Nexus

Тэхен очухивается куда позже заката. Он находит себя на мягких простынях в спальне Чонгука, в которой столь темно, что не сразу удается понять, проснулся ли он или просто видит сон — создания «ночи», вопреки легендам и кинематографу, и спят, и вполне себе в пространстве без источников света теряются. Тэхен несколько раз моргает, привыкая к черни вокруг, и только потом усаживается; по груди сползает тонкое одеяло, тут же давая понять об отсутствии одежды. Он инстинктивно поднимает руку к шее и лихорадочно шарит по горлу, не нащупав на тонкой цепи креста. — На тумбе, — доносится голос из глубины комнаты, где угадывается силуэт Чонгука, восседающего в кресле; его радужки слабо мерцают, выделяясь в тенях, однако слишком тусклы, чтобы добраться до углов. Тэхен вздрагивает, когда по велению энергии крылатого распахиваются глухие шторы, позволяя лунному мареву просочиться в помещение и поползти по очертаниям скупой минималистичной мебели. Он выдерживает тяжелую секунду, не шевелясь, и лишь потом поворачивается, чтобы схватить любимое украшение, которое не снимал подряд уже лет двести. Цепочка оказывается аккуратно расстегнутой, и Тэхен тут же сие недоразумение исправляет, водружая реликвию на шею. Массивный крест с драгоценными темно-алыми камнями приятно греет холодную кожу. — Прости, она за ворот рубашки зацепилась, я не хотел тебя задушить, — извиняется Чонгук. Тэхен поворачивается к нему, чтобы в сумраке найти едва мерцающие золотом глаза, и слабо улыбается. Временная потеря украшения чувствуется куда проще, нежели другой аспект проведенных в отрубе часов: — Ты меня раздел, — который Тэхен и озвучивает. Он приподнимается, усаживаясь удобнее — подтягивает ноги, сгибает их в коленях и роняет на них руки поверх тонкого одеяла, с облегчением констатируя, что хотя бы джинсы на нем все еще есть. Не то чтобы он особо стеснительный, конечно, эту скверную эмоцию давно стерли прожитые годы, однако в присутствии его Бога… в момент несанкционированной обнаженки хотелось бы быть в сознании. — Только рубашку, она бы помялась, — отвечает Чонгук и подбородком ведет вбок, где указанный предмет гардероба аккуратно стекает по вешалке, зацепленной за прямоугольную ручку вверху высокого шкафа. — Ну и… крест. Джинсы бы твои, даже если бы захотел, точно снять бы не смог. Настоящее изобретение Сатаны, — завершает он со смешком, вышедшим очень уж неуверенно — Чонгук будто бы пытается за увеселительным звуком спрятать дрожь тона. Склонив голову к плечу, Тэхен с любопытством рассматривает смутившегося парня, что взгляд мечет к окну, вряд ли на самом деле желая понаблюдать за ночью. Он сидит в кресле в том же прикиде, что и днем, закинув ногу на ногу и покачивая в левой руке чем-то массивным, что то и дело ловит блики лунного света. Прищурившись на секунду, Тэхен глаза широко распахивает, узнавая в блестящей цацке ту самую корону Екатерины Великой, о коей они разговор вели пару недель назад. — Когда стащил? — интересуется Тэхен, почесывая ожог на шее, который отчего-то пылает теплом. Похоже, бурлящая в пищеварительном тракте кровь его Бога как-то контачит с хранящейся в вампирском теле годами энергией от спасения жизни или что-то такое. — Неделю назад, — жмет плечами Чонгук и, подняв руку, пристально рассматривает украшение давно почившей императрицы. — Теперь она без надобности. Надо вернуть, наверное, — бормочет он задумчиво. — Как и все остальное. Будет неудобненько, если тут случайно окажется кто-то левый и найдет склад древних ценностей в пыльных углах. Тэхен хмурится, заслышав слова о грязи, которой в этой квартире отродясь не было — сколько бы раз ему ни посчастливилось переступить порог, всегда обоняние ласкали ароматы кристальной чистоты. Реплика звучит так себе в свете мерцающих знаков на обоях в коридоре и кухне — в спальне их нет отчего-то. Чонгук отбрасывает украшение на второе кресло в комнате — стоящее ближе к окну. В этот же момент раздается глухая вибрация телефона, что лежит на низком столике у левой ноги крылатого, и взгляды обоих присутствующих мечутся к загоревшемуся экрану. Тэхен чуть щурится, ибо сияет тот на контрасте слишком уж ярко, раздражая слизистую. Гаджет звонит долго — то ли абонент по ту сторону сети обладает чрезвычайным терпением, то ли до Чонгука ему добраться жизненно необходимо. Когда экран тухнет, на несколько долгих секунд воцаряется гробовая тишина. Взгляды Чонгука и Тэхена пересекаются, последний вздергивает бровь, свято уверенный, что даже в отсутствии нормального освещения крылатый видит куда лучше него самого. — Лилит, — поясняет Чонгук коротко и едва ли слышно. Для Тэхена ответ звучит громче грозового раската, напоминая о случившемся. — Чего хочет? — спрашивает он настороженно. — Да откуда ж я знаю? — фыркает Чонгук и поднимается. Веселье совсем не затрагивает его глаз, когда он продолжает иронично: — Я боюсь трубку брать. Чонгук следует к кровати с грацией хищника под сбившееся дыхание Тэхена и бухается на спину рядом с ним; матрас под ним сильно проминается, а черные простыни комкаются крупными складками. Между ними все еще остается пространство, ведь постель огромная, и Тэхен понятия не имеет, радуется он этому или расстраивается. Точно констатировать он может лишь одно: его ладони, вцепившиеся в тонкое одеяло, повлажнели. Ах нет, все же два — запах Чонгука стал слаще, а слюна его самого загорчила ядом, стекающим по выросшим клыкам. Кажется, наесться этим «продуктом» хотя бы недолго для Тэхена нереально. — Думаю, хочет высказать все, что обо мне думает, — размышляет Чонгук, закидывая руки за голову; его распущенные волосы красиво лохматятся, рассыпаясь по подушке. — Матерится эта девка просто потрясающе. Особенно на русском. Полчаса может не останавливаться и при этом ни разу же не повторится. В его тоне слышится неподдельное восхищение тем, что в перечне скиллов кто-то нормальный вряд ли посчитал бы выдающимся. — Знаешь русский? — любопытствует Тэхен, сухо сглатывая. — Тут прописаны все существующие языки мира, — Чонгук приподнимает голову, чтобы пару раз стукнуть себя указательным пальцем по виску. — Но я для этого не старался. Мне положено уметь понимать всех. На всякий. — Многие убили бы за такую способность, — усмехается Тэхен; ему вторит низкий смешок. Он придвигается, смотрит в блестящие глаза Чонгука сверху и интересуется без налета иронии: — Что с ней теперь будет? Тэхен боится даже представить, через что может проходить Лилит — пусть он ее совсем не знает, но, если они с Люцифером были вместе тысячелетиями, вряд ли ей просто. Он вот с Чонгуком плотно контачит