Неудачное свидание

Генри просыпается, но вместо того чтобы просто умыться и пойти по делам, он встаёт перед зеркалом. Волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, а он уже пытается репетировать: — «Привет… эээ… хочешь сходить со мной куда-нибудь?» Он морщится, качает головой. — «Нет-нет, звучит тупо.» Он пробует снова, чуть выпрямляется, поправляет воротник рубашки, будто девушка уже стоит перед ним. — «Добрый вечер. Я подумал… может, тебе будет интересно… поужинать со мной?» Секунда паузы — и он тут же закрывает лицо руками. — «О боже, какой кошмар…» Так проходит почти весь его утренний ритуал: он то садится на кровать и сочиняет варианты приглашения, то снова встаёт и отыгрывает диалог перед зеркалом. После долгих мучений у зеркала он сдаётся. Сидя за столом с чашкой остывшего кофе, он достаёт телефон. Пальцы зависают над экраном — то пишет сообщение, то стирает: > «Привет, может, встретимся вечером?» Стирает. «Хотел бы пригласить тебя на ужин…» Стирает. Он утыкается лбом в ладонь, тихо бурчит: — «Да напиши уже хоть что-то…» И наконец решается: > «Привет! Сегодня вечером у тебя есть время? Я хотел бы пригласить тебя в ресторан.» Он перечитывает раз десять, сердце колотится. И только потом жмёт отправить. Телефон звенит, он чуть не роняет его от испуга. Ответ: > «Да, с удовольствием. Во сколько?» Генри буквально подпрыгивает на месте, потом быстро набирает: > «В семь. Я заеду за тобой.» Весь день после этого он ходит на нервах, проверяет, не помялся ли костюм, выбирает галстук (или вообще без него?), даже репетирует улыбку. Генри с утра уже странный. Он крутится перед зеркалом, нервно поправляет волосы, а потом на работе всё время куда-то уходит в коридор проверить телефон. Даже на обходе пациентов пару раз задумывается, и Форд это замечает. Форд щурится, потом, как бы невзначай, спрашивает: — Ты что, экзамен какой-то сдаёшь? Никогда тебя таким зажатым не видел. Генри спотыкается на ровном месте, краснеет и отмахивается: — Да ну… ничего… просто… устал. Форд прищуривается сильнее: — Устал? Да ты сегодня даже кофе не пил. У тебя либо температура, либо свидание. Генри чуть не поперхнулся. — Что?! С-какое свидание?! Форд ухмыляется, поднимает бровь и шепчет заговорщицки: — Ну-ну… не забудь зубы почистить перед романтическим вечером. Генри шипит сквозь зубы: — Убью… Пациент сидит на кушетке, Генри делает обычный осмотр живота. Но он так в мыслях о свидании, что вместо лёгкой пальпации давит слишком сильно чуть ниже. Пациент дёргается: — Ай! Доктор, вы что! Генри моментально краснеет: — О-ой… простите, я… я не туда… то есть я имел в виду… Пациент косится подозрительно, натягивает халат. Форд стоит рядом, наблюдает с таким каменным лицом, что Генри готов сквозь землю провалиться. Форд, сухо: — Интересный метод диагностики, Генри. Новый подход? Генри бурчит: — Да пошёл ты… Форд кивает пациенту: — Не волнуйтесь, он просто… немного влюблён. Пациент хмыкает, уходит. Генри злится, а Форд ухмыляется так, что весь день потом будет тыкать его локтем. Генри после смены едет на метро. В вагоне он весь напряжённый: то проверяет телефон, то поправляет воротник рубашки, то тренируется в голове фразы вроде «Вы прекрасно выглядите». Люди на него косятся, но он даже не замечает. В ресторане он приходит раньше времени и занимает столик у окна. Пока ждёт, то раскладывает приборы, двигает тарелку ровно по центру, складывает салфетку треугольником, потом обратно квадратом. Несколько раз встаёт и садится ― не может найти удобное положение. Официант спрашивает: — Вам что-нибудь заказать, пока ждёте? Генри краснеет и бурчит: — Н-нет… я жду… И снова проверяет телефон, считая минуты. Кажется, сердце у него бьётся громче, чем шум в зале. Генри сидит, уже почти съел взглядом меню, нервничает. И тут в дверях появляется она ― в лёгком платье, волосы будто колышутся сами собой, как от ветра. В зале сразу несколько человек оборачиваются, а Генри аж заикается, вставая, чтобы её встретить. Она мягко улыбается, садится напротив. — Ты… правда пригласил меня в этот мир, ― говорит она тихо, оглядывая ресторан с лёгким любопытством. ― У вас всё так по-другому. Генри мнётся, неловко поправляет галстук. — Ну… э-э… да. Я подумал… будет здорово… просто… поужинать. Она склонила голову, внимательно на него посмотрела ― и Генри понял, что все его репетиции перед зеркалом к чёрту: всё вылетело. Мавуика берёт в руки бокал воды, смотрит в него и вдруг шепчет: — Приветик,как дела? Генри вежливо кивнул. Она спокойно ест салат : — У меня сегодня был такой сложный день понимаешь ли Муалани опять сломала дверь Ситлали приглашая ее к себе! Генри моргает, думает:Класс..... Мавуика подаётся вперёд, заглядывает ему прямо в глаза. Генри решает снова вернуться к безопасной теме: — Ну ладно… а какой у тебя любимый фильм? Мавуика спокойно улыбается, отпивает глоток лимонада и отвечает так буднично, будто говорит про «Титаник»: — «Человеческая многоножка».