Черные орхидеи

Призраки настоящего

I've seen the world, done it all, had my cake now Diamonds, brilliant, and Bel Air now He's my sun, he makes me shine like diamonds

Мортиша была хранительницей тайн семьи Аддамс. И Гомес, ее обожаемый, ее солнце, что заставлял ее сиять, как бриллианты, знал не о всех. Самая темная, самая глубоко похороненная тайна носила имя Ларисы Уимс и пахла ядовитыми орхидеями, озоном перед грозой и, с недавних пор, холодом склепа. После трагических событий в «Неверморе» и смерти ее директора, Уэнсдей изменилась. Мортиша искренне беспокоилась за дочь, наблюдая с пристальным вниманием, замечая новые, странные привычки. С тех пор как Уэнсдей потеряла свой дар, она стала часто говорить сама с собой, вернее — с кем-то, кого видела только она. Она вела полноценные диалоги с пустым пространством, ее глаза были сфокусированы на невидимой фигуре, а ответы, которые она давала, были слишком осмысленными для простого монолога. Сегодня это произошло в оранжерее Аддамсов, среди плотоядных мухоловок и ядовитого плюща. Уэнсдей стояла спиной к Мортише, тихо обсуждая стратегию расследования. — ...нет, это слишком очевидный ход, — говорила она в пустоту. — Он оставил ложный след. Мортиша бесшумно подошла ближе. — С кем ты говоришь, мой маленький гробик? Уэнсдей резко обернулась. На ее лице промелькнуло нечто похожее на досаду от того, что ее прервали. — Я анализирую вслух. Это помогает структурировать мысли. Но Мортиша знала свою дочь. И она почувствовала его. Холод. Присутствие. Ее взгляд скользнул мимо дочери, в то место, куда она смотрела секунду назад. Воздух там был холоднее. Пространство казалось… плотнее. Как будто сама реальность прогнулась под весом незримого присутствия. В ее разуме, непрошено и тихо, как падающий на могильную плиту снег, зазвучал вопрос. — Мне нужен Ларч. Он должен заточить лезвия на моей гильотине,— сухо бросила Уэнсдей, прерывая гнетущую тишину, и вышла из оранжереи. Мортиша осталась одна. Или не совсем одна. Она медленно обвела взглядом заросли белладонны. — Моя дочь — плохой лжец, — произнесла она в холодный воздух, ее голос был бархатным, но с нотками стали. — Вы можете проявиться. Невежливо заставлять хозяйку дома говорить с пустотой. Тишина. Затем воздух перед ней замерцал, сгущаясь, как туман над болотом на рассвете. Контуры стали обретать форму. Высокий, статный силуэт, платиновые волосы, собранные в идеальный узел, и глаза… Голубые, полные невысказанной усталости и застарелой обиды. Лариса Уимс стояла посреди оранжереи Аддамсов, призрачная и невозможная, одетая в тот самый бежевый костюм, в котором встретила свою смерть.

Will you still love me when I'm no longer young and beautiful? Will you still love me when I got nothing but my aching soul?

Мортиша ощутила укол, который был острее любого кинжала — смесь неутолимой боли, шока и иррационального гнева. — Ты всегда имела вкус к драматическим выходам, Лариса, — прошептала она, ее самообладание было единственным, что удерживало ее на ногах. — Но это уж слишком, даже для тебя. — Я не выбирала эту… форму существования, Мортиша, — голос Ларисы был эхом. — Я здесь ради твоей дочери. Я — ее проводник. — Ты будешь держаться от нее подальше, — в голосе Мортиши зазвучала ледяная угроза. — Не могу, — призрак чуть склонил голову. — Наши судьбы теперь связаны. Так же, как когда-то были связаны наши. Намек попал в цель. Их словесная дуэль возобновилась спустя десятилетия, по обе стороны от завесы смерти. Они смотрели друг на друга, живая и мертвая, но напряжение между ними было реальнее, чем ядовитые растения вокруг. Мортиша шагнула к ней, ее сердце колотилось с дикой, забытой силой. Воспоминания нахлынули волной, неудержимой и жестокой.

