер не сдаётся уже три года. Может, вы ошиблись? — Нет! Его зовут Кастиэль! Проверьте ещё раз! — голос срывается на что-то среднее между мольбой и истерикой. После повторной проверки администратор твёрдо заявляет: — У нас никогда не было постояльца с таким именем. И 232-й номер давно на ремонте. Не веря услышанному, он летит в лифте. Дверь в номер 232 приоткрыта — внутри голые стены, пыль и строительные материалы. Ни намёка на жизнь. Балкон с этого ракурса выглядит мёртвым — голые перила, мешки с песком, запах краски. Ничего от того уютного уголка, где они вчера пили вино и молча смотрели на звёзды. — Вам помочь? — спрашивает рабочий. — Здесь... ещё вчера жил парень... Мы... общались... — слова звучат безнадёжно, как эхо в пустой комнате. Рабочие переглядываются: — В этом номере давно никто не жил. Скоро закончим ремонт и... Он уже не слушает. Будто в тумане, он несётся вниз, к подножию скал. Отчаянно пытается вспомнить детали той ночи, но чем больше старается, тем быстрее воспоминания ускользают. Остаётся лишь образ — синие глаза, смотрящие сквозь время. Он опускается на песок. Время теряет смысл — минуты, часы, дни сливаются в одно мгновение вечности. Сознание затягивает дымка, а в груди сжимается непонятная тоска — будто он опять потерял что-то важное, что даже не успел осознать. Его выводит из оцепенения ледяное прикосновение волны. Он медленно протягивает руку, и в момент, когда пальцы касаются шероховатой, мокрой поверхности песка, сквозь него пронзительной волной проходит воспоминание — неясное, смутное, но до боли знакомое. Будто кто-то последний раз провёл по струнам его души, извлекая звук, который он слышал уже много раз, но никогда не мог запомнить. Вода отступает, и он слабо моргает, замечая у своих ног ту самую ракушку с нежным перламутрово-розовым оттенком... Немое свидетельство чего-то настоящего, что было. Единственное доказательство, что всё это — не сон. И горькое напоминание о цикличности событий, которые он уже никогда не вспомнит до конца.