буквально две недели, но стоит ему подумать о вынужденном расставании, и для него мир кончается. Ему искренне кажется, что без Чонгука… все. — Она сильная, переживет, — говорит Чонгук вроде как убежденно, но хмурится так, словно сам в сказанном сомневается. — Да и очень вряд ли Люцифера решетки удержат. Ей и нужно то подождать пару сотен лет, пока он придумает, как клетку вскрыть. Даю ему на это максимум три дня, — последнее он трактует во «временной валюте» центра управления. Реплики о скором освобождении Люцифера, вопреки фразам о выдержке Лилит, звучат куда убежденнее. Хотелось бы Тэхену быть столь же уверенным в том, что ради него… Он мотает головой. Такую мысль заканчивать страшно. Чревато очередным витком трагизма. — Жалеешь, что сдал его? — выдыхает Тэхен куда тише. Чонгук приподнимается на локте, приближается своим лицом к чужому и касается кончиками пальцев прохладной вампирской щеки. Он бегает взглядом по настороженным чертам и улыбается столь откровенно, что почти заставляет мертвое сердце ожить — Тэхен может поклясться, что ощутил между четвертым и пятым ребрами короткий болезненный спазм. — Я принимал множество сложных решений, клыкастый, — полушепотом говорит Чонгук, сползая ладонью к губам Тэхена. — И этот выбор оказался из них всех самым простым. Тэхен глаза прикрывает, наслаждаясь и лаской, и тем, как сказанное разжигает внутри него забытое после обращения тепло — в грудную клетку будто реактор какой крохотный поместили, который с каждым днем работает все лучше, обогревая застывший в старении организм. Когда снова смотрит на Чонгука, ему кажется, что он видит в мерцающих энергией радужках настоящий танец золотистой пыльцы. Потрясающе красиво. Тэхен сползает взором ниже и тяжело сглатывает, замечая следы от проколов клыков, похожие на недавно затянувшиеся: без разводов крови вокруг, но с тонкой багровой корочкой, которую пальцы так и зудят отколупать, даже если знаешь — будет больно. Дитя Создателя, как вампир уже успел понять, легко управляется с регенерацией и способен использовать ее точечно, и то, что Чонгук не попытался от свежих ран избавиться… — Ты их не заживил, — говорит Тэхен хрипловато и с вопросом смотрит в чужие глаза, кои тут же довольно щурятся. Чонгук убирает руку с его лица, но лишь для того, чтобы задеть подсохшие неровности на своей шее. — Они мне нравятся, — сообщает он как само собой разумеющееся. Будто реплика не звучит как полный бред. Или как величайшее признание — тут как посмотреть. — Возможно, я вообще не дам им зажить, — продолжает Чонгук и, хохотнув, поигрывает бровями. — Быть может, это даже мой новый фетиш. Тэхен глаза закатывает, но лишь по инерции, потому что привык на подобные фразы Чонгука реагировать именно так. Но затем он, посомневавшись пару мгновений, все же сам толкает тему к развитию: — Ты спал с людьми? Ибо какие тут уже запреты, когда всего несколько часов назад Тэхен вполне себе усердно вылизывал рот своего Бога. Поздно отмахиваться от низменных интересов, оправдываясь верой. Он все еще почитает Чонгука безмерно, однако… сакральность крылатого не отменяет того, что по факту он никакое не божество — то сидит куда выше. Тот же, кто для Тэхена стал главным, по сути, обычный потерянный мальчишка, старающийся найти себе какое-то новое место в мире. Почему это место не может быть рядом с Тэхеном? С губ Чонгука срывается смешок, когда он вновь валится на подушки. Он руки за голову складывает и недолго пялится в потолок. Тишину разрезает едва слышное: — С людьми никогда, — озвучивает он то, что Тэхен, если быть честным, совсем не ожидает, потому что Чонгук ведет себя весьма развязно каждую минуту каждого чертова дня. Хотя, если так подумать, все логично, ведь: — Потому что они тебя не запоминают? — Я им нравлюсь не потому, что я это я, а потому, что им в код вписали симпатию ко мне, чтобы при необходимости я мог убедить человека в чем угодно, — уходит в подробности Чонгук. — Это практически изнасилование, если задуматься о морали сего действия, — говорит он и нос морщит в искреннем отвращении. — К тому же люди слишком хрупки. Это может быть еще и опасно для их жизни. Сладкий аромат Чонгука, кажется, напитывается слабой кислинкой, или Тэхену это только мерещится из-за желания глубоко его Богом проникнуться. И его снова чужие слова покоряют, что уж тут попишешь, ведь, если так задуматься, со своими способностями сбежавший из центра управления крылатый давно мог потешить эго, используя человечество направо и налево. А тот просто… заперся в квартире, изредка выбирается, чтобы совсем от тоски не стухнуть, и любит глубоко рефлексировать собственную роль в бытии. Ну потрясающе же? — Спал с подобными тебе? — Тэхен не гнушается допрашивать дальше, пусть и не уверен, как воспримет утвердительный ответ. Впрочем, о своей реакции он узнает довольно быстро — в следующую же секунду, когда Чонгук подтверждает: — Исключительно в человеческом амплуа, но да, с подобными мне спал. В горле Тэхена зарождается глухое рычание, которое он едва успевает задавить, чтобы с потрохами себя не выдать. И даже то, что Чонгук озвучивает факты прошлого равнодушно, не как бахвальство, а банально констатирует, лучше совсем не делает. — И как это было? — но отчего-то Тэхен продолжает себя добивать. — Механически, — быстро находится с ответом Чонгук и пренебрежительно фыркает. — Как бездушное порно. — Зачем тогда?.. — Банальный интерес, — Чонгук взгляд к собеседнику переводит, отчего тот ежится, ведь атмосфера при зрительном контакте ощущается откровеннее. — Люди довольно занятны для наблюдения. Мы лишены многих дарованных им приятностей, и иногда нам хочется понять, почему они так кайфуют от чего-то. Даже когда эмоций нет, есть это, — он щелкает указательным пальцем по виску, для чего ему вновь приходится приподняться. — Знаешь, сколько раз мы за историю человечества задавались вопросом, почему люди творят глупости из-за любви? Такая глубокая эмоция обслуге недоступна, но секс совсем другое дело, его хотя бы можно попробовать. Наша физика и их мало похожи, но в целом… — А тебе доступна любовь? — любопытствует Тэхен и дыхание затаивает. Он крепче стискивает одеяло, ощущая, как вдоль позвоночника скользит мерзкий холодок. Чонгук щурится и улыбается мягко, но не отвечает. Он выдерживает паузу, а потом внезапно смеется. — Напиздел, я спал с человеком, — он опять смотрит в потолок, кривя губы в ностальгической улыбке, от которой Тэхену становится физически плохо. Он уже собирается спросить, кто же тот счастливчик/счастливица, но его вопрос опережает неприятный ответ: — С Лилит. Когда