Яд для любви

      Рону Уизли было тридцать пять. Не лучшее начало, наверное, но честное, справедливости ради. Он был молод и полон сил, работал с братом в магазине, помогая там и сям, и в общем-то жил совершенно обычную для человека его возраста жизнь. По пятницам играл в футбол с другими друзьями со школьной скамьи, ходил в бар, чтобы посмотреть игру под пинту какого-нибудь особенно вкусного крафтового пенного и все такое.       Он не был одиноким, поверьте, это сложно, когда у тебя четыре старших брата и сестра, а еще достаточное количество друзей, однако он хотел бы, как это любила повторять его мама Молли «остепениться». Привести в дом, который он купил, милую женщину, с которой он мог бы начать строить свою семью. Наполнить каждый сантиметр коттеджа детским смехом, фотографиями, субботними обедами, которые он мог бы с гордостью проводить в своем доме – хотя, он, конечно, и так делал это, каждую шестую пятую субботу (они всегда пропускали черед Джорджа, потому что с тем хаосом, каким был его старший брат, было совсем не удивительным прийти на обед, чтобы получить на тарелку какой-то нонсенс, который тот бы назвал «экспериментальной кухней» или прочим бредом).       Просто это было не совсем то, понимаете? Не потому, что готовил он или что-то вроде того – он вполне гордился своими навыками готовки, так как они вполне позволяли прокормиться не только ему, но и Джорджу, который мог просто забыть заказать себе еды на вынос, а потом остаться в своем загородном доме, когда все возможные рестораны и места были бы закрыты. Рону просто виделась другая, идеалистичная картинка. С женой, парочкой детей, всем таким. Как будто это было правильно.       Гермиона, конечно, посмеялась бы над ним, услышав его путанные объяснения, которые приводили его к неприятностям со свиданиями в первую очередь. Она сказала бы, что романтические отношения могут и не приносить счастья, и что не для каждого это идеал жизни, как бы массмедиа не пытались заставить тебя в это верить. Это было справедливо, но, как бы Рон ни любил ее, он всегда знал про себя, что очень нуждается в человеке, который был бы рядом с ним долго и искренне, с поцелуями, милыми свиданиями, годовщинами и прочей романтической мишурой – возможно, дело было в том, что все их с Гермионой друзья со школы стали обзаводиться детьми, а иногда даже не первыми, пока они оба казались единственными бездетными в компании.       И Гермиона выбирала такую жизнь, пару лет назад признавшись на семейном ужине, что пожертвовала яйцеклетки и сделала тубэктомию. Рон до сих пор помнил ее лицо, слегка красное, взволнованное и вздернутый подбородок – как будто она ожидала, что Уизли будут кричать и жаловаться, что она решила не продлевать свой род.       Она забывала, что они никогда не были классической «традиционной» семьей в первую очередь. Вся их семья была довольно странной, и они были последними людьми, кто кого-нибудь осуждал, в том числе и из-за того, что они были теми, кого обычно осуждали другие.       Были ли они бедными. Были ли они семьей, поддерживающей сирот, усыновив Гарри после того, как Рон, Фред и Джордж узнали о том, что он подвергается насилию в семье тети и дяди. Были ли они LGBTQ+ ally, после того, как после побега из дома один из старших братьев, Перси, вышел из шкафа, признав, что его привлекают только мужчины. Казалось, ничего не могло сделать их «нормальными» в глазах других людей, и Уизли не только не пытались достичь этой нормальности, но и учили своих детей тому, что важно делать то, что правильно, а не то, что от них ожидают.       Так что было странно, что Гермиона ждала осуждения. Да, возможно, их семья была полна детей, даже если это не всегда было просто (чем меньше они будут говорить о браке между Джорджем и Анджелиной, тем лучше), но это не значило, что каждый член их семьи был обязан принести по крайней мере по одному внуку. Пока что Билл с Флер, Перси с его мужем и Джинни отлично справлялись, без нужды в том, чтобы давить на других людей.       Другое дело, что Рон хотел бы ребенка. Даже у Гарри был Тедди, которого он счастливо воспитывал, обещая, что он будет лучшим родителем, чем его отвратительные дядюшка с тетей были для него – и никому не приходилось сомневаться, учитывая, какими милыми были их отношения даже теперь, когда Тедди исполнилось восемнадцать и они собирались в колледж. Рон помогал всем остальным, и даже находил, что достаточно хорош для дяди. Учитывая, что некоторые отцы (без обид, Джордж) не были способны быть заслуживающими доверия взрослыми, он был чертовски хорош.       И для этого тоже было больше одного пути, и Гарри с Гермионой даже предлагали Рону усыновления, но он всегда видел себя в этой похожей на пасторальный пейзаж картинке, где все было «идеально» и «как положено». У него была жена, партнер, с которым он хотел бы разделить свои радости в качестве родителя.       