Скрипка.

Юджин ненавидел классическую музыку. Нет, вы не подумайте что с ним, а уж тем более с ней – с музыкой – что-то не так. Просто так устроен их мир, что двое людей слышат ту музыку, которую поет или исполняет их соулмейт. Абсолютно дурацкие, по мнению Юджина, правила мира и абсолютно дурацкая классическая музыка, которую его соулмейт видимо играл уже чисто из вредности, повторяя по сотне раз одну и ту же мелодию Моцарта на скрипке. Возможно соулмейт Юджина считал, что самого Юджина не существует как факт. Или что играя эти мелодии лет с пяти Юджину со временем понравится. Кудрявому действительно хотелось бы знать, что находится в голове у его мучителя. Сам Юджин считал себя меломаном, больше склоняясь к року или репу или чему-то драйвовому, качающему. Он редко подпевал мелодиям, а на инструментах не играл, так что точно докучал соулмейту меньше, чем тот – ему. Это было странным совпадением в его пять лет. До этого возраста он никогда не слышал музыку в голове, а в день когда услышал, впервые наткнулся на своего, в будущем, любимого реп исполнителя. Он сидел на диване, качая ножками в такт какой-то песне с канала караоке, начиная постепенно повторять слова, стараясь уследить за скачущим по буквам шариком. Мама ушла в магазин неподолёку за мороженным и он очень ждал ее возвращения потому что это была преждевременная награда за то, что он согласился на ее уговоры пойти в школу на год раньше. Именно тогда он впервые услышал ее. Причину будущих бессонниц, режущую слух, тогда еще неумелую и скрипучую мелодию скрипки. Он очень испугался. Юджин всегда был пугливым ребенком, а услышав скрипку впервые, да еще и из ниоткуда, его почти схватил инсульт (как он позже говорил маме) С того дня мелодия повторялась почти ежедневно, менялось только ее качество и, иногда, количество дублей в день. Мама, как вернулась, смущенно объяснила ему, что значит его мелодия и пыталась обрадовать сына – “У тебя есть родственная душа, Юджи! разве это не прекрасно?” – да вот только мальчику хотелось закрыть уши ладошками (если бы это помогло и музыка не исходила, будто бы, из его мозга) и забиться в угол кровати, накрывшись одеялом. Больше он не задавал вопросов и просто сосуществовал с ней – с медленной, иногда резко обрывающейся на неудавшихся дублях, скрипкой. К двенадцати годам его соулмейт выучил двадцатую композицию и затих. Юджину показалось невероятно тихим мир, без ежедневных мелодий, которые со временем стали куда более мелодичны и приятны. Не то, чтобы он привык или ему начало нравится, нет, не думайте об этом. Наоборот, это дало парню больше времени на себя. Пусть он всего еще лишь мог неловко подпевать песням, не успевая за текстом. Но когда он вечером садился за книгу, ему честно сказать, да, было слегка одиноко без мелодии в голове, которая часто на удивление точно передавала внутреннее состояние во время прочтения. Спустя три года Юджин вновь услышал ее. Она началась медленно и тягуче, соулмейт несколько раз ошибся в тех местах, которые раньше, будто отлетали от зубов. Но он был рад вновь услышать ее. Это было начало нового учебного года. Первого года, когда он пошёл в академию Невермор и первый день мог бы считаться провальным, если бы родственная душа не начала играть вновь. Юджину хотелось знать, почему его соулмейт на три года бросил игру. Бросил его. Пусть он и понимал, что возможно никогда не узнает ответ, ему хотелось знать. На следующий день он познакомился с ней – Уэнсдей Аддамс. Угрюмой девушкой с серьезным выражением лица, мертвыми глазами, холодной кожей и длинными, черными косами. Юджину казалось, что ответ на его вопросы совсем рядом, особенно смотря на то, как они с этой странной девушкой становятся хотя бы отдаленно похожими на друзей. Спустя месяц он узнал, что она играет на виолончели. Случайно заходил в ее, и ее соседки, комнату, чтобы что-то спросить по делу, в котором он случайно стал помощником, и услышал до боли похожую мелодию. – Что за композиция? – кудрявый парнишка проходит к балкону, переступая. Девушка не дергается, даже не оборачивается. – Моцарт. – Красиво, – шепчет Юджин, садясь на пол рядом и смотря в небо, на звезды. Возможно Юджину хотелось бы, чтобы его соулмейтом оказалась