я с ней и Люцифером жил, они устроили мне полный экскурс в людской быт. Я совсем забыл, что она тоже человеческого вида, ведь по факту гораздо жизнеспособнее и выносливее нынешних особей, так что… Тэхен недолго молчит, стараясь уложить в голове новую информацию о двух представителях близкого круга Чонгука, чьи портреты неожиданно обросли деталями. Он полагал, что эта парочка, крайне одержимая друг другом, судя по рассказам, окажется куда вернее. Хотя о чем он? Они все рождены в те времена, когда понятия моногамии еще элементарно не существовало. — Это тоже было… механически? — Тэхен кривится, ощущая, как выросшие когти путаются в нитях вспоротого случайно одеяла. Он старается сдержаться, но фантазию никак не удается остановить. Распластанный по простыням Чонгук, что буквально лежит с ним рядом, легко представляется в окружении туманных, но очень жадных до ласки фигур. — Не как с бездушными сородичами, но в целом… — Чонгук опять плечами пожимает. — Ничего особенного. По механике прикольно, они те еще извращенцы, но по эмоциям никак. Я не то чтобы к ним сильно привязался, а тусил в их крохотной абьюзивной семейке только потому, что одному быть слишком стремно, — он нос морщит, похоже представляя первые годы жизни на Земле. — В семнадцатом веке альтернатива изоляции меня пугала. — А потом? — А потом я банально устал. У них каждый день какая-то трагедия, это выматывает. Наверное, Тэхен должен снова посочувствовать сложному положению его Бога, кому как будто бы нет никакого адекватного пристанища в их чертовом мире, однако… весь внутренний ресурс уходит на то, чтобы по-животному не рычать, ведь воображение совсем уж разыгралось и подкидывает стремные картинки того, по кому он вообще-то три с половиной столетия сохнет, в объятиях каких-то чужаков. Тэхен крепче стискивает кулаки, раздирая одеяло в труху, склоняется вперед и прячет от собеседника взгляд, приклеив свой к короне Екатерины Великой, бесхозно валяющейся в невзрачном строгом кресле. Если так подумать, отличная ассоциация с тем, во что превратилось житие Тэхена — в полный сюрреализм. Вот только Чонгук слишком стар и слишком много поколений людских повидал, чтобы чужую перемену настроения пропустить: — Я что-то не то сказал? — спрашивает он обеспокоенно и садится рядом, чтобы лицо Тэхена лучше видеть. Но тот прячется, зарываясь руками в волосы, и мотает головой. — Нет, все хоро… Тэхен затыкается на полуслове, ведь прекрасно слышит, как его голос срывается. Таким только и лгать, конечно. Он поворачивается к Чонгуку, что пялится на него до боли меж ребрами мягко, и полностью обнажает душу: — Я ревную. Так сильно, что мне очень бы понравилось, если бы ты заперся в квартире и никогда никому на глаза не показывался, — он решает заюзать истинно русских подход «горит сарай, гори и хата». — Я совершенно не могу это поганое чувство контролировать. Чонгук ничего не отвечает. Он лишь голову к плечу склоняет и продолжает смотреть, сдвинув брови к переносице. Молчание становится тягостным, тишина искрится напряжением, и Тэхен даже удивлен, что мелкие вспышки не валятся на обнаженные плечи маленьким ливнем, чтобы обжечь. Он судорожно облизывает пересохшие губы, обдумывает сказанное еще раз и кривится оттого, насколько одержимо вся эта хрень звучит. Тэхен тут же торопится что-то исправить: — Прости, я… Договорить ему не дают — Чонгук придвигается и накрывает его рот ладонью, мягко улыбаясь. Тэхен глаза широко распахивает, ощущая, как чужое тепло становится именно теми обжигающими искрами, вот только напряжения в теле не взрывается, его становится куда меньше. Ненавязчивое касание будто фоновый шум моментом выключило, оставив их двоих в окружении границ бестревожного вакуума. — Не извиняйся, — говорит Чонгук тихо и нежно, по-настоящему ласково. — Я не осуждаю, совсем нет, — он тоже спешит заминку объяснить. — Я просто пытаюсь это чувство понять. Несмотря на то, что у меня есть эмоции, я тысячи лет жил только статистикой, так что часто расцениваю происходящее математически, — он на секунду губы свои привлекательные дует, как если бы искренне о сем недоразумении сожалеет. — Они все были именно этим. Все, с кем я спал, стали попыткой оценить логику чужих поступков, — сообщает он, выделяя нужные слова интонационными акцентами. И завершает вкрадчиво: — Мое отношение к тебе вообще никакой логике не поддается. Тэхен плавится. Натурально так растекается перегретым зефиром по черным простыням и глаза блаженно прикрывает, ведь слова — вроде простые, без высокопарных формулировок — жалят прицельно и в самое сердце. То мертвое, давно кровь не качает, требуя пить человеческую, чтобы функционировать, но отчего-то так тонко колебания чужих ощущений чувствует, что нет ничего подходящего в лексиконе вампирском, кроме всеобъемлющего пиздец. У Тэхена к Чонгуку пиздец. Такой сильный, что плакать хочется то ли от счастья, то ли от невозможности это выразить языком, ведь человечество придумало слишком мало подходящих эпитетов. Его веки широко распахиваются, когда со рта пропадает давление чужой ладони, но уже в следующее оно ощущается на бедрах. Тэхен ошарашенно пялится на Чонгука, беззастенчиво забравшегося к нему на колени и смотрящего сверху с таким порочным видом, что хоть сейчас вались в ад за греховные мысли. — Ты что делаешь? — шепчет Тэхен, и даже тихим его тон безбожно дрожит, ровно как и ладони, которыми он все еще стискивает одеяло, вот только теперь его колотит вовсе не от ярости. — Доказываю? — отвечает вопросом на вопрос Чонгук, но его реплика звучит риторически. Он скользит кончиками пальцев по щекам Тэхена — от скул ниже к челюсти — и любопытствует с улыбкой: — Или ты не хочешь? Чего не хочет? Тэхен решительно не понимает. Да, пусть он себя почти убедил, что идеальное место Чонгука рядом с ним, он все еще на той стадии, когда с этой мыслью еще только постепенно свыкаешься, а не сигаешь в омут с головой. Внутренний голос Тэхена беснуется, напевает ритуальные оды, восхваляя все происходящее, но в той части мозга, где ютится здравый смысл, откровенно пусто. Представьте, как в покинутой комнате из-за сквозняка лишь пылинки туда-сюда кочуют. Вот у Тэхена в черепушке ровно то же самое. Один в один. — Чего не хочу? — срывается с языка хриплое. Тэхену становится плохо-хорошо, когда Чонгук склоняется, чтобы губами от уха к уголку рта провести, едва задевая. — Оценить разницу между логикой и нелогикой, — произносит он так ровно, будто о прописных истинах. — Тебя же интересовали аспекты размножения моего вида. Тэхен слышит слова, но он все еще нихера не отдупляет контекст. Он