Поэтому у него все еще было это дурацкое желание ходить на свидания. Не то, чтобы он стыдился этого – просто было немного неловко, когда в своем окружении ты единственный, кто занимается этим, и никто в полной мере не понимает, насколько дурацким на самом деле является весь этот «рынок по поиску второй половинки».       Кэтфишинг, травма дэмпинг на первом свидании и просто какие-то странные криповые люди были тем, с чем Рону приходилось сталкиваться каждый раз, когда он принимал решение о том, чтобы еще раз попробовать встретиться с кем-нибудь. Это было, ну, в основном отвратительно, признаться честно.       Однако, еще в Хогвартсе о нем часто говорили, что если он и был чем-то, так это точно упертостью, которую ничто не могло переплюнуть, поэтому оправившись от очередной неожиданной травмы, оставленной очередным свиданием, он пробовал снова.       И, в конце концов ему повезло. Лаванда была очаровательной. Она пахла потрясающими духами, смеялась даже из-за самых неловких роновых шуток, улыбалась так, будто на тебя падал солнечный свет, и, в общем-то, была всем, о чем такой простой парень, как Рон мог бы мечтать.       Порой он думал, как так вообще вышло, что они замэтчились, в первую очередь. Эти отношения делали его счастливым. Гарри закатывал глаза каждый раз, когда Рон мечтательно вздыхал, и бурчал куда-то в волосы Тедди о том, что он «не переживет еще одного тяжелого вздоха», а потом все равно слушал весь его сентиментальный лепет, каким бы дурацким он ни был.       Гермиона похлопывала его по плечу и говорила, что Лаванда выглядит девочкой из мечты, и что Рону нужно определенно перестать принижать себя, учитывая, что и сам он парень, достаточный для того, чтобы позаботиться о такой женщине. Он имел свой дом, достаток, легкий характер и любящее сердце – все ингредиенты для успешного построения семьи.       - Мио, любовь - это не один из твоих химических экспериментов, и просто иметь подходящие ингредиенты не значит построить семью, - мягко отзывался он, с любовью смотря на то, как она возмущенно сдувает прядки волос с лица и бурчит что-то на тему того, что «любой медик бы поспорил с тобой».       В этом была вся она и за это Рон ее обожал. Она была его семьей, его самым близким другом, порой даже ближе, чем Гарри, который несомненно был такой же большой и важной частью его жизни.       Было даже немного неловко, что когда-то они с Гермионой считали, что могут быть хорошей романтической парой.       Это была история из ранних двадцати для них обоих. После всего травматичного опыта, который они пережили в школьные годы, им всем было тяжело принимать новых людей в свой круг. Половина их школьных друзей женились друг на друге, а Гарри был занят воспитанием Тедди, так что Рон и Гермиона решили, что тот поцелуй, что произошел у них под давлением стресса и паники, был хорошим началом для чего-то большего.       Не сработало. Они жили счастливо, на самом деле счастливо, но оба быстро поняли, что их отношения, несмотря на документальное подтверждение о браке, были скорее братско-сестринскими. Развод прошел легко и мягко, и они ни на секунду в своей жизни не пожалели о том, что развелись вовремя, сохранив между собой тепло и понимание, в котором они оба действительно нуждались. Иронично, на самом деле с тех пор их отношения даже стали лучше, так как за время подготовки к разводу они научились говорить друг с другом о чувствах, которые раньше боялись выражать, думая, что они оскорбят вторую сторону.       И он любил Гермиону всей душой, поэтому, когда пришла пора представить Лаванду своей семье, Рон с гордостью сказал:       - Гермиона, возможно, была какое-то время технически моей женой, но никогда не переставала быть моим самым дорогим и ценным другом, чью любовь я всегда принимаю с благодарностью.       Это растрогало всех в комнате, и Гермиона еще целый час делала вид, что не стирает украдкой слезы, и Рон чувствовал себя немного довольным, что оказался так хорош со словами, чтобы довести до слез доктора химических наук и королеву любых научных конференций.       Лаванда не выглядела такой уж довольной происходящим, и вскоре после этого призналась, что ей некомфортно от того, как Рон говорит о Гермионе. Это слегка его смутило, однако, со всей мягкостью и осторожностью, он искренне сказал:       - Гермиона – один из самых важных людей в моей жизни, и я не оставлю свою дружбу с ней. Наши отношения близки к семейным. Да черт, чаще всего в очередь Джинни именно Гермиона и муж Джинни заботятся обо всех вещах, потому что Джинни не создана для этого. Она часть моей семьи, и я могу понять, как это может быть сбивающим с толку, но это не изменится. Я хочу быть предельно прозрачным с тобой в этом – если тебе претит идея о том, чтобы принять это, то нам стоит расстаться до того, как эти отношения зашли слишком далеко. Ты нравишься мне, но Гермиона – член моей семьи, даже если она не носит фамилию Уизли или не связана с нами по крови.       Рон никогда не понимал, почему люди не выбирают просто поговорить и быть честными – он не находил это таким уж невыносимым. Конечно, чтобы прийти к этой истине, ему, как и многим, пришлось через многое пройти, но теперь он не понимал, что могло бы быть в этом такого невыносимого или сложного. Он говорил, что думал, и принимал к сердцу те слова, которые говорили ему люди.       