Хорошая девочка

***

      Одри, пожалуй, страшно. Ей беспокойно. Она мечется по кровати, сбивает простынь, роняет подушку — автоматически поднимает. Всё повторяется по кругу. Хочется ли пускать бессмертного в свой сон? Нет. Хочется ли, чтобы кошмары продолжались? Определённо тоже нет. Дилемма. Не сразу, далеко не сразу она замечает проникшего в спальню мужчину — подобный хищнику, он стоит напротив кровати, выжидает, наблюдает. Его бледные губы изломлены в привычной ухмылке, но девушка только ведёт плечом — страх не скрыть, она уже даже и не пытается. А бессмертный этот страх чувствует, чувствует и наслаждается. Ему определённо нравится внушать ужас, доказывать своё величие перед ней — перед глупой мошкой — снова и снова. Он крадётся к её кровати и ни капли не пытается успокоить — эмпатия ему чужда. Что для неё будет потрясением, для него — обычным и, наверное, даже обыденным действием. Сколько ему лет? Сотня? Три? Тысяча? А может, он старше самой Земли? В любом случае, он уже пережил столько, что его разум уже не удивить ничем. Его движения выверенные и холодные в противовес горячности Одри. Ей остаётся лишь смотреть, как кровать прогибается под худым, но всё ещё тяжёлым мужчиной. Она ощущает себя на приёме у стоматолога — когда ты знаешь, что определённо будет больно, и руки уже сами тянутся схватить врача за запястья и остановить, но нельзя. Она знает, что нельзя, но всё равно инстинктивно отодвигается назад, вжимается в стенку кровати и пытается раствориться во тьме комнаты. Хочется закричать, но бессмертный в приказном тоне предупреждает сразу: «Не верещи». И губы смыкаются сами по себе. Он нависает над ней: его равнодушный взор скользит по её тонкой кружевной майке, и ей кажется, что его глаза задерживаются на её груди больше, чем положено, и он наверняка ловит её эту мысль: губы снова растягиваются в знакомой усмешке. Он приближается к ней ещё ближе, тянется к самому уху и шипит, всё сильнее напоминая змея: «Считаешь, что меня способна возбудить смертная девушка?» Одри в ответ нервно усмехается, и первое желание — отвернуться от его лица, но затем она чересчур смело бросает едва слышное, но тем не менее ехидное: — Обычно, если мужчина находится в такой позе с женщиной в кровати, это непременно приводит к чему-то интимному. Хриплый, каркающий смех оглашает спальню, и Сомнус, болезненно схватив её за щёки и завораживающе глядя в её глаза своими нечеловеческими, задаёт вопрос, от которого у Одри тянет в низу живота, и она даже не знает точно, от тревоги или возбуждения: — Хочешь узнать, каково это — быть с бессмертным? Она знает, знает твёрдо, что должна сказать ему «Нет», призвать вернуться к их делу, но атмосфера комнаты, эта темнота, и его аура — давящая на неё, едва ли не заставляющая задыхаться — не оставляет ей ни малейшего шанса. Короткое «хочу» теряется в её собственном стоне: Сомнусу не нужно слышать, когда он может чувствовать её желания, и потому стоит ей открыть рот, он сразу впивается в её шею: это так больно и одновременно так хорошо, что Одри плавится. Язык Сомнуса — длинный. Он ведёт им по хрупкой шее Одри, и кожа девушки вмиг покрывается мурашками. Ладонь Сомнуса в этот же миг накрывает пах Одри, давит, двигает пальцами, и она изгибается. Ткань её белоснежного белья тут же намокает в этом месте, и Сомнус, уже опустившийся от шеи к груди и ласкающий губами её сосок, без сомнений проникает изящными пальцами под резинку белья и филигранно ласкает её промежность, мастерски уделяя больше внимания не месту проникновения, а клитору, находя нужные точки слишком быстро — он ощущает её тело, её желания и знает, куда стоит нажимать сильнее. От этих движений Одри теряется, ей хочется взвыть, с губ срывается первый стон, и свободной рукой Сомнус тут же затыкает её рот — он груб, но даже это возбуждает. Он качает головой с игривой улыбкой: — Тише, моя девочка, нам не нужно внимание посторонних. Одри вдруг приходит на ум, что воспоминания бессмертных можно увидеть с помощью глаз, и она злорадно думает: Фурий узнает об этом. Мысль, что хотя бы так она разозлит этого заносчивого демона, её греет. Чревато ли это неприятными последствиями? Определённо. Пожалеет ли она об этом? Ни за что. Сомнус делает это сейчас, чтобы развлечься. Она — чтобы расслабиться и разозлить Фурия. Оба в плюсе. Он разжимает руку на её лице, но только затем, чтобы переложить её на грудь: пока его рот занят правой грудью, большим пальцем он ласкает вставший сосок левой. И всё также не забывает про пах. Там так мокро, что уже даже хлюпает. С пересохших губ Одри срывается просящее «Ещё..» И оба понимают, что под собой подразумевает это «Ещё». Он — всё ещё холодный, всё ещё в одежде. Она — горячая, мокрая и оголённая им. Эта контрастность заводит сильнее, чем если бы он был таким же человеком, как она. Сомнус не церемонится, но Одри — не любящая боль в обычной жизни — принимает происходящее и готова подчиняться уставленным ангелом правилам. Отстранившись от неё, он заставляет её перевернуться на живот, надавливает на поясницу, и она послушно прогибается, напоминая собой кошку — она красива и сексуальна, и они с Сомнусом