анализирует реплики, понимает их смысл, но у него не выходит наложить их звучание на реальную жизнь. Даже в тот момент, когда Чонгук придвигается ближе, создавая вполне красноречивое трение в тех местах, где мозгов нет и «все причастные» давно догнали, что именно тут сейчас предлагают. Тэхен усваивает посылы и принимает их не за фантазию своего воспаленного разума лишь тогда, когда Чонгук задирает его голову, смотрит во все еще прикрытые карими линзами радужки своими — золотистыми — и превращает домогательства в еще более абсурдные: — Хочешь, приму женский облик? Тебе так нравится больше? — спрашивает Чонгук с такой спокойной интонацией, будто они тут обсуждают судьбу муравьев где-нибудь на Гоа. Муравьи водятся на Гоа? — Девчонка из меня может получиться вполне вкус. Он кивает сам себе и губы дует, придавая и без того милой мордашке больше феминности. — А ты можешь? — только спросив, Тэхен понимает, какую дичь ляпнул. Но вы уж простите его, у него и так с кровью все херово и вся, что есть, приливает совсем не к голове. — Конечно, — Чонгук внимание на глупостях не акцентирует, лишь улыбается сладко. — Я же иллюзия. Существо, сотканное из света и умеющее принимать любой облик. По факту у меня нет пола. Мне нравится интерпретировать себя мужчиной, как и большинству других представителей моего вида, поэтому я говорю о них как о братьях. Но это человеческие условности, не наши. — Это будешь не ты, — выдыхает Тэхен. Нет, дело не в ориентации или чем-то схожем, он никогда на себя ярлыки не цеплял, потому что все, к кому когда-либо привязывался, тянули его духовно и душевно. Тэхен не считает себя ни геем, ни би, ни гетеро, вообще нет. Такого рода самоопределение не про него. Если бы дело было не в Чонгуке, наверное, подобное анатомическое решение и правда показалось бы упрощением с чисто физиологической точки зрения. Но суть как раз-таки в Чонгуке — в том, кого Тэхен еще до встречи отождествлял с мужчиной, а теперь воспринимает исключительно в нынешнем виде, рожденном с участием его собственной внешности. Это как… Облик Чонгука ровно то же самое, что чумная маска, дневник доктора, крест на груди, лента на запястье и перо, бережно упакованное и помещенное на видное место главным артефактом. Чонгук такой, какой он есть сейчас — ценнейший из всех возможных драгоценностей. — Сомнительно, но окэ-э-эй, — протягивает Чонгук с какой-то странной, незнакомой Тэхену интонацией. Тот сразу догадывается, что речь об очередной отсылке на черт его знает что вообще, но не уточняет, лишь пялится на восседающего на нем крылатого, сохраняя явно тупое выражение лица. Которое тут же не гнушаются прокомментировать: — Так и? — Чонгук тихо усмехается. — Будем стесняться или ты что-то сделаешь? Тэхен не может. Он не девственник, но и не закоренелый ловелас, в последний раз он оказывался с кем-то в кровати лет десять назад и уже не вспомнит ни имени того человека, ни черт лица. Секс в его жизни никогда не занимал центрального места. Даже будучи человеком, он не особо увлекался плотскими удовольствиями, потому что у него была другая идея-фикс. И теперь эта идея-фикс в человеческом воплощении, свалившаяся Тэхену на голову и фигурально, и почти буквально, склоняет его к разного рода непотребствам! У Тэхена в мозгу все коротит. Он мысленно поимел привлекательного и языкастого парня с крыльями за спиной за последние несколько недель не единожды, но дальше фантазии под движения кулака никогда не уходил! Тэхен не считал до сегодняшнего дня, что ему дозволено к его Богу таким образом прикасаться! Дайте ему поблажку! Чонгук поблажек не дает. Он цыкает громко, затем фыркает — ей-Богу, раздраженный британский кошак, ну один в один, — потом головой качает недовольно. Он бормочет что-то о том, что даже сорокалетние девственники будут порешительнее, похоже опять отсылая к чему-то из поп-культуры, Тэхен понятия не имеет. Чонгук беззастенчиво сбрасывает просторную майку, добивая видами на подтянутое тело и бликующий в сосках пирсинг здравомыслие одного маленького в масштабах вселенной вампира. А потом он и вовсе делает страшное — отращивает коготь на указательном пальце и небрежным росчерком рассекает себе кожу рядом со свежими проколами от клыков, дергая «прожорливого» Тэхена к себе так сильно, будто буквально за цепь. Чонгук хохочет, когда его стремительно переворачивают, лопатками прижимая к простыням. Он вцепляется в плечи Тэхена, привлекая ближе, пока тот носом скользит вдоль царапины, запрещая себе вонзаться в плоть сию же секунду. Черт, он всего несколько часов назад отключился от передоза крови Чонгука, но сейчас все внутри опять воет жадным голодом. Слюна копится во рту, смывая с клыков выступивший яд от одной только мысли о сладости, густо растекающейся по языку. — Что ты творишь? — сипло говорит Тэхен, поднимая голову. Он не позволяет себе вкусить и капли, ибо от одного аромата едва соображает. Его встречают прищур золотистых глаз, добрая улыбка и ласковые пальцы в татуировках, касающиеся его нижней губы, — Тэхен еле сдерживается, чтобы коготь не лизнуть, ибо на нем остался развод крови после неожиданного членовредительства. — Очевидно пытаюсь тебя соблазнить, — чудовище по духу снова над чудовищем по сути издевается. — Я прекрасно знаю, что ты хочешь, — Чонгук бедрами выше подается, упираясь лопатками в скомканную подушку, и слабо потирается стояком о пах Тэхена, красноречиво свои слова подтверждая. — Ломаешься только как-то слишком уж усердно. Еще минута, и я начну загоняться, что с признаниями ты погорячился, — он притягивает Тэхена к себе, увлекая за шею, и обещает по виду честно-пречестно: — Не поцелуешь меня прямо сейчас, и это заденет меня до глубины души. Тэхен страдальчески стонет, утыкаясь Чонгуку в плечо взмокшим от переживаний лбом. Обоняние сильнее щекочет ароматами свежевыступившей крови. Право слово, все это какой-то кошмар. — Какой кошмар, — озвучивает Тэхен вслух, ловя распоряжения то ли сигналами из космоса, то ли буквами — от сценариста его странной жизни. Он смотрит на лыбящегося Чонгука и спрашивает: — Тебе вообще меня не жалко? — Это тебе меня не жалко, клыкастый, — вроде как журит в ответ тот, вот только щурится он со вполне очевидным весельем и ставшее ценным «клыкастый» произносит так свято, будто мантру какую читает. — Это ты заставляешь себя умолять. — Триста семьдесят четыре года, — вкрадчиво говорит Тэхен и упирается локтем рядом с головой Чонгука, оказываясь ровно над чужим лицом. Золотистые радужки красиво бликуют лунным светом, и это еще больший кошмар. — Триста семьдесят четыре года я превращал тебя