Поэтому, когда Лаванда сказала, что все хорошо, он принял это и двинулся дальше, позволяя себе более не беспокоиться об этом. Даже несмотря на то, что любой другой на его месте заметил бы, что Лаванда кривит душой и не может оставить в стороне свою ревность, почти все в семье Рона были чем угодно, но не теми, кто подозревает людей в худшем – особенно не после всей той истории с Флер, которая почти лишила их Билла и его очаровательной, мудрой и зрелой жены, которая до сих пор с яростью смотрела на кого угодно, кто пытался сказать ей, что женщине такого калибра, как она, нечего делать рядом с инвалидом, вроде Билла.       Их семья училась на своих ошибках, и училась принимать людей с мыслями о лучшем в их сердце, и Рон не мог бы пожелать для них ничего другого. Возможно, все они были немного наивными, но после всего, что мог пережить человек и семья за чуть меньше, чем двадцать лет, вера в лучшее была даром.       После того, как они потеряли Фреда, на миг могло показаться, что Уизли больше никогда не будут улыбаться. Но они справились, своим способом, и даже если это было не лучшее разрешение этой истории – оно точно не было худшим. Быть добрыми и наивными не преступление, правда же?       Рон никогда не думал, что ему придется поплатиться за это.       Когда родился Хьюго, он был на седьмом небе от счастья, и ему казалось, что он нашел все, что мог хотеть человек в жизни. Лаванда была очаровательной женой, которая никогда не подводила его, даже если ей нравилось не все из того, что делал Рон – например, ее раздражали его пятничные походы на футбол, а шахматный клуб, который он посещал с Гермионой пару раз в неделю, вызывал у нее скуку и недовольство.       Они всегда находили свой путь к миру, и Рон думал, что так и продлится, ну, всегда. В его голове всегда был жив образ его родителей, которые продолжали любить друг друга даже сорок лет спустя после брака, и он немного стеснялся, но не мог не мечтать о чем-то подобном. Ему казалось, что они с Лавандой всегда смотрят в одну сторону, потому что они так хорошо работали вместе.       Но когда родилась Роза, Лаванда, казалось, изменилась. Возможно, все дело было в том, что они ожидали второго мальчика, Лаванда надеялась назвать его Виктором (даже несмотря на то, что это был другой семейный скандал, потому что Флер казалось это неуместным, так как их дочку звали Викторией). Возможно, это было от того, что вторая беременность проходила куда сложнее второй, и Лаванде требовалось много поддержки, которую Рон со всей старательностью давал.       Роза была очаровательной. У нее были его рыжие кудри и красивые карие глаза ее матери, обрамленные длинными рыжими ресничками.       - Она вся рыжая, - сказала вдруг Лаванда, удивленная этим открытием. – У Хьюго брови и ресницы более темные, как у тебя.       - Иногда так бывает, - безразлично пожал плечами Рон тогда. – Все рыжие разные. Это не делает ее менее красивой.       - А что на счет ее матери, которая рожала ее почти двадцать часов? Наш Хьюго родился всего за семь, и это было куда проще!       Даже если Рон думал, что Лаванда немного драматизирует, он не стал делать из этого сцену – он был там во время родов, и хотя он не мог и в пятую долю представить, как утомительно это было для нее или для врачей, он мог сопереживать, поэтому он, конечно, окружил ее теплом и заботой.       Только через месяц он заметил, что Лаванда практически не взаимодействует с Розой. Он был дома, заботился обо всех делах и в основном ухаживал за детьми, пока жена отходила от беременности, и он не заставлял ее принимать участия в быте, но его расстраивало, что Лаванда, казалось, не испытывала такой же трепетной любви к их второй дочери, как делала это для первенца.       - Послеродовая депрессия существует, Рон, - мягко сказала тогда ему Гермиона, успокаивающе поглаживая его по плечу. – Позаботься о ней, и постарайся поговорить с ней об идее пойти на терапию. В этом нет ничего ужасного или неправильного, хотя это и болезненно для семьи. У Розы есть все мы, чтобы о ней позаботиться, если понадобиться. Лаванда потеплеет, ей просто нужно время.       Его жене определенно не понравилось предположение, что она может быть «не в себе». Рон давно не скандалил, и он определенно не собирался сейчас, но у Лаванды была плохая привычка тянуть за одной проблемой все остальные, когда она была зла и расстроена, и потому ругань быстро перешла с Розы и самочувствия Лаванды на то, как Рон был неправ в том, что недостаточно заботился о ней, рассказывал другим людям о ее состоянии и делал предположения, которые не могли привести ни к чему доброму.       - И, дай угадаю, это Грейнджер надоумила тебя на все это! Эта проклятая женщина хочет, чтобы наши отношения развалились, Рон! Она хочет украсть тебя у меня!       - Гермиона член семьи, и я прошу прощения, что поделился со своей семьей переживаниями о тебе, чтобы получить поддержку и совет. Я беспокоюсь о нашей дочери, я беспокоюсь о тебе, и я не знаю человека, умнее, чем Мио, который помог бы мне разобраться, в чем дело.       - Прекрати звать ее этим прозвищем! – взвизгнула Лаванда. – Звучит так, будто это имя, которое тебе дороже твоей жены!       - Это прозвище, которым мы с Гарри зовем ее уже почти двадцать лет. Не думаю, что теперь с этим можно что-то поделать… И я не понимаю, как ты определяешь ценность людей в моей жизни, исходя из того, как я их зову. Я зову тебя «дорогой» и «любимой», это не доказывает твою ценность?       Рон не был очень хорош в том, чтобы сдерживать раздражение, и потому это был первый раз, когда в конце словесной драки он впервые собрал вещи и детей и уехал вместе с ними в Нору. Было лето, и никто в детском саду Хьюго не был бы слишком обеспокоен от того, что Рон решил уехать с ним на пару недель в семейный дом.       Мама была счастливая побыть с внуками, хоть и не оценила поспешности принятого Роном решения.       - Дети могут остаться здесь, им не стоит видеть, как родители скандалят, даже если они очень малы, - сказала она мягко. – Я не настаиваю, но мне кажется, что вам с Лавандой стоит разобраться в ситуации и всерьез поговорить.       Рон знал, что это было бы правильным решением, но, когда он вернулся домой, Лаванда уже была прежней, улыбалась и сама попросила прощения, поэтому он просто позволил этому остаться в прошлом. Он любил ее, ведь она была его женой и матерью его детей, и потому он не хотел разрушать все их отношения из-за одного скандала. Тогда он посчитал, что это было здравым решением с его стороны, даже несмотря, что эта ссора на самом деле подсветила несколько проблем в их отношениях.       Во второй раз они поссорились, когда Рон предложил кандидатуру Гермионы в качестве крестной матери для Рози. Это был некрасивый скандал, но Рон не позволил этому выйти за пределы их комнаты и уступил, потому что Гарри, как его лучший друг, был крестным отцом Хьюго, и потому было справедливо, что для их дочери крестным мог стать кто-то из друзей Лаванды. К тому же, он не имел ничего против Парвати, та была очень милой женщиной, и все такое.       Но ему не понравилось, как ревностно Лаванда относилась к присутствию Гермионы в их доме и семье, как будто пыталась сделать все, что в ее силах, чтобы Грейнджер не была частью их семьи в любом возможном вопросе. Это искренне расстраивало и разочаровывало Рона, так как он уже несколько раз совершенно ясно прояснил, как значимы для него члены его семьи, однако потом он решил, что это все же небольшие недостатки, из которых состояла его жена. Она казалась почти такой же ревнивой по отношению к Флер, особенно когда узнала, что та была моделью в прошлом, а теперь владела рекламным агентством, выступая как кормилица их семьи.       Что-то было между Лавандой и самостоятельными, независимыми женщинами, подумалось Рону. Возможно, это традиционное воспитание, которое очевидно глубоко укоренилось в его жене, и которое не могла исправить никакая современная этика. Он принимал это, потому что она была человеком, которого он выбрал, и это значило, что он должен был принимать и ее недостатки, даже если она никогда не проявляла их, когда они встречались.       Ее ревность тоже была тем, с чем Рону довелось познакомиться только после брака. Они отправили Хьюго в детский сад, так как он был уже достаточно взрослым для этого, и Рон обычно был тем, кто забирал его из группы, когда возвращался из магазина Фреда и Джорджа (даже несмотря на то, что технически это был и его магазин тоже, так как он владел его долей, он привык думать о нем, как о детище близнецов и не мог изменить своих взглядов).       После нескольких раз, когда Рон был слишком занят, чтобы забрать Хьюго, Лаванда пришла к нему с просьбой не общаться с другими женщинами, которые приходили за своими детьми. Даже если это были Ханна и Сьюзан, которые очевидно не имели никакой заинтересованности в любых других мужчинах, кроме их сына Питера.       В конечном итоге единственным «другом» Рона, которого Лаванда позволяла ему иметь среди родителей в детском саду, был Драко Малфой, вдовец и отец мальчика из группы Хьюго, которого он оберегал.       Это была привычная черта для всех Уизли – находить какого-нибудь ребенка, о котором они желали заботиться изо всех своих сил. Для Рона такими людьми стали Гарри и Гермиона, оба бывшие не слишком любимыми другими людьми в их жутко привилегированной частной школе. Сирота и чернокожая (хотя, признаться, большей проблемой Гермионы было то, что она была зазнайкой, и даже Рон первое время не был способен ее выносить), очевидно были легкими целями для буллинга, и Рон делал все, что в его силах, чтобы не позволить им испытывать боли сверх того, что уже была в их жизнях.       Особенно у Гарри.       