Nexus

2126

Чонгук толкается бедрами, вцепившись пальцами в верх перегородки между кабинками туалета, и та тревожно хрустит. Расстегнутая пряжка ремня клацает о клепки, бесконтрольные крылья царапают узкие стены, а на лице жжется прохладное дыхание вампира, которое даже страстью разогревается слабо. Тэхен жмурится, стонет протяжно, прижимаясь затылком к хлипкой преграде; его искусанные, местами измазанные черным губы округляются. Блядский дьявол, как же это красиво. Чонгук скользит ртом по линии челюсти Тэхена, поднимается выше и впивается в подставленные губы, воруя хриплый рокот под резкий рывок тазом. Слюна вампира горькая, напитанная ядом, и она тут же смешивается с приторным вкусом — кровью, когда клыки сильно царапают язык, задевая шарик пирсинга по центру. В плечи Чонгука всаживаются когти, прорывая ткань сбившейся складками рубашки, а в низу живота от удовольствия и эффекта укуса скручивается тугая пружина, призывающая двигаться жестче. Черт. Ради этого стоит жить. Ради этого стоило так долго не жить. Обдумывая свое крайне продолжительное и местами стремное существование, Чонгук привык делить его на три этапа. Первый — самый отвратительный, пришедшийся на безэмоциональный период. Те тысячелетия хорошо врезались в память, впрочем, как и все другие, ведь одной из одновременно классных и мерзких способностей его вида является отсутствие возможности хоть что-то забыть. Чонгук может воспроизвести в разуме любой день своей истории до мельчайших деталей, и это не всегда хорошо. Половину он бы с огромным удовольствием из себя вытравил. Годы до наказания эмоциями Чонгуку вспоминать… странно. Уже тогда он чувствовал себя среди братьев не таким, только тогда сему факту долго не удавалось найти обстоятельного объяснения. Он понятия не имел, почему ему больше остальных нравится наблюдать за вверенным в его руки миром. Обычно такие, как он, выполняли свои обязанности в соответствии с регламентом и, не оборачиваясь, шли за новыми. Чонгук всегда притормаживал, смотрел на то, что после себя оставил, и сам себя спрашивал: Почему? Почему именно так? Отец, когда Чонгук поинтересовался у него происхождением странных, никак в логику не вписывающихся мыслей, сказал, что ему, как ответственному за сохранение стабильности на Земле, с рождением даны задатки сомнения: наводить порядок, опираясь исключительно на циничный расчет, чревато слишком кардинальными решениями. Звучало весомо, все же выборы перед Чонгуком и правда вставали сложные: позволить умереть сотне, чтобы спасти тысячу, или спасти сотню, забрав возможность родиться у миллионов. Так себе расклад даже тогда, когда ты ни к кому не привязан. Принимать решения и выстраивать историю Земли Чонгуку всегда было сложно, но осознал он это полностью лишь в тот миг, когда пришлось позволить динозаврам вымереть, чтобы дать шанс другим видам, которых вовсю придумывал Создатель и очень хотел выпустить «погулять». Тогда Чонгук впервые испытал что-то, отдаленно напоминающее вину. А потом еще пару сотен лет ходил и бубнил братьям о том, как об утрате великолепного зрелища сожалеет. Те лишь недоуменно фыркали, ведь совсем не понимали, почему одному из них стало пусто без бытовухи в виде наблюдения за «развлечениями» громадных монстров. Чонгуку же рептилии-переростки тогда настолько импонировали, что ему только попкорна для полной картины фанатика не хватало. Увы, этого деликатеса тогда еще не придумали. Тогда еще некому было, в общем-то. Второй этап существования в мировоззрении Чонгука стартовал ровно тогда, когда Землю активно заселяло человечество, а его самого — эмоции. Не сказать, что его жмыкнуло всякими классными и паршивыми вещами сразу же, адаптация проходила постепенно, чувственный фон формировался медленно. Но однажды все же по черепушке прилетело осознанием глобальности пиздеца так больно, как, наверное, было динозаврам от того метеорита, которым они с Создателем на пару по Земле херанули. И первым ощущением, загнавшим его в ступор, стала растерянность. Чонгуку всегда приходилось вставать перед тяжелейшими дилеммами, но он никогда не тратил драгоценные секунды на выбор — с его должностью такой роскоши у него тупо не имелось, ведь от скорости порой зависели жизни миллионов существ куда слабее. Однако, когда чувства прижились и начали вмешиваться в мышление и поведение… эффективность Чонгука моментально бахнулась на уровень Марианской