в святыню, Чонгук. — Мне очень приятно, — чудовище подчеркнуто серьезно кивает. — Но я не хочу быть святыней. Создатель достоин восхвалений, не я. Я просто винт системы. — Не для меня, — стоит на своем Тэхен. Чонгук хмурится. Он долго молчит. А потом взгляд отводит и сдается: — Ладно. Забыли. Реплика звучит крайне уязвленно. Настолько, будто Тэхен на самом деле задел его за живое. Как если бы что-то безвозвратно надломил. С губ, оцарапанных давно вылезшими клыками, рвется тоскливый смешок. Как иначе, Чонгук ведь в умах людей всегда был чем-то особым, стоящим на высшей ступени иерархии в абсолютно любой сфере значимости. Вряд ли его не успели за тысячелетия подобные вертикали достать. Тэхен цепляет подбородок Чонгука, чтобы лицом к себе повернуть. Почерневшие когти хищника смотрятся на светлой коже довольно крипово, но у них все складывается как-то так. Хотя тут ближе, наверное, все же понятие «кринж», ведь у них что ни день, то какая-то комедия, где и зрители, и актеры только и делают, что помирают от испанского стыда. — Я хочу тебя себе так сильно, что порой меня это пугает, — говорит Тэхен. И как-то странно ощущает эту фразу в груди. Словно уже когда-то ее озвучивал. Быть может, в какой-то другой реальности? Он не позволяет этой мысли задержаться в фокусе и, обратив все внимание Чонгуку, продолжает убеждать: — Физически, духовно, душевно — я хочу тебя целиком. Но мне очень сложно примириться с тем, что я действительно могу… — Ты действительно можешь. Слом в потускневшей радужке Чонгука становится тусклее, когда золото, напротив, разгорается. Он приподнимается, практически касается губами губ и произносит роковое, все вокруг неотвратимо меняющее: — Забирай. Физически, духовно и душевно. Всего, — Чонгук переходит на хриплый шепот. — Целиком. И вот тут внутренний голос, ведущий активный бой со здравым смыслом, таки побеждает. Тэхен выдыхает сквозь зубы, прикрывает глаза на пару секунд, добивая последние запреты, а потом целует Чонгука — жадно, будто столетиями голодал по теплой ласке. Его сразу же прижимают ближе, горячий и холодный язык сталкиваются, и воздух сотрясается искрами от идеально друг друга дополняющих контрастов. Чонгук потрясающе целуется — факт. Он мягко ласкает пальцами вампирскую шею, прикусывая губы Тэхена, усмехается, когда шарик пирсинга стучит о зубы, и тихо стонет, стоит заострившимся клыкам поцарапать кожу и впрыснуть в слюну обоих привкус металлической сладости. Тэхен тянет шумно воздух носом, слизывая приторный десерт, и чуть морщится, когда в паху плотной джинсой давит совсем уж дискомфортно. Он сползает ниже, слабо прикусывает подбородок Чонгука, ведет носом вдоль шеи, медленно плавясь от того, как ароматы сгущаются, заставляя каждую мышцу в теле в предвкушении каменеть. Тэхен задевает языком металл пирсинга в соске Чонгука, срывая с его губ глухое рокотание, очерчивает кончиками пальцев точеный напрягшийся пресс и случайно оцарапывает когтями, которые никак не поддаются контролю. — Ладно, твоя взяла, — сдается он и вербально, зарабатывая такой потрясающий блеск в глазах напротив, что, даже если бы уже не решился, точно капитулировал бы пред столь сильнейшим аргументом сейчас. — Как это работает? — интересуется Тэхен, приподнявшись обратно к чужому, поплывшему от удовольствия лицу. — У нас есть определенный ряд трудностей. Он демонстрирует руку, где каждую фалангу венчает «орудие кровожадного хищника», чью остроту он никак не может снизить — он и хотел бы, но организм все еще ведется инстинктивно, воспринимая крылатого больше куском мяса именно в том первобытном смысле, который про еду. Тэхен клык облизывает, уже покрытый темными разводами, и чертит слегка когтем след по нижней губе Чонгука, где потрясающий оттенок розовой кожи изгваздан черными разводами сладкой крови. Тот не теряется, обхватывает палец ртом и, втягивая щеки, языком проводит с нажимом, но аккуратно — не задевая слизистой острых граней, способных плоть глубоко рассечь. Делает все еще хуже, концентрируя в глотке вампира жаждущий рык. Тэхен жмурится крепко, он крупно дрожит, как если бы по всему телу пропустили хороший такой разряд тока. Когда он снова на Чонгука смотрит, золото в радужках напротив плавится удовольствием и осоловелым отравлением вампирского яда, и это точно та картина, коей место в каком-нибудь Лувре. Будь у него талант, он бы точно засел на недели, чтобы подобную красоту сохранить в бумаге, но увы, у него в арсенале «кистей» лишь хорошая память. — Магия, — когда пальцы покидают его рот, таинственно шепчет Чонгук. — Я могу расслабить тело силой мысли, так что с растяжкой проблем нет, и физиологически очиститься мне тоже ничего не стоит. Но… Он заминается, чтобы вбок податься, и Тэхену приходиться приподняться на одной руке. Он пристально следит, как Чонгук копается в верхнем ящике прикроватной тумбы, чтобы в лучших традициях любовных романов выудить оттуда тюбик смазки. Вот только у них не та история, где что-то подобное должно храниться прямо под носом — сомнительно, что крылатый, который из людей спал лишь с Лилит три сотни лет назад, заранее готовился к подобному раскладу. Чонгук языком цокает, когда Тэхен вопросительно приподнимает бровь, секундно скосившись на голубоватую упаковку. — Мне нравится дрочить. В конце концов, у меня вагон свободного времени, — фыркает Чонгук насмешливо, укладываясь обратно под Тэхена. — Но смазку вырабатывать, как в омегаверсе, я никогда не пробовал. Могу попытаться сейчас, и тогда мы оба тупо поржем и на том и остановимся, потому что это точно будет неловко. Хочешь? И видно же, что дурачится, бесячий биполярный ангелок. — Вряд ли у нас и так получится не неловко, — бормочет Тэхен, глаза закатив демонстративно, чтобы после слизать смешок с чужих губ вместе с каплями крови, опустив голову. — Точно, — подтверждает его слова Чонгук, бормоча прямо в рот, и пальцами прокрадывается по прохладному прессу вниз, чтобы клацнуть ногтями по готическим узорам на пряжке ремня Тэхена. — Нам еще джинсы твои как-то снимать. И совсем уж в голос хихикает под чужой — совсем ничего общего с удовольствием не имеющий — стон, будто постоянное мягкое негодование стилем Тэхена и правда что-то из комедии. Впрочем, именно тем оно и оказывается, когда они пытаются вампира раздеть, ибо узкая ткань по взмокшим вопреки всем правилам анатомии кровососов бедрам слезать никак не хочет — словно неодушевленная джинса внезапно решила побдить за честью обоих, опоздав столетия эдак на три. — Блядство, — бурчит Чонгук, приподнимаясь на коленях, чтобы потянуть за край штанин и помочь приземлившемуся