И Малфой был частью проблемы. В те древние школьные времена они учились вместе, были из разных классов одного года, и Драко делал жизнь всех невыносимой. Происходя из титулованной и невероятно богатой семьи, он всерьез считал, что имеет право указывать всем, как им жить и что делать, и, признаться честно, за семь лет в школе у них было много драк.       Не учитывая уже того, что отец Драко оказался причиной, по которой террористы проникли в школу и устроили самый худший день в памяти многих и многих из них, включая самого Драко Малфоя, которого его собственный отец не посчитал нужным спасти из ситуации.       Прошло восемнадцать лет. Никто не был способен ненавидеть так долго, и Рон не собирался делать этого – он просто хотел пройти мимо, как если бы Малфоя не существовало, если бы не Лаванда, настаивающая, что если Рон хочет дружить с кем-то из родительского комитета в детском саду, то это должен быть исключительно Драко.       Стоит признать, если бы Лаванда не разбрасывалась именами, Рон никогда бы не узнал Малфоя. Как оказалось, его волосы в самом деле были седыми, несмотря на то что им было всего по тридцать пять, и выглядел он не лучшим образом. Это было понятно, учитывая, что Малфой совсем недавно овдовел, однако даже Рон не мог пойти мимо осунувшегося и полного сожаления лица.       Он принял его извинения, не потому, что ему действительно хотелось его простить, а потому, что он хотел избавиться от необходимости видеть сожаление на лице другого родителя, родителя ребенка, которого его сын очень любил. Он бы не вынес этого.       Скорпиус был очаровательным ребенком, хотя и хрупким. Хьюго носился вокруг него, как курица-наседка, следил, чтобы того никто не обижал, а сам Скорпиус не ранился и не перетруждался. Мальчик страдал от гемофилии, и было удивительным уже то, что Драко не держал его в пластике дома, а позволил ходить в детский сад.       - Мы с Асторией узнали о том, что она была носительницей уже после того, как Скорпиус родился, - сказал Драко однажды. – На самом деле, она всегда винила себя, потому что она не хотела детей, и считала, что если бы она не «сдалась под давлением» и не решилась на это, то ему не пришлось бы страдать.       - Естественно, что если ты не существуешь, ты не испытываешь боли, но были бы вы счастливы то немногое время, что у вас было втроем, если бы его не существовало?       Рон не был большим специалистом по борьбе со скорбью, но он был достаточно добрым и искренним, чтобы говорить вещи, которые, как ему казалось, должны были быть сказаны (и он все же посоветовал терапию, что, к его удивлению, было принято Драко положительно).       Они правда подружились, даже если Рон никогда не ожидал, чтобы это могло случиться между ними. Не из-за детских обид, большинство из которых Рон отпустил, а за другие не имел права винить самого Драко (его отец был ублюдком, каких поискать, и, чтобы он ни пытался сказать, это не имело никакого отношения к сыну) – просто ему прежде казалось, что у них нет никаких точек соприкосновения.       В школьные годы они были чем угодно, но не людьми, которые могли разделить беседы или увлечения. Разве что, футбол, но мало кто вообще не любил футбол в Хогвартсе, потому что это было главным развлечением во всей школе, в которой не было большого количества элективов или кружков.       Теперь, в дни, когда Гермиона была слишком занята, чтобы отправиться с ним в шахматный клуб, он ходил туда с Драко. Они обсуждали книги, фильмы, Драко познакомил Рона с концепцией настольных ролевых игр, которыми увлекался вместе со своими друзьями, и Рон уже вот второй месяц играл за одного хаотично доброго барда (они с Драко смеялись над этим, потому что Малфой предпочитал своего шумного варвара, и эти персонажи были ничем, чем они оба были в жизни, включая внешность, которую они позаимствовали друг у друга).       Впервые за очень долгое время у Рона появился настоящий новый друг, кто-то извне его привычного семейного круга, или круга его одноклассников, с которыми он поддерживал отношения, и это было освежающе.       Иногда, конечно, дружба с Малфоем была не так уж проста.       - Тяжело, когда в дружбу ввязываются два человека с настолько низким самоуважением, - цокала Гермиона, закатывая глаза. – Вам стоит перестать бояться реакции друг друга на вещи, которые вы хотите сказать, и просто уже сказать их.       Удивительно, что вся семья приняла Драко в качестве нового друга Рона. Даже Джордж, о чьем мнении Рон беспокоился больше всех, улыбнулся, наблюдая за их препирательствами, к которым они вернулись, после очередного семейного субботнего обеда. Коттедж Рона и Лаванды был невелик, но Рон не собирался отказываться от идее принимать в нем всю семью и друзей, которых он хотел пригласить.       - Если это хорошо для вас, значит так тому и быть, - просто сказал Джордж, когда заметил напряжение в Малфое. – И никто из вас не должен нести ответственность за то, чего он не делал. Даже если ты связан кровью с тем, кто виноват в этой ситуации, ты не должен стыдиться или нести крест вины всю свою жизнь, Драко. Все мы достаточно взрослые люди, чтобы уметь отделять то, в чем виноваты родители, от того, что мы ожидаем от их детей.       