Nexus

— Подожди, подожди, — угорает Чимин, поправляя вьющуюся светлую челку и следом — очки на переносице, защищающие от обезумевшего солнца, по ощущениям жара собирающегося их всех в ближайшее время испепелить. — То есть ты встретил своего Бога, на которого дрочил почти четыреста лет… Тэхен чуть морщится от душка жареных каштанов, когда они проходят мимо небольшого передвижного лотка, и торопится перебить: — Ничего такого я не делал! В нем никогда не было плотского интереса к Богу. Он преклонялся, как те самые дрессированные мыши, которых кормят после короткой световой вспышки — как перед чудом. Он готов был пасть ниц перед чем-то высшей силы, но абсолютно точно эфемерным. Он грезил о еще одной встрече, ведь собственными глазами видел человеческий силуэт в лучах, но, если честно, никогда не закладывал в нее диалогических смыслов. Кто он такой, в конце концов, чтобы с Богом лично разговаривать? — Ты становишься маниакальным, когда тискаешь эту свою банку, — хихикает Чимин, вытаскивая из высветленных прядей багровый лист, сорвавшийся с одного из каштанов в том парке, по которому они не спеша прогуливаются, коротая выходной. — Земельный фетишист. Тэхен обязательно осадил бы брата за низкие слова, извращающие все его глубокие многовековые чувства, если бы нашел на это ресурс. Но пока им руководит лишь странная апатия — в нем борются неверие, тихое счастье и растерянность, а он никак не может разобраться, какую эмоцию нужно заюзать на полную. Оттого его мысли и дрейфуют разрозненно, не собираясь во что-то конкретно обозначенное, а взгляд то и дело застывает на пустоте перед носом, из-за чего он сегодня уже несколько раз неосмотрительно врезался в прохожих. Странным поведением он и вызвал вопросы у Чимина, на кои пришлось честно ответить, пусть все внутри против бастовало, будто выдать разговор с Богом — все сущее предать. Заодно Тэхен поинтересовался «эффектом запаха», но тот на вчерашней тусовке прошел мимо Чимина почему-то, затерявшись среди других ярких ароматов. — Так я не понял… — продолжает Чимин, не снижая градуса иронии в тоне. — Ты встретил того, по кому сохнешь с середины семнадцатого века, и… — он делает эффектную паузу, — разочаровался? Тэхен стопорится на месте и отшатывается, когда позади женский голос ойкает. Мимо проходит, хихикая, молодая девчонка, едва в него не врезавшаяся, но он ее не видит, лишь во все глаза смотрит на Чимина; тому из-за черных солнечных очков не различить его расширенные веки, но вряд ли он не считывает удивления в позе. — Кто сказал, что я разочарован? — спрашивает Тэхен непонимающе, хватаясь за крестик, болтающийся меж разведенной ткани черно-бордовой рубашки, расстегнутой на три пуговицы. — Так по тебе видно, — тоже остановившийся Чимин сует ладони в светло-голубые джинсы и перекатывается с пятки на носок, поскрипывая подошвами красных конверсов, растирающих опавшую листву в пыль. — Ты не орешь от счастья, а в трауре ходишь с самого утра. Еще и вчера свалил незаметно, даже не предупредил, — обиженно говорит он. — И не рассказал о нем, пока я тебе пытками не пригрозил. Тэхен морщит нос. Чимин ему не просто пригрозил, он ходил и напевал гимн Испании, пока они в город собирались, а между делами вроде «прикупить шмоток» и «дождаться кровососа с живого обеда в Центре» и вовсе обратился к тяжелой артиллерии — детские криповые песни в его исполнении мимо нот можно использовать оружием массового поражения. Буквально. Если вручить Чимину микрофон и дать ему волю на разные «мелодичные» непотребства, все человечество сгинет от потери хлынувшей из ушей крови. — Я не разочарован, — покачивая головой, Тэхен возобновляет медленный шаг. Он прячет большой палец в карман черных джинсов, второй рукой прочесывая укладку с влажным эффектом и недовольно цыкая на начавшие пробиваться пушком пряди из-за наглого ветерка. Дождавшись, пока Чимин с ним поравняется, плечом задевая плечо, Тэхен продолжает: — Просто… — он щелкает пальцами, стараясь подобрать верную формулировку, поворачивается лицом к внемлющему парню и уточняет неуверенно: — Этот мальчишка слишком земной, понимаешь? Чимин открывает было рот, чтобы дать «очень важный» комментарий, но к ним приближается стайка смеющихся первокурсниц, и он замолкает. Однако вполне успешно играется в человека, приспустив очки и пристально проследив за стройными ногами, едва прикрытыми короткими юбками. Тэхен глаза закатывает и, в отличие от брата, шаг не