Уэнсдей Аддамс. Она спокойная, не смотря на то, что ее преследуют неудачи и, иногда, убийцы. Тот вечер они провели молча. Он – смотрел на звезды и прислушивался к своим чувствам внутри, которые отзываются в ответ на эти звуки. Она – играла, увлеченно смотря на свои тонкие и бледные пальцы, будучи полностью сосредоточенной на игре. Больше он не приходил к ней тогда, когда она играла. Ему казалось это чем-то вроде измены, несмотря на то, что соулмейт не мог слышать то, что Юджин всего лишь слушает. Не играет ведь. Он продолжал по вечерам читать, укрываясь на одной из пустующих лестничных пролетов с книгой, погружаясь в чтение и приятную мелодию из головы. Спустя еще месяцы Юджин узнал, что семья Аддамс вся такая с прибабахом – Мортиша и Гомес, постоянно пожирающие друг друга обожающими взглядами (только взглядами, потому что Юджин вовремя отворачивался) и младший брат Пагсли, по рассказам Инид – потому что Уэнсдей немногословна ни с кем, кроме нее – подвергающийся буллингу всю среднюю школу. Он видел их всего одни выходные, но за это время случилось столько, что отпечаталось на всю его жизнь. Включая первую — и Юджин надеялся последнюю — в его жизни кому. Первое, что Оттингер услышал, очнувшись в больнице, это медленную мелодию скрипки, разбивающую пиканье приборов. Последнее, что Оттингер услышал, когда зажалил пчелами до смерти человека – мелодию скрипки. Почему-то Юджину казалось, что в тот день она была похожа на победную. После этого всё лето мелодия была ежедневной, словно соулмейт к чему-то готовился. Этот год должен был быть таким же, как и остальные. Просто на пару человек стало в их школе больше. Но когда их комнату перешагнул Гомес Аддамс, ведя за собой воодушевлённого сына, Юджин понял, что что-то должно пойти не так. – Привет. Пагсли, верно? – Юджин делает два шага к высокому парню, пока тот кивает, обводя комнату взглядом. Оттингер протягивает руку и когда его ладони наконец касаются – он чувствует тряску пальцев, не ясно своих или чужих, и электричество, проходящее сквозь всё тело. От кончиков пальцев, проходя через грудь, живот, выходя через пальцы ног. – Электричество, – Юджин не спрашивает. Он смотрит на нового соседа - явно тоже слегка чокнутого - и видит его странную улыбку, не присущую Уэнсдей, но в целом похожую на Аддамсов, – круто. Пагсли начинает улыбаться сильнее, хотя казалось бы, куда больше. Его глаза светятся и Юджину кажется, что они будут светится и в темноте тоже. Зная Уэнсдей, он готов поверить в это. – Ты Юджин, да? Уэнсдей говорила о тебе, – Аддамс младший наконец перестает сверлить его взглядом, проходя вглубь комнаты и разглядывая склянки, – расскажи о том, как тебя потрошил хайд! Пагсли оборачивается и его глаза снова светятся. – Мне всё еще снятся кошмары, – отвечает Юджин, сводя брови к переносице, пусть за очками этого не видно. – Круто! – Пагсли кивает сам себе. Дальше их разговор катится к черту и Юджин осторожно сваливает, оставляя нового соседа в одиночестве. Его ждут несколько человек, которые рады ему. Не ему конечно, а тому, что могут пообщаться с тем, кто поучаствовал в спасении школы год назад, но может это начало будущей дружбы. Костёр горит красиво и ворон, пылая, размахивает крыльями. Оттингеру кажется это зрелище одновременно красивым и вычурным. Будто это перебор. Уэнсдей, будучи в своем репертуаре сжигает новую картину и Юджин даже рад этому, потому что на полотне вышел чересчур маленьким, будто прячущимся за образом непривычно улыбающейся Аддамс. Костёр заканчивается, все расходятся и Юджину кажется, что он внезапно перестал быть одним из спасителей школы. Даже его сосед куда-то пропал, пусть Юджин смутно припоминал их разговор о зомби. Юджину казалось странным, что сегодня он не слышал тягучей мелодии. Заперевшись в комнате и прислонившись спиной к стене он почти скучал по протяжным завываниям скрипки в своей голове. Для Юджина казалось важным услышать игру соулмейта сегодня. Пусть даже какую-нибудь сто раз выученную композицию. Он чувствовал себя одиноко сейчас и был бы даже не прочь послушать какие-нибудь глупости от нового соседа, каким бы он не был странным. Они не общаются всю неделю. Ни с Пагсли, выглядящим до боли грустным и разочарованным, ни