И на этом вопрос был закрыт. Вместе со Скорпиусом они были всегда ожидаемыми гостями в любом из домов Уизли, Поттеров или Грейнджеров. И в этом была своя прелесть, которую Рон ценил.       Казалось, их жизнь вошла в колею, и, конечно, именно в этот момент стоило грянуть очередному взрыву, который стал фатальным для многого в жизни Рона.       Гермиона всегда была осторожна в своих экспериментах. В детстве их учитель химии, профессор Снейп, довел ее до слез из-за систематического нарушения правил безопасности в кабинете химии, заставив ее быть особенно дотошной и принципиальной в этом вопросе. Именно поэтому, когда Рон узнал, что Гермиона пострадала в ходе одного из экспериментов в своем НИИ, он знал, что это было куда большей проблемой.       В итоге он имел подругу, находящуюся в коматозном состоянии, защищавшую всех остальных коллег, уходящих от пожара, в котором горело явно что-то высокотоксичное. Это было так больно, что ему пришлось попросить Драко позаботиться о Хьюго, потому что все в его семье были испуганы новостями.       Одна Лаванда, казалось, не придавала этому значения. Она даже ворчала по поводу того, что ее любимый Хьюго ушел на ночевку, и искренне удивилась, когда увидела Рона, собирающегося уйти из дома вечером среды.       - Ты куда?       - В больницу, - просто сказал Рон. – Заменю на дежурстве у палаты Гермионы Гарри, ему нужно поспать. Тедди просили забрать их из колледжа, чтобы быть здесь, если что-то понадобится.       - О, ты же не думаешь, что я отпущу тебя, правда? Сегодня вечер среды, у нас годовалая дочь и мне нужен мой муж рядом, чтобы позаботиться о ней. К тому же, твое присутствие в больнице ничем не поможет Грейнджер, так что зачем вообще переживать?       - Лаванда, ты слышишь себя? Мой друг в коме, она может умереть в любое возможное мгновение, а ты говоришь «зачем переживать»? В самом деле?       - А что неправильного я сказала? Или она дороже тебе, чем твоя жена?       - Она при смерти, Лаванда? Очень странно спрашивать такие вещи, когда ты в порядке, а другой человек находится на грани! Что с тобой не так?       - Что со мной не так?! Ты женатый человек, Рональд Уизли, и я, как твоя жена, не приемлю того, что ты собираешься бросить меня с ребенком, чтобы уйти к другой женщине!       - Она в больнице, а не ждет меня в каком-то грязном мотеле для измены! И я уже говорил тебе, что Гермиона – моя семья!       - Все в твоей семье замужем и имеют детей, а она развелась с тобой пятнадцать лет назад, и все равно остается рядом, никого не нашла и не завела детей! Не думаешь ли ты, что это нормальное поведение, которое я должна просто принять и поверить в твою чушь про «мы просто друзья»? Почему бы ей оставаться рядом столько времени, если она не хочет отношением с кем-то из вас?       - Потому что не все люди на земле хотят с кем-нибудь отношений! Черт, Лаванда, Гермиона асексуалка и аромантик! Ее не волнуют эти вещи.       - И ты так просто поверишь в это? Очень удобная отговорка, чтобы продолжать виться вокруг чужих мужей. «Ой, да мне вовсе не интересны все эти вещи, ха-ха, я так не похожа на других женщин»! Выбирай, Рональд Уизли: или она, или я!       Рон посмотрел на нее холодным взглядом, вскинув подбородок и снял ботинки. Лаванда победно ухмыльнулась, но улыбка быстро сошла с ее лица, когда она поняла, что Рон одевает их дочь в теплую курточку и берет сумку, привычно собранную для поездке к бабушке и дедушке.       - Что ты делаешь?!       - Ты сказала выбирать, - говорит Рон спокойно, обнимая сонную Розу, удобно устроившуюся в слинге. – И если выбирать между подругой, которая всегда была на моей стороне, и женщиной, которая так много лгала мне, говоря, что ее устраивает моя семья и она может принять ее, я выберу подругу. Прости, Лаванда.       И так он ушел.       Сначала это было временным решением. Рону казалось, что им всем нужно остыть, кроме того, вещи стали лучше – спустя две с половиной недели Гермиона очнулась, и, хотя было еще много проблем, которые ей предстояло решить, и суд с НИИ по поводу возмещения больничных счетов, это было уже лучше, чем неизведанное подвешенное состояние.       Было странно жить в старой комнате из детства, но Рон быстро свыкся, особенно когда тут и там начали валяться детские вещи, а Драко привез Хьюго в Нору и они немного поговорили обо всем, что Рон переживал, сидя на заднем дворе.       - Я не знаю, кем нужно быть, чтобы ревновать к Гермионе, - искренне сказал Малфой. – Ну, то есть, нужно наверное, быть без ума от ненависти и зависти к другим и быть абсолютно слепым, чтобы думать, что у Грейнджер могут быть подобные мысли.       Драко же был тем, кто принес плохие новости после. Рон почти был готов прийти и поговорить с Лавандой, когда в один из вечеров Малфой без слов прислал ему ссылку на какой-то пост на Фейсбуке – как оказалось, Лаванда не постеснялась пожаловаться, во всех подробностях рассказав о сложной семейной ситуации, о чужих диагнозах и чувствительных интимных вещах, вроде самоидентефикации Тедди.