Hot summer nights, mid-July When you and I were forever wild The crazy days, city lights The way you'd play with me like a child

Она остановилась в шаге от призрачной фигуры. — Я должна убедиться, что ты — не плод ее или моего воображения. Не просто призрак, — Она остановилась в шаге от призрачной фигуры. — Коснись меня. Лариса колебалась. Ее полупрозрачная фигура мерцала. — Это требует энергии. Я… — Коснись меня, — повторила Мортиша, теперь это был приказ. С видимым усилием призрак поднял свою руку. Пальцы, сотканные из лунного света и воспоминаний, медленно, нерешительно потянулись к руке Мортиши. В тот момент, когда их кожа — одна теплая и живая, другая призрачно-холодная — соприкоснулась, мир раскололся. Не было ни оранжереи, ни смерти. Был лишь оглушающий вихрь ощущений из прошлого. Запах пыльных книг из библиотеки «Невермора». Холодный пот на висках после изнурительной тренировки. Металлический лязг рапир, высекающих искры. И ее лицо, ее юное, прекрасное лицо, и ее электрическая душа. Воспоминание ударило с такой силой, что Мортиша едва не задохнулась. В ее голове звучало немое обещание, данное много лет назад самой себе, эхо из прошлого, которое теперь казалось насмешкой. Она отшатнулась от призрака, тяжело дыша. Воспоминание было живым, оно дышало и кровоточило прямо здесь, между ними. И теперь, глядя на бестелесный дух женщины, которую она одновременно любила и ненавидела, Мортиша проваливалась в это прошлое, как в свежевырытую могилу. В осень 1991 года, когда они обе были молодыми, прекрасными и смертельно опасными друг для друга. Клинок и поцелуй

You're so Art Deco out on the floor Shining like gunmetal, cold and unsure Baby, you're so ghetto, you're looking to score

1991 год. «Невермор» был сценой, и Мортиша Фрамп была ее примадонной. Она двигалась по готическим коридорам академии с врожденной грацией хищника, облаченная в безупречный черный цвет, который поглощал свет и приковывал взгляды. Капитан команды фехтовальщиков, президент Общества пасленовых, чье имя шепотом произносили на каждом собрании. Она не искала внимания — внимание само находило ее, как мотыльки летят на пламя свечи в склепе. А в ее тени, собранная и острая, как осколок алмаза, всегда была Лариса Уимс. Их комната в Башне Офелии была полем битвы. На одной стороне царил элегантный хаос Мортиши: стопки редких книг по некромантии, засохшие бутоны роз в вазе, японский сямисэн, небрежно прислоненный к стене. На другой — стерильный порядок Ларисы: учебники, расставленные строго по алфавиту, идеально заправленная постель, ни единой пылинки. Они были двумя сторонами одной мрачной медали, двумя полюсами магнита, обреченными на вечное притяжение и отталкивание. Соперничество было их языком. Оно сквозило в том, как Лариса намеренно получала на балл выше по алхимии, заставив Мортишу впервые в жизни прикусить губу от досады. Оно проявлялось в том, как Мортиша на занятиях по истории мрачных искусств отвечала на вопрос, адресованный Ларисе, делая это с такой легкостью, будто цитировала детскую считалочку. Но нигде их противостояние не было столь откровенным, столь интимным, как в фехтовальном зале. Скрип обуви по деревянному полу, звон стали, тяжелое дыхание, скрытое за сеткой маски. Для остальных это был спорт. Для них — диалог. Каждый выпад Мортиши был колкостью, каждая защита Ларисы — язвительным ответом. Сегодня решалась ежегодная судьба капитанства. Финальный поединок. Зал затих, наблюдая за двумя лучшими фехтовальщицами академии. Мортиша была поэзией в движении. Ее стиль был артистичным, плавным, смертельно опасным. Она танцевала вокруг Ларисы, ее рапира была продолжением ее воли. Лариса, напротив, была воплощением дисциплины. Ее движения были выверенными, экономичными, каждое парирование — точным до миллиметра. Она была скалой, о которую разбивались изящные волны атак Мортиши. Счет был равным. Последнее очко. Мортиша перешла в наступление. Ее атака была похожа на шторм — быстрая, непредсказуемая. Она загнала Ларису в угол. Клинок Ларисы дрогнул под натиском. Вот он, момент. Легкое, почти невесомое движение, и рапира Мортиши замерла у самого горла Ларисы. Металлический холод коснулся кожи. Тишина. Победа в официальном поединке за капитанство была констатирована. Технически. Последний выпад Мортиши был безупречен. Но Лариса ее не приняла. Она опустила рапиру, но не отвела взгляда, в котором горел холодный огонь. Вечером того же дня она нашла Мортишу в библиотеке. — Это была не победа, — тихо, но твердо сказала Лариса, ее голос резал тишину, как стекло. — Ты была артистична. Публика была на твоей стороне. Но ты не была сильнее. Мортиша медленно закрыла книгу. Она была королевой этой сцены, привыкшая к восхищению. Она была произведением искусства в стиле ар-деко — холодной, безупречной и рожденной для того, чтобы на нее смотрели. Но вызов в глазах Ларисы интриговал ее больше, чем любая похвала.