снижает. У него есть дела поважнее, чем поднимать самооценку малолеткам, еще громче захохотавшим за его спиной. Охреневать от жизни, например. — Не такой могущественный, как ты мечтал? — спрашивает Чимин, когда его все же догоняет; он говорит тише, потому что они как раз достигают детской площадки, где вдоль аллеи куча скамей с любопытными мамашками. — О нет, он точно чрезвычайно силен, — без единого сомнения заявляет Тэхен, переходя на громкость, близкую к шепоту. Он слегка царапает ногтями ожог на горле, опять ощущая, как под кожей расходится слабыми волнами тепло. У него нет ни единого сомнения в том, что «тема их демагогии» даст фору любому страшному существу планеты: тот, кто может одним присутствием греть кровь вампира, у которого по венам течет жидкий лед, явно не проходной монстр с элементарными скиллами. И то, как странный тип сначала отвлек от себя внимание толпы, а после вовсе растворился в воздухе и остался никем не замечен… Вопросы могущества не встают. Заботят куда более обывательские: — Просто… — Тэхен опять прищелкивает пальцами, издавая четкий звук, заглушающий шелест листвы под их ногами. — Я считал, что эта сущность должна быть очень древней и мудрой. А он… совсем на такого не смахивает. Тэхен косится на идущего рядом парня и губы поджимает. — У тебя взгляд побитой собаки, — констатирует Чимин, когда их взоры пересекаются. — Уверен, что не разочарован? — спрашивает он, иронично вскинув светлую бровь и одернув воротник синей рубашки в крупную клетку. Покачивая головой, Тэхен бормочет едва слышно: — Я всего лишь понятия не имею, что с этой информацией делать. А еще — как дальше жить. Ведь после того, как по носоглотке пронесся лакомый аромат, Тэхен думать ни о чем другом не может. Ему даже любимая четвертая отрицательная на завтрак показалась отвратительной — с четкими землистыми оттенками во вкусе и чуть кисловатым запахом, который мог бы намекнуть на застарелость «блюда», но кровь выкачали из вены человека буквально позавчера. Вот настолько все плохо. — О, вау! — вскрикивает неожиданно Чимин, вынуждая задумавшегося брата крупно вздрогнуть. Он бросается к высаженным вдоль аллеи кустам, пугая притаившихся на скамейке стариков, и с головой лезет в расписанную яркими красками листву, продолжая бубнить что-то неразборчивое, но очень восторженное. Тэхен пересекается взорами с ошарашенной бабулей и, кисло улыбнувшись, пожимает плечами, мол: «что взять с ребенка?». Та ему отвечает куда более живой эмоцией, щуря и без того окруженные глубокими морщинами глаза. — Смотри! — вернувшись на аллею, Чимин сует под нос Тэхену воняющую влажной почвой ладонь, где поверх линий жизни, судьбы и чего-то еще, в чем только хироманты разбираются, приютился небольшой черный камушек, весь изрезанный красными прожилками породы. Скептически оценив «ценную» находку, Тэхен смотрит брату в лицо и бровь изгибает. — Я, говоришь, земельный фетишист? — интересуется он со смешком, получая ответом обиженно надутые губы. — Ничего ты не понимаешь, — отмахивается Чимин и прячет «драгоценность» в карман светлых джинсов, чтобы в общаге после определить к сотне других, которые уже три столетия маниакально таскает со всех концов света, чтобы по вечерам над цветной коллекцией чахнуть. Так и сидят два придурка: один в лучах заката камушки перебирает и любовно тискает, второй восторженно пялится на банку с землей, предаваясь воспоминаниям. — Куда мне до твоего гения, — бледно улыбаясь, говорит Тэхен, вновь медленно шагая вперед. — Не думаешь, что тот парень совсем не твой Бог? — возвращается к прошлой теме Чимин, все еще звуча немного оскорбленно. Тэхену тоже хотелось бы это предположить и поверить, ведь оказалось, что просто почитать Бога гораздо проще, чем знать, как тот выглядит в материальном воплощении. Но есть маленький нюанс: — Я и при смерти узнаю его запах, — бормочет Тэхен так тихо, что низковатый звук тонет в шелесте листвы из-за поднявшегося ветерка. А через секунду оба парня застывают, потому что… сладкий запах врывается в легкие вместе с принесенными воздухом прелыми ароматами осени. Они медленно поворачиваются друг к другу, и Чимин выглядит ровно так, как, наверное, и сам Тэхен — будто вот-вот зальет всю аллею выступившей вместе с ядом слюной. Клыки режут десны, Тэхен прижимает костяшку согнутого указательного пальца ко рту, чтобы скрыть от прохожих деформацию. — Такой? — шепчет Чимин, из-за чего мелькают заостренные белые