      «Разве можно меня винить в чем-то? Я отдала этому браку все, как и полагается. Я прервала контакты со всеми своими друзьями-мужчинами, потому что это то, что делает верная жена, которая не хочет злить мужа, несмотря на то, что Кормак МакЛаген был куда красивее и богаче моего мужа. Я выбрала быть преданной женой, а не гоняться за футболистом, который может изменить свое мнение».

      Рон никогда не настаивал на том, чтобы Лаванда разрывала с кем-то контакты. Он доверял ей достаточно, чтобы позволить ей дружить с людьми, которые ей нравились.

      «Его увлечения были скучными, его друзья – неприятными, его характер – сентиментальным и слабым, не похожим на идеального мужа из этих историй. Я никогда не выражала ни капли недовольства. Я думала, что если хотя бы один из нас будет идеальным, то мы сможем справиться с этим. Он хотел красивую семейную картинку и я дала ему ее, а что получила взамен? Мужа, который не мог оставить одну-единственную женщину, которая умудрялась портить мне жизнь даже в коме?»

      Были ли у Рона слова, чтобы противостоять этому? Что он мог сказать в ответ, когда вот здесь, выплеснутые в слова, в бесконечные полотна текста, были выражены истинные мысли человека, которого он на протяжении стольких лет считал своей опорой и поддержкой? Которого, как ему казалось, он знал.

«Я так старалась влиться в эту семью. Они, казалось, могут принять любой отброс общества, ребенка иммигрантов, черную разлучницу, геев, трансов и сыновей террористов, но одна обычная белая женщина для них – чересчур».

      И не имело значения, сколько людей написали в комментариях, какой Лаванда монстр, или сколько ее друзей поддержали ее. Не имело значения, было ли это написано в порыве или она потратила много времени создавая это письмо.       Потому что оно разрушило его.       Рон правда любил ее. Возможно, это не была возвышенная любовь, как из романов, о которой он сентиментально мечтал еще несколько лет назад, когда думал о том, как он испытывает неудачи в свиданиях и все равно не отказывается от них. Но у них было все, о чем он мог мечтать. Она улыбалась ему, а он поддерживал ее, даже если не понимал ее интересов до конца. Он с радостью отозвался на ее идею о создании клуба домохозяек их улицы, и даже пек пироги, потому что он был хорош в выпечке, а она не любила, когда тесто забивалось под ее ногти – он готовил их и оставлял каждое утро четверга, чтобы она могла принимать свой клуб в лучшем виде.       У них были дети, два главных источника света, смеха и радости в жизни Рона, о существовании которых он не жалел ни одной секунды в жизни. Он любил в них ее черты также, как любил в них свои.       Но оказалось, что все это ничего не стоит. Потому что все ее принятие, все ее улыбки были натянутыми и просчитанными, а все, что Рон считал их гармоничной семейной жизнью, было ложью, которую она использовала, чтобы заставить его думать, что все хорошо.       Он пришел в свой дом еще один раз, внимательно рассчитав время, чтобы ее не было, и забрал все свои вещи, которые мог, и которые посчитал нужным забрать. Он оставил детские предметы и игрушки, решив, что они не стоят времени и сил (самые любимые уже были с ними, так как ни Роза, ни Хьюго не любили расставаться с вещами, которые искренне любили – это тоже была яркая семейная черта).       Вместо всего этого он оставил заполненные документы на развод и короткую записку.

«Я увидел, что ты думаешь по поводу нашего брака, и никогда в жизни мне не было настолько больно узнавать правду. Я был бы благодарен, если бы ты заполнила документы до следующей среды – в этот день придет юрист, чтобы забрать их».