на простыни задницей Тэхену выбраться из тисков одежды. — Предлагаю развести ритуальный костер и там их сжечь. — Спалим квартиру, — со смешком комментирует Тэхен и радостно выдыхает, когда тряпка-сволочь улетает за пределы кровати. Он валится лопатками на черные простыни, на контрасте с его телом кажущиеся чертовски теплыми, и ощущает себя таким уставшим, будто собственноручно Эверест на пару сантиметров только что сдвинул. — Да и хер с ней, с квартирой, — вторит ему иронично Чонгук. Он очень быстро выбирается из собственной одежды, которая оказывается куда лояльнее к развлечениям присутствующих. Нависнув над чужим лицом, он просит: — Открой глаза и потерпи. Тэхен слушается, шипит, когда по радужке золотистая энергия проходится жжением, растворяя бесследно цветные линзы, и почти выдавливает из себя ремарку о том, что можно было просто… снять? Но лишние мысли испаряются бесследно, стоит Чонгуку, завороженно уставившемуся на темно-алые ободы вокруг черного расширенного зрачка, восторженно выдохнуть: — У тебя такие красивые глаза… Его слова совсем не воспринимаются тем самым комплиментом, который говоришь, чтобы что-то себе от объекта восхваления получить. Чонгук кажется таким же восхищенным, как сам Тэхен каждый раз, когда пялится на своего Бога, и, быть может, в черноволосой голове там тоже крутятся мысли о каких-нибудь Луврах, кто знает. Вампирское сердечко тает, а внутренний голос умилительно пищит. Тэхен давно ничего общего с людьми не имеет, но сейчас чувствует себя смертным из той популярной фразы про «кончаться как человек», потому что… ну невыносимо. Он слишком много веков прожил в состоянии анабиоза, он чрезвычайно долго пребывал в тоске и скуке, так что напрочь отвык от подобных эмоциональных встрясок. Он элементарно не знает, как не умереть от счастья. Тэхен приоткрывает рот, жадно втягивая побольше воздуха, ластится преданным котом к татуированной ладони, нашедшей приют на его щеке, и снова их обоих переворачивает, оказываясь сверху. Он со стоном впивается клыками в гостеприимно подставленную шею, где из царапины сочится кровь, дразня обоняние. Чонгук вторит хриплому звуку наслаждения, шире раздвигая ноги, и вплетает пальцы в растрепавшиеся пряди вампира, привлекая ближе. Но все же предостерегающе шепчет, еще как-то умудряясь помнить о важном и здравом: — Не увлекайся, чтобы снова не перебрать. Тэхен ведет языком по кляксам крови и глухо, утробно рычит, приподнимая бедра, когда по торсу ощущает скольжение чужих пальцев вниз и слышит щелк крышки маленького бутылька. Он задыхается любимым запахом, льнет к ласковой ладони, обвившей изнывающий без внимания член, и едва соображает от контрастов температур, стоит влаге коснуться головки. Когти вгрызаются в простыни рядом с головой Чонгука сильнее под ритмичные движения кулака, и от постельного белья крылатому, скорее всего, после сегодняшней ночи придется избавляться. Тэхен отрывается от окровавленной шеи и смотрит в сильнее мерцающие золотом глаза, помогая себе рукой снизу, пока липкая — Чонгука оставляет разводы сладко пахнущей смазки на его талии, поощряя. Он вновь опускается, чтобы тронуть губами губы, толкаясь внутрь — аккуратно, вопреки убеждениям дитя Создателя о том, что ему принципы людской анатомии побоку. Впрочем, его слова соответствуют правде, и соединение тел выходит до умопомрачения простым. Мир рассыпается цветным калейдоскопом. На вампирском веку секс никогда не становился для Тэхена чем-то сверх, а человеческий опыт он практически не помнит, но готов поклясться — вот так хорошо не было никогда. И дело не в физических ощущениях, которые тоже чувствуются падением с границы мира в объятия блаженной неги, совсем нет. Пред его лицом просто слишком много всего идеального. То, как Чонгук распахивает рот и смотрит из-под полуприкрытых век, привыкая к давлению. То, как его ногти впиваются в холодную плоть. То, как он приподнимается на лопатках, чтобы сделать угол приятнее, и как после тянется к губам, чтобы ласки побольше урвать. Что там по Лувру? Делая первый слабый толчок, Тэхен размышляет о том, что готов обставить все до единого залы лучшими в мире произведениями. Вот только потом обязательно древнее здание дотла сожжет, чтобы великое достояние никто, кроме него, не смог лицезреть — обойдутся. Никто в этом мире не достоин видеть Чонгука таким. Даже сам Тэхен этого не заслужил — он прекрасно осознает. Вот только ему повезло, что у его Бога мнение совершенно противоположное. — Что там по логике? — выдыхает Чонгук, касаясь пальцами холодной щеки Тэхена. Он глухо стонет, когда следующий рывок бедер выходит резче — хлестким, с характерным шлепком плоти о плоть. Чонгук ладонь уводит Тэхену на загривок, перебирает взмокшие пряди и, крепко стиснув, притягивает к себе, чтобы слизать очередной хриплый звук с приоткрытых в экстазе губ. Тэхен вновь клыками вспарывает нежную ангельскую кожу и разрывает простыни на нити. Обхватив ногами его торс куда плотнее, Чонгук так просто их переворачивает, что снова напоминает, насколько он на самом деле могущественнее. Оказавшись сверху, он тянет вампира за шею на себя и, резко опустившись бедрами, жадно целует, позволяя двум вторящим низким стонам смешаться со слюной, выпачканной кровью. Тэхен ползет пальцами по ладному телу, очерчивая напрягающиеся мышцы Чонгука и оставляя мелкие царапины — напоминания. Второй рукой он упирается позади себя, ноги сгибает, подаваясь бедрами навстречу. Он едва успевает сообразить и, оторвавшись от слизывания капель крови с губ Чонгука, за талию перехватить, когда тот теряет равновесие. Вес на бедрах становится куда тяжелее, а перед глазами — темнее, ведь секундная золотистая вспышка высвобождает крылья, перекрывшие обзор лунному свету, шпионящему за ними через стекла окна. — Блядство, — хрипит Чонгук, вцепляясь ногтями в плечи Тэхена и замирая с членом глубоко внутри. — Прости, это… — Не извиняйся, — прерывает тот. Тэхен завороженно смотрит на перья, по которым рассыпана крошка энергии — как пыльца на крыльях бабочки. Убедившись, что Чонгук сидит устойчиво, Тэхен удобнее упирается левой рукой позади себя в простыни, а правую приподнимает и тянется пальцами. Но тормозит себя в сантиметре от желаемого, вспомнив, чем чревата для бабочек попытка стереть рисунок. Он переводит взор к смешливому прищуру Чонгука и уточняет: — Можно потрогать? — его тон звучит пересушенным, он тяжело сглатывает и на миг веки жмурит, стоит ощутить, как на его вопрос член мышцами внутри приятно сжимают. — Трогай, — выдыхает Чонгук и чуть вперед наклоняется, чтобы крылья поудобнее