с соулмейтом, что вновь затих и Юджин тихо, про себя, молился, чтобы это было маленькое затишье, а не новые года молчания. И когда Юджин первый раз задерживается, приходя куда позже комендантского часа, он надеется, что его сосед уже спит. Он сидел у Уэнсдей и Инид, обсуждая с Аддамс степень разложения трупов жертв ее нового любимого убийцы. Со временем он стал куда спокойнее относится и к ее замашкам и к щепетильным темам, пусть кошмары с огромным монстром все еще преследовали его во сне. Спускаясь по лестнице в их общий подвал он слабо улыбнулся – соулмейт вновь объявился, медленно выучивая мелодию Баха. Он уже знал ее, но предпочитал более веселые мелодии, а теперь внезапно вернулся к спокойному и неторопливому Баху, размерено выуживая точные ноты. Юджин почти мог представить как его соулмейт водит смычком по инструменту, тонкими, бледными пальцами зажимая струны. Как медленно покачивает телом в такт мелодии, склоняя голову и прикрывая глаза, несмотря на то, что мелодия сложна и стоило бы смотреть в ноты. Музыка прерывается так же быстро, как открывается дверь и Пагсли испуганным оленёнком замирает, стоя полубоком к двери, резко отняв щеку от инструмента. – Я думал, что ты решил остаться у кого-то из своих друзей… – Аддамс опускает инструмент, покачивая им и переминается с носка на пятку, – у меня, видимо, нет соулмейта, поэтому я... Иногда играю. Юджин все еще держит дверь, замерев на пороге. Все было бы в порядке, если бы мелодия в голове продолжила играть, но теперь Юджин не уверен была ли она только в голове или, спускаясь по лестнице, он слышал игру младшего Аддамса. – Я знаю, это может быть неприятно, поэтому я ждал, когда тебя не будет… Обычно ты приходишь до комендантского часа и уходишь почитать на пару часов, – Пагсли отворачивается, осторожно складывая инструмент в чехол и убирая обратно под кровать, – поэтому я не играл. Не хотел тебе мешать… Прости, что, видимо, отвлек. Аддамс отходит к своей кровати, опускаясь на нее. Скрипка остается под кроватью, а Юджина будто снова прошибает током, как при их первой встрече. – Извини, я, видимо, испортил тебе вечер. Я больше не буду… – Ты играешь на скрипке? – прерывает его Юджин, наконец отмирая и делая шаг вперед. Дверь громко хлопает и Пагсли дергается. Оттингеру хочется верить, что он дергается именно из-за резкого звука, а не из-за того, что его горло пересохло и теперь он звучит сухо и грубо. – Как видишь, – Пагсли хмурится, – точнее слышишь… Не важно. – Ты играешь на скрипке. Аддамс хмыкает и Юджину очень хочется что-то сделать, чтобы этот чертов проблематик понял его, понял почему он так себя ведёт, почему у него внутри горит, а мысли плавятся. – Я не… – он заикается, – я не пою, прости. И не играю ни на чем. Пагсли наклоняет голову вбок, не понимая. – Ты… Ты не понимаешь, да? – мальчик растерянно кивает и Юджину хочется расплакаться от его глупости, – ты мой соулмейт, Пагсли, я слышу скрипку с пяти лет. – Оу, – Пагсли делает долгую паузу, – в пять Уэнсдей подарила мне скрипку, потому что я плакал, когда ей купили виолончель. – В пять ты играл Моцарта. – Да, – Аддамс смеется и Юджину кажется, или не кажется, что тот первый раз так рад чему-то, – я столько ошибался… Ты наверное устал слушать то, как я переигрываю один и тот же момент. Я так хотел быть похожим на сестру, я… – Господи, Паксли, замолчи, – Юджин делает два шага вперед, закрывая ему рот ладонью, оставляя себе право говорить с его глазами. Бездонными ямами. Не глазами. – Ты играл тогда, когда мне было это так необходимо. Иногда ты угадывал настроение в книге, которую я читал. В первый год, как я сюда поступил, ты играл так выразительно, что мне показалось ты знаешь, что происходит здесь. Кто я. Я вышел из комы под твою игру. Я убил человека и почувствовал себя чьим-то другом под твою скрипку. Пагсли мычит в ответ, а его глаза продолжают гипнотизировать Юджина, будто насмехаясь. Теперь, если присмотреться поближе, было очевидно, что они с сестрой отличаются. У Уэнсдэй глаза мертвые, под стать ее характеру. Они ничего не выражают – как минимум когда она смотрит на него. У Пагсли глаза живые. И брови тоже. Он их ломает, почти умоляя, чтобы Юджин отпустил руку. – Играй чаще.