оба это знают. Быть может, смертная девушка недостаточно хороша, чтобы возбуждать бессмертного, но всё же сейчас он берёт её и явно по собственному желанию. Он прижимается своими бёдрами к её, пару раз резко толкается — всё ещё одетый, и тело Одри отвечает. Она не видит, но знает — он совершенно точно сейчас улыбается. Вплетая пальцы в её длинные волосы и надавливая на её затылок, он болезненно вжимает её голову в подушку. Свободной рукой спускает насквозь мокрое бельё. Одри остаётся лишь слышать звук расстёгивающейся ширинки. Она — игрушка в его руках. Но это внезапно заводит. Он проникает в неё — входит резко, без промедлений. Его член — не слишком большой и не маленький. Идеально подходящий под Одри. Сомнус, всё также вжимая её в поверхность кровати, начинает вдалбливаться. Одри тяжело дышит, а её голос теряется в ткани подушки. Кровать удивительно не скрипит, но Одри всё равно кажется, что их — слышно. Она не может препятствовать этому. Руки Сомнуса — тонкие и костлявые, вцепляются в её бёдра, он надавливает, впивается острыми ногтями в кожу, метит свою добычу, говорит этим всем: «Я не твой, но ты — моя». И Одри плевать, плевать, что будет завтра, плевать, чем обернётся их неожиданная страсть, пока сейчас ей чертовски, ох или правильнее, ангельски хорошо. Она просто наслаждается моментом. Её жизнь настолько сумасшедшая, что даже случайный секс происходит не с человеком, а с ангелом. Смехотворно. Когда её ноги уже не выдерживают напряжения, Сомнус это чувствует и, подхватывая её за талию, вновь переворачивает — лицом к себе. Одри глядит на него снизу вверх, и ей кажется, что впервые за всю жизнь она готова уверовать. Нет, этого не было в секте отца, не было, когда астрейцы стали раскрывать, кто они такие, но сейчас, глядя на возвышающегося над ней бессмертного — идеального и почти непоколебимого, хочется молиться, благоговеть и плакать. Его руки, побывавшие за это время уже везде, оглаживают её шею, и эта ласка граничит с угрозой: Одри знает, что он способен сломать её шею за секунду, если того захочет. Но ангел явственно желает сейчас другого. Надавив дразняще на её шею, он перемещает ладонь к её лицу, оглаживает большим пальцем нижнюю губу, и Одри, понимая намёк, облизывает его палец — Сомнус, недолго думая, запускает его к ней в рот, и она, прикрыв ресницы, сосёт чужой палец. Ангел шепчет довольно: «Хорошая девочка», и внизу пульсирует от этого обращения. Мужчина тут же ухмыляется, обнаруживая ещё одну возбуждающую Одри точку. Он опускается с колен, садится и хлопает по внутренней стороне бедра. Так, словно призывает собаку. Одри гордая, но сейчас противиться не может, и, подбираясь к ангелу, она послушно берёт в рот его орган: работает языком, не задевает зубами, хотя до этого ни разу ничего подобного не делала. А Сомнус, перебирая её волосы с нежностью, томно тянет: «Умница моя», намеренно добивает. Одри знает, что всё это — ошибка. Знает, что ей нельзя было вестись на поводу у ангела. Но он продолжает гладить её по голове, и на весь мир плевать конкретно в этот миг. Последствия этой ночи — проблемы будущей Одри, а сейчас ей хо-ро-шо. Когда за тобой гоняются раз за разом психи, желающие тебя убить, такие моменты становятся подобными райскому наслаждению. Когда рот уже устаёт от напряжения, Сомнус притягивает её к себе, практически прижимает. Её бёдра обхватывают его талию, а лицо — мертвецки бледное — чересчур близко. Она сама насаживается на его орган, прижимается к нему, и они начинают двигаться одновременно. Беспомощная, ослабевшая, она утыкается ему в шею, и этот жест преисполнен одним: «Защити меня». Его сила, его мощь чувствуется, и хрупкое тело Одри тянется к нему. Сомнус держит её за лопатки, прижимает к себе и всё шепчет, шепчет соблазняюще: «Молодец, Одри, умничка, хорошая девочка... Продолжай, милая». Они двигаются уже даже не быстро, теперь это не страсть, а акт завершения — и Одри так близко прижата к телу Сомнуса, что ей даже не нужно ничего делать, чтобы подвести себя к кульминации — её клитор касается его кожи при каждом новом движении, и Одри хочется кричать от чувств, эмоций. Ангел изливается в неё совсем скоро, впиваясь в её кожу, оставляя отметины, и он даже не подаёт голоса — лишь дышит тяжело, выдавая, что всё же и он физически не так непоколебим. Следом за ним заканчивает и Одри, не контролируя себя, впивается ему в плечо, чтобы не застонать. Тело — трясётся. Но Сомнус гладит её по волосам и снова что-то шепчет, снова зовёт её хорошей девочкой, и Одри не может противиться — её глаза закрываются, и она, так и не успев слезть с ангела, засыпает, прижавшись к нему. На губах Сомнуса — холодная ухмылка, но глаза противоречиво печальны, и укладывая Одри туда, где она и должна лежать, он шепчет: «Что же ты так любишь открываться монстрам?» Он обязательно сотрёт из её памяти случившееся, но то, как разбито и беззащитно эта девушка прижималась к нему, и то, как интимно всё это было, он вряд ли сумеет позабыть. Поправив её выбившуюся прядь, он наклонился к спящей девушке, чтобы озвучить то, что она никогда не услышит, но будет знать всё равно: — Я не твой, но ты — моя.