резцы, и он сразу же захлопывается, делая вид, что очень хочет почесать арку Купидона. А сам глубоко дышит и гулко сглатывает, явно утратив часть контроля. Тэхен не может сказать точно, вчерашний ли аромат чует, потому что… то, что щекочет обоняние сейчас, куда сильнее напоминает семнадцатый век, нежели странного юнца с тусовки. В запахе нет и толики посторонней горечи, его будто в банку законсервировали на столетия, а потом открыли и прямо под нос сунули. И… в нем абсолютно точно нет того, что десяток часов назад все его вампирское существо по ощущениям в фарш перемололо. Тэхен сглатывает слюну, точно как в прошлый вечер чувствуя безмерный голод, но не теряя себя настолько, чтобы бездумно броситься на жертву. Его тело, кажется, теплеет, но не горит, словно его искупали в кипятке. Да и в паху все привычно спокойно, пока он заполняет приторной сладостью легкие. — Похоже, — неуверенно заявляет Тэхен вопреки сомнению. И уже открывает было рот, чтобы все же обратить внимание Чимина на диссонанс, однако с его языка и слова не срывается, когда в божественное вмешивается смрад Смерти — так резко, что впору задуматься о галлюцинации. Это не обычный душок мертвеца, который Тэхен чуял неоднократно, ведь провел на поле боя не один год в прошлом. Нет вони разложения, но в какофонию оттенков вмешивается вяжущий привкус, будто хорошее вино внезапно скисло, и тонкие ноты парафина и ладана — совсем неуместные среди других. И самый слабый — его и Чимин, и Тэхен распознают пусть и с запозданием, но все же безошибочно. Они переглядываются и одновременно бросаются с места, ведь так несет только от погибших вампиров. Сначала они просто идут быстрым шагом, чтобы не привлекать внимание прохожих, но стоит им свернуть на одну из вытоптанных тропок и затеряться среди свисающих с каштанов плотным покрывалом лиан, оба бегут, вычисляя местоположение трупа подобно дрессированным гончим псам. Добравшись до небольшой поляны в самой густой части парка и завидев тело на подушке из опавшей, чуть прелой листвы, оба застывают так резко, будто кто-то, наблюдающий за сценой через страницы книги, внезапно ту захлопнул, прервав движение сюжета. Тэхен не может пошевелиться, он лишь смотрит на мертвого Маркуса и дышит сладко-кислым зловонием, проносящимся флешбэками о начале восемнадцатого века в памяти. Чимин рядом с ним громко всхлипывает и зажимает рот руками, тоже явно уловив параллели. На негнущихся ногах Тэхен подходит к Маркусу, с каждым шагом сильнее убеждаясь в том, что не ошибается — точно так выглядела его вампирская мать, когда ее душа покинула бренный мир. Разве что вместе с ароматом Смерти над ней не витал флер божественного — успел выветриться и затеряться в более ярком зловонии разложения, видимо, ведь труп Амалии нашли спустя пару недель после ее кончины, потому что эта древняя женщина очень любила долгое уединение и ее не сразу бросились близкие искать. Тэхен задирает солнечные очки на голову, опускается на корточки перед Маркусом, и ему стоит огромных усилий не отпрянуть, ведь запах сгущается, липнет к горлу. Ему все так же адски хочется есть, приторность, которую безумно мечтается пролить щедрым ручьем по глотке, присутствует. Но посторонняя взвесь в аромате бьет по инстинктам самосохранения, заставляет их дрожать в панике. Отправляет четкий сигнал в мозг: «Осторожно! Смертельная опасность!». Тэхен закусывает щеку изнутри, изучая тело. И так обычно бледный парень кажется на контрасте с яркой осенней листвой посеревшим, ближе оттенком к землистому, а все лицо изрезано черными венами, просвечивающими сквозь кожу. Почему-то лишенные линз глаза почившего широко распахнуты, его застывшие зрачки полностью пожрали темно-алую радужку, в них буквально читается аномальное блаженство. Под гнетом догадки Тэхен подается вперед и под возмущенное «Эй!» присевшего рядом Чимина приподнимает верхнюю губу погибшего. Как он и подумал, учуяв запах. Клыки Маркуса удлинившиеся, с тонким острым концом, призванным вспарывать глотки, а все зубы покрыты кровью — такой же черной, которая лишь вчерашним вечером стекала в бокал под пристальным взглядом вязнувшего в жажде Тэхена. В мыслях четко всплывает воспоминание о тихом, гипнотическом тембре и сказанном: Тебя создали так, чтобы я мог стать твоим последним ужином. — Что за хрень? — шепчет Чимин, тоже рассматривая странное. — Ни разу ничего подобного не видел. — Видел, — напоминает Тэхен, ведь тело их матери они