расположить; перья на массивной конструкции мелко трепыхаются, будто на них, как на музыкальном инструменте, играется сквозняк. Тэхен не дышит, проводя кончиком пальца по золотистому рисунку на черном оперении. Он уже трогал выпавший «фрагмент» его Бога как-то, однако тот ощущался холодным, случайным элементом, который воспринимается сакральным больше разумом, чем сердцем. Сейчас же Тэхен прикасается к истинно живому организму, и это ни с чем другим не соизмеримо. Это снова что-то сродни тому, что прямо сейчас отдать душу в рай. Особенно когда Чонгук вновь приподнимается немного, чтобы после опуститься и создать трение там, где обоим чертовски приятно. Тэхен хрипло рокочет сквозь сжатые зубы, опять позволяет меж ними зрительный контакт и становится куда смелее, задевая крылья его Бога, умело объезжающего его член. И его Богу, которому имя «Чонгук» подходит так же хорошо, как сакральное прозвище, похоже, столь интимная ласка нравится очень, ибо, обхватив Тэхена за шею крепко, он вновь насаживается, крупно вздрагивая, когда вампирские когти слегка задевают там, где светлая кожа на лопатках плавно переходит в черное оперение, рисующее массивный ареол вокруг силуэта. Движения становятся ритмичнее, быстрее. Грубее. Губы, вновь нашедшие друг друга, остервенело целуются, клыки сильнее раздирают кожу, и со стороны, наверное, кому-то адекватному все это показалось бы странным, но Тэхена так от удовольствия плавит, что в голове никаким мыслям места не остается. Хриплые стоны смешиваются, вторят друг другу, соединяются в аккорды самой потрясающей мелодии в мире, и ровно в момент, когда оргазм Чонгука ошпаривает напрягшийся пресс Тэхена, тот тоже кончает глубоко внутри горячего тела. Они оба замирают, обнимаются так тесно, будто пытаются спрятаться друг в друге от пустоты окружающего мира; их грудные клетки ходят бешеным дыханием, а сердцебиение загнанно стучит только у одного из них, но по скорости хватит на обоих. — Так что там все-таки по логике? — спрашивает Чонгук, немного отдышавшись и найдя концентрацию, чтобы вновь придать материальным крыльям вид краски, разлитой узорами по плечам и спине. Он смотрит в расширенные зрачки Тэхена своими — затянутыми лукавой поволокой. И спустя пару секунд заминки в тишине по комнате разносятся два синхронных, идеально друг друга дополняющих хохота. После короткого, проведенного за поцелуями душа они оба опять заваливаются на кровать, и, ощущая вес теплой руки на своем холодном теле, Тэхен улыбается, вспоминая, что уже несколько раз считал, что пребывает в собственном раю и лучше уже не будет. Еще никогда в жизни ему так не нравилось ошибаться.

* * *

Утро Тэхена отличается от всех других, которые он может вспомнить за предыдущие столетия. Ему не снится привычный сон о первой их с Чонгуком встрече, что произошла в лесу, где один из них помирал от чумы, а второй был всего лишь сгустком света. Ему по факту вообще ничего не снится. Будто его просто поместили в глухую коробку и позволили наконец полноценно отдохнуть. Он открывает глаза поздним утром. В груди сдавливает тихим счастьем, в голове пусто от всех переживаний, а мышцы слегка поднывают от ночных удовольствий. Тэхен ощущает себя пот-ря-са-ю-ще. Пока он моргает, привыкая к слабому из-за занавесок освещению, другие органы чувств прогружают текстуры реальности: он чует запах свежей выпечки, слышит тихий бодрый мотивчик с примесью механических помех радиоволн и жужжание робота-пылесоса, нащупывает кончиками пальцев ткань простыней рядом, успевших охладеть до температуры его собственного тела — видимо, Чонгук поднялся не меньше часа назад. Тэхен резко усаживается и пялится перед собой, где мелкие пылинки танцуют в тонком солнечном луче. Вместе с мыслью о том, что, увидев это недоразумение, Чонгук, вероятно, сразу же схватится за тряпку, он поддается и другой — куда более громкой: А Чонгук вообще спит? Тэхен никогда не спрашивал, но то, что и поздней ночью, и сейчас он нашел Чонгука бодрствующим, наталкивает на определенные выводы. Которые снова не то чтобы прямо радужные, ведь сон ему кажется одним из величайших благ человечества — лучше только еда, насколько он может судить в силу своей памяти. Он поднимается, натягивает на стройные ноги узкие джинсы, подцепив их с пола и усмехнувшись на воспоминания о том, с какой грубой руганью их стаскивали с его тела. Тэхен накидывает рубашку и в первую очередь идет в ванную, чтобы привести себя в какой-никакой порядок. Умывшись, он долго смотрится в зеркало, наблюдая, как блики от круглых ламп растекаются по красной радужке. Придется импровизировать как-то, ведь запасных линз у него с собой нет, а растворенные энергией Создателя очень вряд ли поддаются восстановлению. Тэхен осторожно перебирает босыми ступнями, добираясь до кухни, пусть прекрасно осведомлен о чуткости слуха Чонгука. Впрочем, тот то ли ему подыгрывает, то ли слишком увлечен тестом на сковороде, потому что на чужое присутствие сразу не реагирует, а продолжает усердно переворачивать пышные панкейки и напевать под нос попсовый мотивчик, доносящийся из старенького радиоприемника на холодильнике — единственная здесь вещь, которая выглядит жизнью потрепанной. Как же красиво Чонгук поет… Ему место где-нибудь на сцене, где со своими чарующими талантами и совершенно нечеловеческой харизмой он точно покорил бы сердца миллиардов людей. И вовсе не потому, что с самого начала создан великим существом. Тэхен прижимается плечом к косяку и скрещивает руки на груди, следя за выверенными движениями его Бога, что воспринимаются сюрреалистично, ведь ему не по рангу стоять у плиты. Но вооруженный столовыми приборами Чонгук смотрится очень органично, будто так природой и задуман. Хотя, вероятно, создан он все же с оговоркой на то, чтобы абсолютно во все вписываться. Тэхен простоял бы так, наверное, целую вечность, растягивая губы в блаженной улыбке и не отводя и на секунду прищуренного взгляда, если бы ему в ногу не въехал робот-пылесос и не начал верещать о непреодолимом препятствии механическим голосом женщины на чистом корейском. — Не обижай нашего гостя, Глен, — журит Чонгук, не высказывая и толики удивления, что подтверждает предположения о том, что он лишь велся на чужую осторожность, позволяя собой без лишних комментариев любоваться. Самовлюбленный индюк? — Ты вообще спишь? — задает Тэхен тот вопрос, что утром первым разрезал еще сонный разум. — Могу спать, могу не спать, — поясняет Чонгук, покачивая лопаткой с налипшим на края тестом из стороны в сторону. — Предпочитаю делать это раз в неделю-полторы, чтобы кайфануть, но не тратить