You're not mean, you're just born to be seen Want to be wild

'Cause you want more (why?) You want more (why?)

— И что ты предлагаешь? — спросила Мортиша, ее губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Дуэль. Настоящую, — ответила Лариса. — Без правил академии и судей. В полночь. В лесу у волчьего логова. Только ты, я и полная луна. Решим это раз и навсегда. Это было безумие. Нарушение всех мыслимых уставов «Невермора». Но в этом и была вся Лариса. За ее ледяной маской дисциплины скрывалось отчаянное желание — хотеть большего. Луна заливала лес призрачным, серебристым светом, превращая деревья в искаженные тени. Воздух был холодным и пах прелой листвой и опасностью. Они стояли друг напротив друга на небольшой поляне. Две фигуры в черной тренировочной форме. Две рапиры, сияющие, как вороненая сталь. Мортиша двигалась первой. Ее тело было музыкой, ее клинок — продолжением мелодии. Она была свободной, дикой. Но Лариса была готова. Она отбивала каждую атаку с холодной, математической точностью. Она хотела победить. Она хотела выиграть. В отличие от Мортиши, которой все давалось легко, Лариса боролась за каждый свой триумф, и эта борьба сделала ее острой, как бритва. Это была не дуэль. Это была исповедь, написанная острием клинка. Лязг стали был их разговором. В выпадах Мортиши читалось высокомерие прирожденной победительницы, в защите Ларисы — многолетняя, ядовитая зависть. Они кружили под луной, два хищника, два отражения. Одна была рождена, чтобы ее видели, другая отчаянно пыталась победить, чтобы наконец быть замеченной.

A little party never hurt no one We were born to be free

You want in, but you just can't win So you hang in the lights

И снова, как и в зале, Мортиша начала одерживать верх. Ее стиль был непредсказуем, интуитивен. Она выбила Ларису из равновесия серией финтов, заставив ее отступить к старому дубу. Еще одно движение — и острие рапиры Мортиши снова было у горла Ларисы. В ее темных глазах не было триумфа, лишь констатация факта. Она снова победила. Лариса тяжело дышала, ее грудь вздымалась. Лунный свет блестел на ее бледном, вспотевшем лице. Поражение. Снова. Она видела это в спокойном взгляде Мортиши. Видела, как та уже готовится опустить клинок и произнести нечто язвительно-элегантное. И тогда Лариса сделала свой ход. Она не пыталась выбить клинок. Она не пыталась увернуться. Она уронила свою рапиру. Звук упавшего металла заставил Мортишу на долю секунды дрогнуть. И этой секунды хватило. Лариса шагнула вперед, прямо на острие, которое тут же царапнуло ей шею, оставляя тонкую алую линию. Она вцепилась в плечи Мортиши, ее хватка была отчаянной. — Ты победила, — прошептала Лариса, ее горячее дыхание коснулось губ Мортиши. — Ты всегда побеждаешь. А затем она поцеловала ее. Это был не поцелуй. Это был гамбит. Яростный, собственнический, с привкусом крови и поражения. Лариса прикусила губу Мортиши. Это был штурм, нарушение всех правил, отчаянная попытка перевернуть доску, когда партия уже проиграна. Если она не могла победить Мортишу как фехтовальщица, она победит ее как женщина. Она заставит ее почувствовать хоть что-то, кроме холодной уверенности в своем превосходстве. Мортиша замерла, ее клинок безвольно опустился. Разум, привыкший просчитывать сотни комбинаций, опустел. Тело, знавшее лишь язык грации и контроля, пронзила волна шока, а за ней — нечто иное. Темное, горячее, пугающее. Лариса отстранилась, оставляя на губах Мортиши привкус своей крови. Глядя в потемневшие, полные шока глаза Мортиши, она впервые в жизни почувствовала, что триумф может быть таким же горьким, как и поражение. Она не победила в дуэли. Она только что начала войну, о которой Мортиша даже не подозревала. Черные орхидеи