нашли вместе. Сбоку раздается горестный хмык. Тэхен изворачивается, чтобы достать телефон из переднего кармана джинсов, и цыкает, рассматривая крупные мурашки и вздыбившиеся волоски на собственных предплечьях. Он показывает их брату, Чимин отвечает тем же, приподняв широкий рукав рубашки. Они обеспокоенно переглядываются. — Хочется сбежать? — уточняет реакции Тэхен. — И жрать, — конкретизирует Чимин. — Вчера было так же? — Вчера бежать не хотелось, — коротко и по фактам говорит Тэхен, опуская подробности о том, что вместо инстинкта самосохранения бесновался совсем иной — призывающий сутками по-животному сношаться. Разблокировав экран телефона, Тэхен ищет в списке контактов главу испанского клана вампиров, которой, по всем правилам, должен немедленно доложить о происшествии, чтобы она подключила своих из специальных служб и те смогли скрыть труп от обычных людей. Пока слушает длинные гудки, он осматривается по сторонам, бродит взглядом меж стволами деревьев в поиске подсказок. И когда находит, задерживает дыхание, потому что прямо на него смотрят блестящие золотом радужки, тонущие в дыме сигареты, которую смолит его Бог в двадцати шагах от трупа, затерявшись в паутине лиан. Тэхен косится на Чимина, но тот слишком уж увлечен Маркусом, чтобы что-то заметить. Он возвращает внимание странному парню и старается максимально бесшумно вдохнуть. Ровно в тот момент, когда понимает, что за смрадом трупа и слабым флером табачного дыма не чует запаха наблюдателя, он слышит в трубке мелодичный женский голос: — Мой любимый мальчик на проводе, — воркует Каталина — нынешняя глава испанского клана и по совместительству шестивековая вампирша. — Рада слышать спустя пять лет, Тэхен, — звучит от нее укором, ведь он и правда давненько от кровососущего общества отстранился, предпочтя одиночество, пока Чимин не вернул его «в люди». — Маркус мертв, — без прелюдий и приветствий выдыхает Тэхен в телефонную трубку, а сам не отрывается от парня за деревьями, сверля его облик пристальным взглядом. Он уверен — его слова наблюдателю прекрасно слышны. — Убит точно так, как была Амалия. — Пришлю людей через пятнадцать минут, скинь координаты, — частит Каталина, но испуг в ее тоне проходит мимо внимания Тэхена — все его существо сконцентрировано на существе неподалеку. — Сделай все, чтобы никто не увидел труп, — заявляет глава клана и настаивает, прежде чем отключиться: — Никто, Тэхен. А Тэхен так и слушает короткие гудки, пока связь не прерывается, и даже тогда телефон от уха не убирает. Он смотрит и смотрит, варится живьем в котле мыслей о том, что его Бог, похоже, убил не только Маркуса, но и его мать два века назад. Он тонет в вязкой ярости, которая разжигает желание выпить ублюдка до дна, даже если ему самому это грозит быстрой смертью, судя по тому, что случилось с Маркусом. И еще сильнее Тэхен захлебывается в преданности всему сущему — ту корежит, подобно стальному листу под лучом газовой горелки. В нем смешивается столько разных темных эмоций, что, если его кровь почернеет, как в венах на лице распластанного на листве вампира, он не удивится. Парень бросает окурок под ноги, втирает его в почву массивной подошвой и, кинув на Тэхена последний — долгий — взгляд, испаряется. В горьких причитаниях Чимина тает тихий шелест сухой травы.

* * *

Тэхен возвращается в общежитие таким вымотанным, что впервые за триста лет чует свою настоящую суть — он давно живой труп, функционирующий только благодаря какой-то вампирской магии. Его бесконечно утомило долгое ожидание людей клана, забравших труп Маркуса, а потом затянувшийся разговор с прибывшей лично Каталиной, оказавшейся на удачу в Мадриде. Тэхен закатил почти что истерику, пытаясь добиться от женщины правды о нынешнем убийстве и убийстве давнем, однако его «порадовали» лишь грубым одергиванием и словами о том, что для своего весьма низкого положения он слишком оборзел. После Каталина, сжалившись, все же одарила его скупыми объятиями и обтекаемым: «Прости, но я не могу сказать. Это та тайна, за нарушение которой грозит смертная казнь». Впрочем, это разожгло в нем лишь еще больше глухой ярости. И у него возникла куча новых вопросов, ведь про наказание через прерывание «жизни», оказывается существующее в их среде, он понятия до сего дня никакого не имел. Сбросив рубашку прямо на пол, Тэхен валится на узкую кровать и смотрит в потолок, поглощенный страшными мыслями. Рядом с ним осторожно присаживается