      Он был не первым разведенным в семье Уизли, и он знал, что хоть порой это бывает сложно, жить в разводе и растить детей вместе вполне возможно – ну, по крайней мере, пока Лаванда не заявила, что собирается поддерживать отношения только с Хьюго, полностью игнорируя существование Розы, как если бы она не была ее биологической дочерью.       - Никогда не видел более жалкой женщины, - сказал Джордж после того, как Рон положил трубку, выслушав тираду на этот счет. – Она ревновала тебя даже к собственному ребенку. А я думал, что моя жена, вышедшая за меня в надежде залечить дыру от смерти моего брата-близнеца - это чертово дерьмо, но твоя «обычная белая женщина», как оказалось, может достичь новых уровней неуравновешенности и психоза. Никак нельзя запретить ей видеться с детьми?       - Сомневаюсь. Она не проявляла жестокости к детям и не забрасывала заботу о них, так что законных оснований для этого нет. Мы будем воспитывать их совместно.       - Ну-ну. Посмотрим, как долго это продлиться, - фыркнул в ответ Джордж, вернувшись к документам, которые они заполняли.       Он, пускай и злобно, был вполне прав в своих подозрениях. Как только Лаванда нашла нового парня, она моментально забыла о том, что когда-то была матерью или что подписывала договор о совместном воспитании.       Рон даже не стал судиться с ней по поводу алиментов, решив, что чем меньше они все будут вспоминать о Лаванде, тем лучше. Хьюго и Скорпиус в этом году собирались в подготовительный класс, а Роза – в детский сад, и в жизни было куда больше вещей, которым он должен был радоваться.       Новый дом они купили с Драко вместе. У того буквально через полгода произошла какая-то крупная ссора с арендодателем (кажется, тот вспомнил, где слышал фамилию Малфой и это ему не понравилось), и он остался без крыши над головой.       Новый дом потрясающим. С большим количеством комнат и гигантским садом, так, что вся семья Уизли со всеми детьми могла бы беспрепятственно разместиться здесь. Рон не мог не восхищаться домом, и потому нескоро заметил, каким смущенным и зажатым выглядит Драко.       - Что-то не так? - спросил он в один вечер. – Дом тебе не нравится?       - Нет, нет… Дом замечательный. Просто напоминает наш фамильный особняк. Это приносит…воспоминания. Мне нужно немного больше времени, чтобы привыкнуть.       - Настолько плохо? – мягко уточнил Рон. – Если хочешь, мы можем вернуться в Нору или подыскать другое место, я пока не внес вторую часть оплаты. Или мы можем поговорить, если тебе станет от этого легче?       - Нет, мы не можем не взять этот дом. Где еще мы найдем такое идеальное место для большой семьи? Этот дом может стать родовым гнездом Уизли…       - Наше «родовое гнездо», как ты выразился – это Нора. Кривая и выстроенная из старой конюшни, знавшая столько нищеты, столько радости и столько горя, сколько ни один другой дом не может принять. И, хотя, конечно, этот особняк в стиле аристократов, конечно, хороший дом, он никогда не заменит Нору. И совершенно нормально, если тебе не нравится здесь. И в Англии еще полно домов, чтобы удовлетворить наши желания, Драко, не обязательно останавливаться на этом.       Малфой вздохнул, видя, что его попытки смягчить Рона и заставить не беспокоится о нем оказываются бесполезными. Он немного помялся, изо всех сил сжимая свои пальцы, а после отвернулся, чтобы не смотреть в лицо Уизли.       - Дело не в доме, и не в воспоминаниях. Не совсем в них. Просто, в таком же саду, как этот, я впервые поцеловал юношу и понял, что это мне нравится. Теперь, оказавшись в нем снова, я снова думаю о том, что хочу поцеловать мужчину, и это кажется совершенно…       Поцелуй был сладким, потому что на губах Драко все еще остался вкус «Брызг шампанского» - его любимого чая. И не то, чтобы у Рона был большой опыт в том, чтобы целоваться с парнями, но в это мгновение не было ничего более правильного, чем это.       - Ты можешь целовать мужчину под каждым деревом здесь, и никто не скажет, что это «неуместно» или «неправильно» или какую там чушь ты бы ни хотел сказать, - говорит Рон после, прижимаясь лбом ко лбу другого мужчины. – Наши дети будут жить счастливо в полной и любящей семье и я никому не позволю сказать что-то другое про нашу семью.       И, когда Рон говорил это, он действительно имел это в виду. Он с радостью усыновил Скорпиуса, и с гордостью носил свое кольцо (у него появилась очаровательная привычка задумчиво крутить его на пальце, каждый раз, когда он слишком увлекался размышлениями о чем-то). Хьюго и Скорпиус пошли в школу, а Роза – в детский сад, чтобы рассказывать всем, какой хаотичной, разношерстной и совершенно потрясающей была их семья.       Семья, которая пережила столько ужасного, и принесла в этот мир столько радости. Семья, которая была готова принять любого в свои ряды, если вы были достаточно искренними, чтобы принять ее в ответ.