Don't make me sad Don't make me cry Sometimes love is not enough And the road gets tough I don't know why

Воспоминание горело, как медленный яд в венах Мортиши. После той ночи в лесу между ними воцарилась тишина, более оглушительная, чем любой крик. Они избегали друг друга. Мортиша, впервые в жизни сбитая с толку, не могла выбросить из головы ощущение чужих губ на своих, привкус крови, отчаяние в хватке Ларисы. Это был не триумф и не поражение. Это была ничья, в которой проиграли обе. Контроль был утерян, и этот хаос пугал и пьянил одновременно. Она нашла Ларису там, где и должна была — в оранжерее «Невермора». Месте, где красота и смерть переплетались в изящном танце. Лариса стояла спиной к ней, методично срезая лишние листья с куста черных орхидей — редких, ядовитых и пугающе прекрасных. Она была поглощена работой, и эта сосредоточенность казалась Мортише еще одним щитом, еще одной стеной, которую она возвела.

Come take a walk on the wild side Let me kiss you hard in the pouring rain You like your girls insane

Мортиша подошла бесшумно. — Твои методы становятся все более… жалкими, Лариса. Лариса не вздрогнула. Она медленно повернулась, в ее руках были острые садовые ножницы. — А твоя неспособность принять поражение — все более очевидной. — Это не было поражением! — голос Мортиши был резким, как щелчок хлыста. — Это был трюк. Дешевый, отчаянный жест, чтобы отвлечь меня. Лариса усмехнулась, но в ее глазах не было веселья. — Но он сработал. На одну секунду идеальная, невозмутимая Мортиша Фрамп перестала думать. Ты почувствовала. И проиграла. Она шагнула ближе, ее взгляд впился в Мортишу. — Признайся. Ты пришла не для того, чтобы обвинить меня. Ты пришла, потому что не можешь перестать об этом думать. Это было правдой. Унизительной, ядовитой правдой. — Ты упиваешься своим безумием, — прошипела Мортиша, вторгаясь в ее личное пространство, заставляя Ларису отступить к тяжелому столу для пересадки растений. — А ты разве нет? — выдохнула Лариса, ее спина уперлась в край стола. — Разве не ты всегда ищешь что-то дикое, что-то на грани? Разве не в этом вся твоя суть?

Choose your last words This is the last time ‘Cause you and I… We were born to die.