Чимин — на самый краешек постели — и слегка поглаживает по колену, прежде чем тихо спросить: — Хочешь поговорить? — Нет, — отрезает Тэхен малость грубо, но вряд ли его за всплеск эмоций хоть кто-то осудит. У него за сутки вся жизнь с ног на голову перевернулась. — Тэхен… — Не сейчас, Чимин, — придав тону стали, требует он. Чимин замолкает, еще недолго сидит рядом, но, когда Тэхен демонстративно отворачивается к стене, все же поднимается, чтобы безмолвно уйти к себе. Он быстро раздевается, отлучается в ванную на пару минут и тушит свет, прячась от сегодняшних ужасов под шелестящим теплом одеяла. Тэхен же пялится на глуповатый рисунок обоев, до крови прикусывая нижнюю губу и сжимая в тисках кулака рубиновый крестик, который впервые на его памяти ощущается шипастой петлей — звенья натянутой цепи врезаются в кожу так сильно, что обязательно оставили бы глубокие влажные царапины, будь он человеком. Тэхен понятия не имеет, как дальше существовать в свете открывшихся фактов. Его Бог три с половиной века был для него началом и концом. Точкой отсчета и сущим. Без малого всем. Он спас Тэхену жизнь и дал ему многовековую цель. Он привнес настоящий смысл. Но Амалия… Из всех двадцати семи «сыновей» древней вампирши именно Тэхен был больше всех к ней привязан по целому ряду причин, и в первую очередь из-за того, что однажды она его приняла и обратила. В середине семнадцатого века ему, вернувшемуся к религии после короткого периода еретичности, претила сама идея детей ночи, ведь по всем стереотипам кровососы берут свое начало из стези Сатаны. Однако когда он об их существовании все же узнал, не побрезговал напроситься в их ряды. Тэхен нашел Амалию, следуя по хлебным крошкам слухов: тогда до него доползла весть о существе, которое излечило несколько человек от серьезных болезней. Уже позже он узнал о том, что дело не в лекарстве, а в обращении, но бросился в нужный город он тогда потому, что делал это постоянно — следовал за легендами в поисках своего Бога. Амалия оказалась никаким не божественным началом, но все же явлением сильным и довольно мягким — для пяти веков существования она осталась на редкость человечной. Она не прикончила Тэхена, когда он ее, опираясь на упорство и удачу, вычислил. Амалия его выслушала и не подняла на смех. Она прониклась его преданностью и предложила вечную жизнь, чтобы было больше времени на ставшие идеей-фикс поиски. Амалия поддерживала его и после, пусть, наверное, всегда понимала, какому бесполезному делу он отдавал годы и десятилетия. Тэхен очень тяжело перенес ее кончину. Ему ни разу в жизни не становилось столь больно, даже с биологическими родителями он простился куда легче. Амалия же дала ему то, в чем он сильнее всего нуждался в тот период, чтобы обрести твердую почву под ногами. Она много лет была его единственной опорой. А его Бог, видимо, эту потрясающую женщину убил. Следующие несколько дней Тэхен плохо спит. Плохо ест. Достает Каталину звонками, за что быстро улетает в черный список с предупреждением: «Отвали, иначе придется привлечь совет», которое синонимично огромной куче серьезных проблем вроде десятилетия заключения в карцере с соблюдением жесткой диеты или типа того. Он тонет в себе и бесконечном перечне важных вопросов, провоцирует на беспокойство Чимина и отказывается изливать душу. Тэхен проживает кризис сродни тому, который накрыл его тогда, когда в кожу въелся чумной бубон, и вообще не понимает, как из амебного состояния выбираться. Его существование с каждыми новыми сутками напоминает ему попытку сладить со сложным струнным музыкальным инструментом, когда в арсенале способностей лишь переломанные пальцы и полное отсутствие слуха. Потому через неделю, когда надеется рассеять уныние в прогулке по Гран-Виа и чует сладкий аромат, отправляющий сигналы в желудок и пах, Тэхен не тратит драгоценные минуты на важные думы и рефлексию. Если Каталина не дает ему ответов, он просто выбьет их из другого участника событий. Тэхен застывает посреди улицы, мешая прохожим наслаждаться красивыми видами, и выискивает в толпе того самого парня — сломавшего его привычную жизнь. Он шарахается в тень ближайшего здания, стоит заприметить знакомый силуэт у летней открытой кофейни, и глотает слюну вместе с ядом, наблюдая, как татуированный тип смеется, флиртуя с молоденькой бариста, пока та, смущаясь и то и дело «тиская» рыжие кудряшки, намешивает ему сливки, молоко, кофе и целую кучу разных сиропов, от