(Мною не было найдено более странного фильма) Генри замирает с вилкой в воздухе. — …что? — Ну, — она наклоняется вперёд, серьёзно, — это ведь гениальная история о том, как люди становятся ближе друг к другу. Настоящая метафора единства. Генри чуть не поперхнулся. В голове у него паника: Она что, издевается?! Это ведь самый мерзкий фильм на свете! Но она говорит спокойно, как будто обсуждает классику кино, и даже добавляет: — Вторая часть хуже, там слишком много крови. Первая — изящнее. Генри нервно кивает, пряча глаза в тарелку: — Угу… «изящнее»… классика жанра, ага… Генри сидит за столиком, вспоминает, как несколько лет назад Форд притащил его «на ржаку» смотреть Человеческую многоножку. Тогда Генри едва не вывернуло, он потом три дня хлеб не мог есть. А сейчас девушка напротив, абсолютно серьёзная, с блестящими глазами говорит, что это её любимый фильм… Чёрт. Она маньячка. Всё, конец. Сейчас она предложит повторить сюжет, и я окажусь пришитым к чьей-то заднице. Господи, зачем я пригласил её в ресторан?! Он нервно отодвигается назад, чуть не роняя стул. — Эм… кл-лассный выбор, — выдавливает он. — Ха-ха… метафора… ага… Мавуика спокойно ковыряет салат и будто не замечает его ужаса. — Знаешь, Генри, в каждом из нас есть что-то от этой истории. Люди всегда связаны. Просто не все это понимают. Генри в голове: Она ТАК СПОКОЙНО об этом говорит… Это её план! Она меня точно убьёт! Генри сидел, держа вилку так, словно она могла вот-вот превратиться в средство спасения. Мавуика спокойно жевала и говорила о «символизме единства», а у него в голове эквалайзер тревоги на максимум: сцены из «человеческой многоножки», запах аммиака, Форд, смеющийся в темноте кинотеатра — всё это слипалось в одну пугающую картину. Он мысленно пробежался по планам жизни — дом, семья, дети — и вдруг почувствовал странное облегчение: нет, дети ему не нужны. Не сейчас, не с этой женщиной, и, если честно, может вообще не нужны. Хочется другого: не проектов и наследия, а элементарного — остаться живым. Оставаться бодрым, платить по счетам, иногда есть пасту без ночных кошмаров. «Я не хочу потомкам передавать эту историю», — подумал он и почти вслух пробормотал: — Знаешь, я всегда думал, что буду хорошим отцом… но сейчас мне кажется, что сначала неплохо бы просто вернуться домой целым. Мавуика подняла глаза, не моргнув: — Выживанием тоже можно любить, — ответила она тихо, без тени шутки. Генри заставил себя улыбнуться — ту слабую, человеческую улыбку, что больше про облегчение, чем про радость. В глубине души он уже решил: пока не выяснит, кто она на самом деле, детей у него не будет. Пока он собирает свои нервы, а не чью-то биографию. И даже если это всего лишь первая мысль из паники — сейчас она была честнее всех его прошлых планов. Мавуика откинулась на спинку стула, положила вилку и почти мечтательно сказала: — Знаешь, самое красивое в «Многоножке» — это первый момент, когда они понимают, что теперь навсегда вместе. Ни одиночества, ни предательства. Только единое дыхание. Генри застыл, у него дрожали пальцы. Единое дыхание?! Господи, я не хочу дышать единым ничем! Я хочу дышать своим носом, в своей квартире, один! Он судорожно начал искать глазами официанта. «Только бы он подошёл, только бы подошёл, пожалуйста!» — мысленно молился он. И когда тот прошёл мимо, Генри чуть ли не вскочил с места: — Простите! Простите! Можно ещё воды? Пожалуйста, три стакана! Нет, пять! Официант удивлённо замер, глядя на полупустой графин. — Эм… конечно, сэр. Мавуика улыбнулась, будто ничего странного не происходит: — Ты такой заботливый. Думаешь и о моём жаждущем сердце. Генри сглотнул. Нет. Я думаю о том, как свалить отсюда живым. Он смотрел, как Мавуика спокойно рассказывает про «единство тел», и каждая её фраза отдавалась в голове, как стук гвоздей в крышку гроба. Генри чувствовал: если он останется ещё минуту, то либо сойдёт с ума, либо окажется пришитым к чему-то неприятному. Он резко поднялся, заставив стул громко заскрипеть. — Извини… мне… срочно надо позвонить! — пробормотал он, стараясь улыбнуться, но получилось скорее нервное оскаливание. Мавуика подняла на него взгляд, удивлённый, но спокойный. — Конечно. Я подожду. Нет, ты не подождёшь. Я не вернусь, — пронеслось в голове. Генри быстрым шагом вышел из ресторана, стараясь не бежать, хотя сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон. На улице он глубоко вдохнул воздух и впервые за вечер почувствовал вкус свободы. — Всё, — пробормотал он себе. — Никаких больше свиданий с девчонками, которые любят «Многоножку». Пусть я останусь один, зато живой. Генри пришёл домой поздно вечером. Рубашка была мятая, в кармане смятая салфетка из ресторана. Он бросил телефон на тумбочку, даже не глядя, и просто рухнул на кровать. В комнате было темно и тихо. Он закрыл лицо ладонями — и впервые за долгое время позволил себе. Горло сжало, дыхание сбилось, и из него рванулись короткие, сдержанные рыдания. Он не хотел думать о ней, не хотел вспоминать, как спокойно и красиво она говорила о том фильме. Но голос застрял в голове. «Единое дыхание… навсегда вместе…» Генри зажмурился, но от этого образы только ярче вспыхнули. Его скрутило от страха и отвращения — и от того, что он оказался таким уязвимым. Он сжал кулаки, глухо сказал в пустоту: — Никаких свиданий. Больше никогда… И лежал, пока не устал плакать, оставшись в тишине со своими мыслями.