Их лица были в сантиметрах друг от друга. Воздух потрескивал от напряжения. Гнев, обида, непонимание и что-то еще, темное и голодное, смешалось в гремучий коктейль. — Выбирай тщательно свои слова, Лариса, — прошептала Мортиша, ее голос был опасен, как шепот перед казнью. — Это последний раз, когда ты играешь со мной в свои игры. Ссора достигла своего пика. Слова больше не имели значения. Мортиша схватила Ларису за отвороты формы и с силой притянула к себе. Поцелуй, который последовал за этим, был продолжением их дуэли. Это была ярость, наказание, попытка стереть вкус того первого поцелуя в лесу и заменить его своим собственным. Руки Ларисы сначала упирались в плечи Мортиши, пытаясь оттолкнуть, но затем ее пальцы впились в ткань, и она ответила с такой же яростью. Это была битва воль, столкновение двух миров. Ножницы с лязгом упали на пол. Мортиша толкнула Ларису на стол, сбрасывая на пол горшки с землей и инструменты. Мир сузился до этой маленькой, душной оранжереи, пропитанной запахом влажной земли и ядовитых цветов. Их борьба переросла в нечто первобытное. Не было нежности — только острые ногти, оставляющие красные полосы на бледной коже, болезненные укусы, глухие стоны, которые были скорее рычанием, чем вздохами удовольствия. Это не было любовью. Это было жестче. Это была фатальная, обреченная связь двух душ, которые могли найти покой, только пытаясь уничтожить друг друга. Они рвали друг с друга одежду, оставляя синяки и царапины, которые будут завтрашними напоминаниями о пересеченной черте. Это был гнев. Это была страсть. Это была попытка поглотить, понять, подчинить себе ту единственную, кто видела тебя насквозь. Когда все закончилось, они лежали в беспорядке на холодном столе, тяжело дыша. Воздух был густым от запаха их тел, земли и сладковатого яда орхидей. Их одежда была порвана, волосы спутаны, а на коже горели следы их битвы. Тишина. Они не смотрели друг на друга. Лариса медленно села, пытаясь привести себя в порядок. Мортиша лежала неподвижно, глядя на стеклянный потолок оранжереи. Они пересекли финишную черту. Но вместо триумфа была лишь опустошающая ясность. Дорога стала сложнее. И они обе не знали, почему. Знали лишь одно: пути назад больше не было. Они были рождены, чтобы сгореть в этом пламени. Вместе. Пепел и память

You're fallin' hard, I push away, I'm feelin' hot to the touch You say you miss me and I wanna say I miss you so much But somethin' keeps me really quiet, I'm alive, I'm a lush Your love, your love, my love

Флешбэк, вызванный призрачным касанием, продолжал тянуться, как густой опиумный дым. Оранжерея стала пеплом в их памяти, тайным пожарищем, к которому они боялись возвращаться. После той ночи их война стала тихой, но от этого не менее смертоносной. Она велась на языке мимолетных взглядов в коридорах, двусмысленных фраз, брошенных на занятиях, и едва уловимого напряжения, которое возникало каждый раз, когда они оказывались в одной комнате. Они отталкивались друг от друга на публике, но ток между ними был таким сильным, что, казалось, мог зажечь все люстры в «Неверморе». Их перемирия заключались в тени. Первая их добровольная встреча произошла на чердаке, среди забытых реликвий и пыльных саркофагов. Лариса пришла первой, Мортиша последовала за ней, ведомая невысказанным приглашением. Там, в полумраке, среди вещей, у которых было только прошлое, они создали свое настоящее. Их близость была лихорадочной, отчаянной, как у людей, которые знают, что у них есть лишь украденные моменты. Ты толкаешь, я отстраняюсь. Этот танец стал их ритуалом. Борьба за доминирование из оранжереи никуда не делась, она просто сменила форму, стала более медленным, пьянящим ядом. Позже была заброшенная обсерватория. Под холодным, безразличным взглядом звезд они находили странное уединение. Однажды ночью Мортиша застала Ларису у огромного телескопа. Она не смотрела в него, а просто стояла рядом, водя пальцем по пыльной карте созвездий. В этот момент, в свете далеких галактик, Мортиша впервые увидела не соперницу. Она увидела одиночество. Увидела страх Ларисы так и остаться в тени, вечно стремиться к свету, который так далеко, и ее отчаянное желание начертить собственную судьбу на небесном своде. В Ларисе была своя музыка, тихая и трагическая, и Мортиша вдруг поняла, что ей отчаянно хочется ее услышать. Лето после четвертого курса стало их апогеем. Они сбежали. Просто собрали сумки и исчезли, оставив позади стены «Невермора». Для Ларисы, чья жизнь была расписана по минутам во имя будущего успеха, это было немыслимым безрассудством. Но с Мортишей все казалось возможным. Они провели жаркие июльские ночи, танцуя в подпольных клубах Парижа, затерявшись в лабиринте улиц Венеции. Мортиша, с ее врожденным влечением ко всему темному и прекрасному, зажигала мир, как свою собственную сцену. Она была дикой, свободной, и Лариса, попавшая в ее орбиту, впервые в жизни чувствовала себя такой же. Но лето закончилось. И они вернулись. Их комната в Башне Офелии стала их единственным святилищем. Именно там, в их пятый год обучения, связь стала глубже, сложнее. По ночам, когда академия засыпала, Мортиша играла для Ларисы на своем сямисэне — меланхоличные, преследующие мелодии, которые, казалось, обнажали ее душу. Иногда они просто лежали в темноте, и Лариса смотрела на профиль Мортиши, очерченный лунным светом, и ее сердце сжималось от страха и нежности. Она была в тени блистательной Мортиши Фрамп. И даже в эти моменты абсолютной близости, когда между ними не было никого и ничего, ее терзал вопрос. Что останется от их связи, когда очарование молодости исчезнет? Что, если все, что у нее есть, — это ее израненная душа, вечно стремящаяся к тому, чего она не может в полной мере иметь?