одного взгляда на которые какой-нибудь диабетик может смело откинуться. Тэхен дожидается, когда причина всех его бед пойдет вдоль аллеи, попивая из большого картонного стакана, и осторожно направляется за ним, держась приличного расстояния. Они идут так достаточно долго для того, чтобы привлекательный силуэт досконально изучить: в этот раз черные волосы парня подвязаны красной лентой в чуть лохматый пучок, отчего символы на шее удается рассмотреть лучше и точно убедиться, что в надписях есть какой-то смысл; на улице довольно жарко, вместо рубашки на нем просторная майка, обнажающая руки целиком, так что Тэхен видит, что плечи сзади изрисованы странными витиеватыми линиями, уходящими под ткань на спину. А еще удается отследить влияние типа на людей: те его будто совсем не замечают, даже сталкиваясь с ним в толпе, но, если парень удостаивает кого-то прямым взглядом, он человека будто гипнотизирует — «жертвы» застывают и, обернувшись, долго пялятся вслед. Одной такой подвисшей девчонке Тэхен пристально смотрит в лицо, отставая от «мишени», но улавливает в чертах лишь полную отупелость. Будто и правда в транс ввели, перед глазами чем-то вроде маятника покачав. Они не доходят до конца центральной аллеи метров триста, и черноволосый парень сворачивает в проулок так резко, что Тэхен ненадолго теряет его из вида, с запозданием вычисляя смену маршрута лишь по запаху, тянущему за собой вампира так прочно, будто хороший кожаный поводок. Догоняет «цель» он только тогда, когда звуки толпы остаются далеко позади, позволяя подслушать чужой телефонный разговор: — Кончай заливать, — бубнит парень, и мерещится в металлических нотках слабая враждебность. — Ему со времен братской резни дела нет до того, где вы с твоей психованной подружкой шляе… Он не успевает договорить — его настигают и резко дергают за плечо, заставляя развернуться. Тэхен сам от себя не ждет такой прыти, но настолько вымотан бесконечными страшными мыслями, ими же взбешен и растерян, что забывает удивиться тому, как удачно толкает парня к стене и выносит его лопатками часть кладки; хруст мелких камней о мостовую заглушают треск упавшего телефона и смачный хлюп, когда остатки кофе выплескиваются им обоим под ноги из открывшегося картонного стакана. Стойкие ароматы карамели и острого чили не перебивают приторный — от горячего тела. Тэхен хватает парня за грудки, приближается лицом к чужому — ни капли не удивленному — и задерживает дыхание, потому что концентрация запаха становится просто аномальной. — Тысяча восемьсот двадцать шестой год, — шипит он, щурясь. — Это был ты?! В узкий проулок, напоминающий лабиринт из каменных стен, солнечный свет проникает с трудом, но отследить рябь ошеломления в точеных чертах странного парня все равно удается. Но это лишь секунда, прежде чем тот с собой справляется и со смешком выдает: — Мне девятнадцать, чувак, — говорит он иронично, вскидывая левую бровь с черным пирсингом, на котором шарики креплений заменены пиками, напоминающими маленькие рожки. — В девятнадцатом веке еще даже моей прабабки в планах не было, не то что меня. Он собственным словам экспрессивно кивает, отчего пучок лохматится. Лента кровавых оттенков распускается, концами касаясь татуированного плеча. — Тебе, может, номерок психиатра подкинуть? — интересуется он с фальшивым участием и губы поджимает на секунду, прежде чем саркастично заявить: — С такими претензиями недалеко и Наполеоном себя возомнить. — Ты убил Маркуса, — стоит на своем Тэхен, и на секунду чужим репликам не веря. Он готов собственную жизнь на кон поставить, рассуждая о древности существа в его руках. — Я даже не знаю, кто такой этот твой Марку… — Тысяча восемьсот двадцать шестой год, — повторяет Тэхен, прерывая клоунаду парня рывком, которым снова ударяет его о стену; тому хоть бы хны, лишь лыбиться продолжает, игнорируя путающиеся в распавшихся прядях мелкие осколки камня. — Хрупкая блондинка в Каталонии… — Меня не интересуют блондинки, — парень тон понижает до терпко-хриплого. Он изворачивается так, что ткань его майки выскальзывает их чужих пальцев, и холодные костяшки вампира проезжаются под его ключицей. Тэхен зубы сцепляет от новой волны жара, ударившей в низ живота; ладони прошибает будто бы электрическим током в месте контакта кожа к коже. На лице дерзкого парня улыбка становится ярче, ведь чужие реакции мимо него не проходят. — А вот ты в моем вкусе… — тянет все еще безымянный «пленник» многозначительно и вперед подается, без усилий давая понять, что лишь позволяет себя швырять и удерживать. — Но в моей среде принято хотя бы кофейку попить, прежде чем по углам лапать. — Она умерла, отравившись твоей кровью, — голос Тэхена дребезжит истерически, его окончательно доканывают странности, влившиеся в его существование вместе с любимым ароматом, который заставляет содержимое стылых жил кипеть. Но он все равно продолжает, пусть на следующих словах и звучит совсем уж охрипши: — Ты ее убил. — Да никого я не… — Это был ты! — вскрикивает Тэхен и случайно вспарывает кожу незнакомца заострившимися когтями, отросшими без желания, на голом инстинкте. Он осекается, смотрит напуганно в черные глаза, где по краям радужки расползаются всполохи золота — похожие на крохотные молнии, только теплее оттенком. Тэхен все еще пытается дышать поверхностно, но стоит обоняния коснуться аромата свежей крови, и он шумно тянет воздух носом, раздирая прорезавшимися клыками язык. Они оба одновременно взоры переводят ниже, где на светлой коже выступает крупная капля черного густого «десерта». Парень хмыкает, и Тэхен нутром чует, что совершил самую худшую ошибку за все неполные четыре века своего существования. Он успевает взметнуть взгляд, прежде чем слышит: — Ну… — тянет многозначительно парень и снова улыбается, вот только нет в этом оскале ничего от прежней веселости, там яд один концентрированный остается. — Я пытался с тобой по-хорошему, клыкастый. Его лицо преображается вмиг, будто кто-то ластиком провел, стирая с рисунка все эмоции. Парень становится похож на высеченную в камне скульптуру, его радужки наливаются золотом вместе с тем, как знаки на шее и руках начинают мерцать. Инстинкты Тэхена орут фальцетом, и он громко шипит, когда его отбрасывает к противоположной стене с такой силищей, что кирпичи под его лопатками трещат и осыпаются крошкой на мостовую. Он дергается, старается сгруппироваться, но его к камню будто всем силуэтом приклеивает — он не может пошевелиться. Вообще. А потом Тэхен застывает уже по своей воле; рот в удивлении приоткрывается, когда часть татуировок на плечах парня, которые напоминали разрозненные линии, вытягиваются в очертания перьев оттенка обсидиана — они бескровно прорывают кожу, вылезают прямо из тела, чтобы обозначиться в полукруг огромных крыльев, усеянных золотой крошкой, бликующей в редких солнечных лучах. Его одежда тоже видоизменяется: на ногах ткань так и остается черной, но из джинсового материала превращается во что-то, напоминающее холст; майка же теперь напоминает тогу из древних книжек; берцы испаряются, оставляя ступни босыми. Он двигается вперед с грацией огромной кошки — какого-нибудь ягуара из самой дикой из всех природ. Он приближается почти вплотную и, упершись ладонью рядом с головой обездвиженного вампира, смотрит в глаза; его собственные переливаются всеми оттенками желтых драгоценных металлов так ярко, что очень хочется зажмуриться, но Тэхен удерживает веки распахнутыми, ведь у него и так нет никакого контроля, чтобы дать себя лишить еще и зрения. Он старается не дышать, но запах становится таким насыщенным, что от него просто не выходит отстраниться: кровь кипит крупными пузырями, по прорезавшимся клыкам стекает слюна вместе со слабо-горьким ядом, а в низу живота скручивается такой тугой узел возбуждения, что по ощущениям все тело вот-вот взорвется от напряжения и рассыплется на мелкие атомы. — Как тебя пришибло… — тянет парень, придвинувшись лицом к лицу так, что они практически касаются носами. — Совсем еще ребенок, ничего в жизни не понимает, а уже решил, что вершина пищевой цепи, — рассуждает он, бегая взглядом по чужим чертам. И с усмешкой заключает: — Мило. Он задевает пальцами щеки Тэхена. Изнутри рвется ужасающее желание прижаться к ладони преданным щенком, чтобы побольше божественного урвать, но он все еще не может шевельнуться. Попытка выяснить правду на фоне кажется такой пустой, детской. Весь мир сужается до крохотной точки: до золотистых глаз, шевелящихся губ и бьющейся жилки на шее, которую хочется клыками порвать. — Такие вы все недоверчивые, никогда ничего на слово не принимаете, — продолжает парень, издевательски протягивая гласные. — Хочешь убедиться, да? — он хлопает Тэхена под скулой снисходительно и вмиг ожесточается. — Запомни: не я на этом настоял. Парень растягивает губы в оскале, и вид на его заостренные зубы прошибает Тэхена холодным