много времени. Звучит, наверное, справедливо. Вот только Тэхен слабо представляет, как Чонгук проводит прорву высвободившегося времени, учитывая, что обычно ничего важного он не упоминает, а деньги на жизнь добывает, судя по рассказам, периодически обманывая систему с помощью сохраненной после падения энергии и подворовывая у сильных мира сего, пока они сами ничего не замечают. — Почему Глен? — спрашивает Тэхен, решая не докапываться и не портить утро лишними рациональными мыслями, и все же заходит внутрь помещения. Он присаживается на стул и следит за тем, как Чонгук ловко орудует лопаткой, перекладывая панкейки со сковороды в голубую тарелку с белыми узорами по краям обода. — Клиника, чувак, — фыркает его Бог, кажется, слегка разочарованно, однако, когда он поворачивается и улыбается мягко, это впечатление быстро рассеивается. — Срочно нужно что-то делать с твоим знанием классики. Не знать Уборщика стыдно. — Мне нормально, — жмет плечами Тэхен. Чонгук смотрит скептически, но оставляет реплику без комментариев. Он отворачивается к холодильнику, достает из него ветчину и сгущенку и все это водружает на стол недалеко от Тэхена, дразня чуткое обоняние. Тот не акцентирует на вкусовых извращениях своего Бога внимания, просто отстраненно факт констатирует. Чем бы крылатое дитя ни тешилось, лишь бы не сваливало внезапно в дом своей высокой семьи. Тэхен часто-часто хлопает ресницами, когда Чонгук склоняется к нему и, подцепив подбородок, лицо приподнимает, чтобы слабо коснуться губ. Клыки тут же вспарывают десна, и Тэхен отчаянно стонет под смешок отсраняющегося парня. — Это когда-нибудь кончится? — риторически интересуется он, почесывая костяшкой указательного пальца выступивший резец. Честное слово, крайне неудобно постоянно таскаться, обнажив лезвия-«вилки» — так и говорить сложновато, и выглядит сие недоразумение одновременно кровожадно и комично. — Надеюсь, нет, — комментирует Чонгук. На вопросительно поднятый на него взгляд, сопровождаемый нахмуренными бровями, он с улыбкой поясняет: — Мне это льстит. Пусть комплимент и сомнительный, конечно. — Очень сомнительный, — фыркает Тэхен и снова слышит тихий смех. Он уводит взгляд к пылесосу, подсасывающему мелкие крошки у плиты, а потом к гудящему холодильнику. — Саймон это «Саймон говорит», — задумчиво размышляет он под тихий шелест, с которым Чонгук распаковывает ломтики ветчины, чтобы положить их сверху на панкейки — от тех сильно несет карамелизированным сахаром. — А холодильник как зовут? — Сабзиро, — говорит Чонгук, сооружая «бутерброды». — Я ожидал Эльзу, — вторит ему Тэхен, и не то чтобы он на самом деле «надеялся» услышать именно это имя — просто с этим персонажем он, благодаря Чимину, хотя бы знаком. Тэхен потирает пальцы у кутикулы, где кожа чует себя так себе из-за постоянно вылезающих ногтей. — Я слишком брутальный для диснеевских принцесс, — Чонгук языком цокает, убирая остатки ветчины в упаковку сбоку от тарелки. И, откручивая крышку дой-пака со сгущенкой, смотрит на Тэхена и так мило лыбится, что моментально данной себе же характеристике противоречит. — А это? — не подкалывая за сказанное, Тэхен тычет пальцем в сторону микроволновки. — Грей Нахер, — невозмутимо отвечает Чонгук, начиная поливать ветчину на панкейке сгущенкой. — Так просто? — скептически спрашивает Тэхен. После Саймонов, Сауронов и Сабзиро звучит даже как-то… банально? Он взглядом скользит по блестящим кнопкам модной микроволновки, которая выглядит совершенно новой — как и все в этой квартире, кроме радиоприемника, чей звук как-то совсем незаметно стал тише, похоже, «магически» убавленный Чонгуком. Вся квартира — она человеком будто не тронута. Впрочем, почему только как? — Его так звали… — уточняет Чонгук, поднимая взор от произведения биполярного кулинарного искусства. — Генрих Грайнахер. Изобретатель магнетрона, — он бровями поигрывает с улыбкой. — Мне показалась занятной игра слов. — Действительно, — бубнит Тэхен. — Занятно. — И я так считаю, — удовлетворенный количеством сгущенки на ветчине, Чонгук убирает все лишнее в холодильник и застывает у раковины, чтобы вымыть руки. Он на пару секунд каменеет, когда слышит вопрос: — Зачем ты им раздаешь имена? Тэхен осекается, когда замечает, насколько напряжены плечи Чонгука. Он качает головой на высказанную глупость, ведь сам прекрасно понимает, что его Бог таким образом как-то сублимирует одиночество. Еще хуже становится, когда Чонгук тихо произносит: — Зачем ты дал имя мне? Тэхен вздыхает и поднимается, чтобы ближе подойти. Он обнимает Чонгука его со спины, утыкается носом в шею и глубоко тянет любимый запах, который больше никак не ассоциируется с раем. Ведь такая примесь сладости с легкой горечью — она именно о Чонгуке: бросившем свое предназначение просто потому, что хочется пожить для себя. Даже если «пожить для себя» три с лишним века приносило ему много печалей и проблем. — Обещай, что ты никуда не денешься, — шепчет Тэхен, едва задевая губами выделяющийся позвонок, и жмурится крепко, боясь услышать то, что сотрет ощущение всепоглощающего счастья, насквозь пропитавшее все тело целиком. Чонгук снова напрягается, но лишь на секунду. Потом он пытается развернуться, и приходится ослабить хватку. Тэхен смотрит преданно в чужие глаза, что по краям радужки окрашены золотистыми вкраплениями, и ластится к татуированным пальцам, поглаживающим его по щеке. — Я не могу такого пообещать. Жизнь здесь потому и прекрасна, что ее невозможно предсказать, — говорит Чонгук страшное, но тут же старается смягчить: — Но я могу сказать, что останусь столько, сколько смогу, — произносит таким тоном, будто священную мантру, и, обняв обеими ладонями лицо Тэхена, шепчет: — А если мне все же придется уйти, я сделаю все, чтобы однажды к тебе вернуться. Если ты все еще будешь этого хотеть. — Конечно, буду, — вторит его тону Тэхен, задевая губами чужие — гораздо теплее. — Всегда. До скончания времен. Наверное, подобные клятвы спустя лишь пару недель личного знакомства могут казаться наигранными, пустыми и чем-то из периода пубертата, когда для тебя весь мир быстро сужается в точку-силуэт особого человека. Даже если так, Тэхену совсем на сей факт наплевать, ведь его мнимый пубертат длится дольше трех столетий и тянет на вполне себе осмысленный срок. Чонгука, видимо, такой расклад тоже устраивает, ведь без лишних слов и возражений он Тэхена целует. Не робко, как в первый раз. Не жадно, как было ночью. Не случайным касанием, как всего пару минут назад. Он припадает к холодным губам сладко. Многообещающе. Заверяя заключенный меж ними договор о вечности.