Down on the West coast, they got their icons And you've got the music, you've got the music in you, don't you?

А потом появился Гомес Аддамс. Он ворвался в их готический, упорядоченный хаос, как шаровая молния. Он был не тихой мелодией, он был оглушительным, страстным крещендо. На осеннем балу, где все студенты «Невермора» соблюдали чинный ритуал, Гомес был воплощением жизни. Его глаза горели, его смех был заразительным, и он смотрел только на одну женщину. Мортиша наблюдала за ним с балкона, рядом с ней молча стояла Лариса. И она увидела, как ее идеальное, холодное лицо меняется. В глазах Мортиши зажегся огонь — другой, не тот, что вспыхивал в моменты их собственной борьбы. Это был теплый, живой огонь. И тут Гомес увидел ее. Он пробился сквозь толпу, встал под балконом и протянул к ней руки, как будто она была его богиней, его королевой, его единственной религией.

I can see my baby swingin' His Parliament's on fire and his hands are up On the balcony and I'm singin' Ooh, baby, ooh, baby, I'm in love

В тот момент, когда Мортиша улыбнулась ему той улыбкой, которую Лариса никогда не видела — открытой, чистой, лишенной тени и сарказма — Лариса все поняла. Она почувствовала себя лишней. Чужой на этом празднике жизни. Гомес был безумным и страстным, он был похож на саму Мортишу в ее дикости, и Лариса, со своей вечной борьбой и дисциплиной, не могла предложить ничего подобного. Она могла предложить лишь сложность, тень и бесконечную дуэль. Мортиша спустилась к нему, и они закружились в танце. Весь мир перестал для них существовать. И Лариса, стоя на балконе, смотрела на них, и ее сердце разрывалось от горького осознания. Она желала ее, всем своим существом, но их любовь была разрушением, а Гомес предлагал созидание.

I can see my sweet boy swayin' He's crazy y cubano como yo, la-la

Te deseo, cariño, boy, it's you I desire

Воспоминание о его пламенном взгляде оборвало их флешбэк. Резко. Болезненно. Мортиша и призрак Ларисы стояли в оранжерее Аддамсов, тяжело дыша воздухом настоящего. Призрачное касание все еще фантомно горело на коже Мортиши. Десятилетия молчания были сожжены в огне этого общего, мучительного воспоминания, оставив их души обнаженными и беззащитными друг перед другом. Тишину нарушил голос Ларисы. Он был тихим, как шелест пепла, но в нем звучал вес всей ее жизни и смерти. — Почему он? Корень и цветок

Loving you forever, can't be wrong Even though you're not here, won't move on Ahhh, that's how we played it

Оранжерея Аддамсов, настоящее время. Воздух застыл в ожидании. Вопрос, заданный призраком, повис между ними, тяжелый и острый, как надгробный камень. Десятилетия Мортиша прятала ответ на этот вопрос в самом темном уголке своего сердца, даже от самой себя. Но сейчас, глядя в полупрозрачные, полные вековой печали глаза Ларисы, лгать было бессмысленно. Память о ней была мелодией, которая никогда не покидала ее головы, и вот, наконец, эта мелодия обрела форму.