потом вдоль позвонков. Изменившийся рот совсем не напоминает вампирский, когда только клыки выдают суть — у крылатого вся челюсть унизана острыми тонкими лезвиями, способными и кость напополам перегрызть в один укус. Когда тот подносит свое запястье к лицу, догадка хищника, быстро превратившегося в жертву, простреливает прямо в висок. Что Тэхен думал лишь неделю назад? Даже жизни не жалко? Что ж. Похоже, пришло и его время. Не переставая смотреть Тэхену в глаза, парень вонзается клыками в собственную плоть и дергает, буквально выгрызая у себя кусок мяса. Он даже не морщится, в отличие от того, кто прижат чем-то похожим на магию к стене — у Тэхена по всему телу судороги проносятся, когда густой аромат свежайшей черной крови проникает прямиком в легкие. Он жмурится, его ресницы влажнеют от того, насколько ему от одного запаха потрясающе. Ему больно, когда на щеки остервенело давят чужие пальцы, вынуждая челюсти расцепить. Он широко распахивает веки, пытается вывернуться, но он такой крохотный и слабый на контрасте с великим, что не может уйти от раны, которую прижимают к его приоткрытым губам. Тэхен держится. На последних остатках морально-волевых, но худо-бедно справляется. Старается сомкнуть рот, по факту лишь загоняет клыки в чужую разорванную плоть глубже, но не позволяет себе поддаться и напиться до отвала. До тех пор, пока крылатый, жаря расплавленным золотом вокруг расширенного зрачка, томно не приказывает: — Глотай. Вместе с тем, как черная кровь растекается по языку, хватка «магии» его отпускает, и Тэхен, неспособный совладать с телом, вцепляется в татуированную руку, вспарывая светящиеся знаки когтями. Запах врывается в ноздри ослепительным, раскаленным светом, а вкус на языке обволакивает горячей сладостью, будто он пьет не кровь неизвестного ему существа, а приторно-карамельный капучино, смешанный с жидким огнем. Вселенная, кажется, схлопывается. Взрывается с пару звезд. Весь мир осыпается к ногам сухим пеплом. Ничего сущего не остается. Лишь горячий поток откровения и сердцебиение крылатого, толкающее кровь по глотке вампира. Тэхен не сразу понимает, что все кончилось. Он так сильно тонет во вкусе, божественном свете и чужих эмоциях боли и скорби, что совершенно не догоняет, как оказывается сидящим на земле с перепачканным лицом и полным раздраем в душе. — Хорошо тебе? — интересуется хриплый тон, и лишь тогда Тэхен фокусируется на нависшем над ним нечеловеке. — Первым и последним убитым мной вампиром был Григорий, клыкастый, — говорит парень даже как-то мягко, если игнорировать стальной блеск золотистых радужек. — Я три века для твоего вида не ядовит, так что понятия не имею, кого пытались сожрать твои дружки. Он склоняется ниже и хлопает Тэхена по щеке ладонью, заломив брови, и есть в этом что-то даже от вины. Будто он жалеет о случившемся. Парень опускает взгляд в землю и головой покачивает, прежде чем подняться со словами: — Расплачиваться тебе за правду теперь до скончания веков, — он вздыхает тяжело и ерошит пряди; окончательно ослабшая красная лента падает на мостовую, но ее полет замечает, похоже, лишь один Тэхен. — Переставай попадаться мне на глаза, если хочешь еще немного пожить, клыкастый. — Стой, — хрипит Тэхен, следя за тем, как принимающий нормальный вид парень наклоняется, чтобы поднять телефон. — Трещина пошла, — игнорируя оклик, говорит тот, пока перья втягиваются под кожу, становясь лишь черными линиями. — Прости, Саймон, — произносит он любовно, поглаживая гаджет по ребру, и передергивает плечами, когда древняя одежда трансформируется в современную. Он так мило поджимает губы, смотря на экран, что и не скажешь, что это он только что заставлял миры полыхать. Пока Тэхен по стеночке поднимается, парень стирает с техники пыль и прикладывает ту к уху. — Стой, — вновь пытается Тэхен, но он будто бы для крылатого перестал существовать вовсе. — Ты еще здесь? — спрашивает парень у «телефона» и, когда ему отвечают, опять косится на вампира, но лишь для того, чтобы смерить его с головы до пят пренебрежительным взглядом. — Нет, просто недоразумение. Если бы меня нашли они, я бы уже не разговаривал, — он безразлично отворачивается и продолжает сквозь зубы: — Мне нужен этот блядский кристалл, Люцифер! И растворяется в пространстве бесследно подобно миражу — снова. Его исчезновение опять происходит со звуком, напоминающим шелест сухой травы, который на деле оказывается лишь ударом перьев о воздух.