And there's no remedy For memory of faces Like a melody, It won't leave my head

— Потому что я испугалась, — прошептала Мортиша, и это признание стоило ей большего, чем любая проигранная дуэль. — Не его. А нас. Она опустила взгляд на свои бледные руки. — То, что было между нами… это не была просто любовь, Лариса. Это был лесной пожар. Всепоглощающий, яростный, прекрасный в своем разрушении. Мы сгорали в нем. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждая битва — мы поджигали мир вокруг себя, и самих себя в первую очередь. Она подняла глаза, и в ее темных зрачках отражалась призрачная фигура Ларисы. — Я заглянула в наше возможное будущее и увидела пепел. Две королевы на тронах из пепла, правящие выжженным дотла королевством. Мы бы уничтожили друг друга. Слишком много страсти, слишком много гордости, слишком много тьмы, даже для меня. Призрачная фигура Ларисы оставалась неподвижной, но Мортиша видела, как в ее взгляде появляется понимание. — А Гомес… — Мортиша на мгновение прикрыла глаза. — Гомес был солнцем. Его любовь была простой, ясной и безусловной. Он не пытался со мной соревноваться, он хотел, чтобы я сияла. Он видел во мне не соперницу, а богиню. Рядом с ним пожар внутри меня становился теплым очагом. Рядом с тобой он грозил взорваться и поглотить вселенную. Ее голос стал еще тише, превращаясь в исповедь, которую она не произносила никогда, даже для самой себя. — И тогда, в ту ночь после бала, я дала себе обещание. Клятву, высеченную на моей душе. Я поклялась, что твое имя никогда больше не сорвется с моих губ с той любовью, которую ты заслуживала. Я пообещала себе запереть тебя, Лариса. Не в сердце — там ты была бы слишком опасна. А в самом темном, самом холодном склепе моей памяти. Я позволила миру видеть только тепло Гомеса, поклявшись, что никто и никогда не увидит тлеющие угли того пожара, которым были мы. Она сделала шаг к призраку, протягивая руку, но останавливая ее в сантиметре от мерцающей фигуры. — Мой выбор был актом самосохранения. Я сбежала. Это не значит, что я любила тебя меньше. Это значит, что я любила тебя так сильно, что боялась этого до смерти. Никто и никогда не мог сравниться с тобой, Лариса. Никто.

Every time I close my eyes It's like a dark paradise No one compares to you

Теперь все было сказано. Последняя печать была сломана. В глазах призрака что-то дрогнуло. Не слезы — духи не плачут. Но невыразимая боль и… прощение. Десятилетия зависти и обиды, продлившиеся даже за гранью могилы, наконец рассеялись, как утренний туман. Она проиграла не потому, что была хуже, а потому что их любовь была слишком сильной для этого мира. Клятва Мортиши была не предательством, а последним, отчаянным актом защиты. Лариса медленно кивнула. Этого было достаточно. Тишина, что опустилась на оранжерею, была иной. В ней не было напряжения. Только покой и горечь понимания. Призрачная фигура Ларисы стала бледнеть, ее миссия — быть понятой, ее якорь в этом мире — был отпущен. — Я боюсь, ты не будешь ждать меня на той стороне, — вырвалось у Мортиши тихим, сорванным шепотом. Это был страх, с которым она жила всю свою жизнь. Лариса слабо улыбнулась, и на одно мгновение она снова стала той молодой девушкой из их воспоминаний. — Я всегда буду ждать тебя в нашем темном раю, — прошелестел ее голос, и она растворилась в воздухе. Мортиша осталась одна. Она подошла к стойке, где в изящной готической вазе стояла одинокая черная орхидея. Корень их истории. Цветок их обреченной страсти. Она нежно коснулась шелковистого, почти черного лепестка. Лариса Уимс была мертва. Но для Мортиши ничего не закончилось. Ее клятва молчания была нарушена. Склеп ее памяти был распахнут, и теперь она не собиралась закрывать его снова. Она поняла, что с этого дня будет сознательно жить в своем собственном темном раю. Мире, где ее будет вечно преследовать память — острая, живая, неутолимая. Она будет в каждом срезанном бутоне розы, в каждой меланхоличной ноте, сыгранной на сямисэне, в каждой тени, что ложится на землю в лунную ночь. И пусть весь мир видит ее сияющей, как обсидиан, рядом со своим солнцем. Только она будет знать правду. В раю, где нет Ларисы, ей не было места. Поэтому она навсегда останется здесь, на Земле.

There's no release, I see you in my sleep... Telling me I'm fine...