впадины, потому что долг в отношении функциональности мира все еще строился на цифрах, а эмоции подарили полноценное собственное мнение. Чонгуку пришлось слишком часто сталкиваться с ситуациями, когда нужно идти против сформировавшихся убеждений «так лучше» только из-за динамики какого-то важного для эволюции критерия. Почти вся его деятельность на тысячи лет обрела четкий флер внутреннего конфликта, решение которому не найти, сколько бы ни старался. Ему казалось, что вокруг него сгущается мрак без единого просвета какой-либо надежды. А потом начался замес с чумой, и Чонгук натурально взвыл. Рассказывая Тэхену о том периоде своего существования, он безбожно врал, потому что истина была очень страшной — они с Создателем почти сразу смогли побороть болезнь, когда та уже пожирала тела человеческие, но… никак не находили способ пофиксить адски быстрое распространение. Первые вспышки почти сразу пресекались «божественным» вмешательством, но недуг не уходил, он скашивал новые и новые народы, «путешествовал» по миру с бешеной скоростью наряду с другими, не менее ужасными заболеваниями. В какой-то момент человечество оказалось на грани вымирания. Не фигурально. Система прогнозировала полный провал роста численности и мигала тревогой, не затыкаясь и на секунду. Тогда пришлось менять тактику: Создатель запретил Чонгуку лечить конкретных смертных, они остались на какое-то время почти бездействующими наблюдателями, чтобы позволить технарям центра управления подогнать иммунитет под новые вспышки. Вместе с постепенно развивающейся людской медициной спустя миллионы жертв естественного отбора проблема должна была решиться с ориентировкой на глобальное будущее. Чонгук тогда много лет провел на Земле, пусть «сверху» ожидание и вышло бы куда проще, ведь банально быстрее. Но на тот момент он уже любил людей куда больше динозавров и не хотел их бросать, пусть те понятия не имели о его существовании и в темных углах провонявших болезнью помещений не замечали. Он смотрел на умирающих детей, зная, что может их вылечить одним щелчком пальцев, и совершенно не помогал. Тогда у него случился жесткий моральный кризис. Он не в курсе, способен ли его вид болеть депрессией, но, если да, в те времена у него развилась именно она. Несколько столетий Чонгук заживо варился в едком котле жалости и в конечном итоге просто выгорел. Ему хотелось забиться в угол, чтобы его никто не трогал, а еще он тогда с ума сходил от зависти к людям, которые в его видении обладали настоящей свободой воли. Чонгук нашел единственно возможный для него тогда выход из ситуации — уйти. Он давно признался себе, что поступил эгоистично, однако… он элементарно не справился. Устал. Годы. Десятилетия. Века. Тысячелетия. И ни единого намека на конец времени на горизонте. Лишь. Бесконечное. Сожаление. Чонгук не выдержал. Как самый поганый трус сбежал, забив на то, что без него мир полетит к чертям — фигурально, реальных ведь не существует. Его должность в контексте человечества была одной из важнейших и ответственных для выживания, но он тупо понадеялся, что технари в конце концов вырулят иммунитет на выздоровление, а со всем остальным его братья уж как-нибудь справятся. Ему ведь как-то удавалось, а он далеко не самый потрясный представитель своего вида. Побег Чонгук считает началом третьей эры своего существования — самой настоящей жизни. И не потому, что с него свалился моральный долг тяжестью в несколько Вселенных. Дело всего лишь в одном маленьком человеке — совершенно незначительном элементе системы, если оценить его через призму того, что удалось пронаблюдать с самого первого дня сотворения мира. Однако умудрившегося стать совсем неироничным всем. Чонгук смотрит на то, как Тэхен тянет воздух сквозь зубы при очередном грубом толчке, сам шипит от легкой боли в волосах, которые дергают пальцы с остриями когтей хищника на дистальных фалангах. Он до сих пор не может полноценно принять, что вот это все его личная реальность, не имеющая ничего общего ни с долгом, ни с выборами, ни с центром управления. Что тот, с кого начался лучший отрывок существования Чонгука, прямо сейчас рядом, стонет на члене и хватается за плечи так отчаянно, как если бы тоже боялся, что его Бог однажды исчезнет. Бог Тэхена. Его так тащит от этого наречения — почти так же сильно, как от тягучего шепотом «Чонгук». И от того, что его боятся терять — эгоистично тоже. Вся жизнь Чонгука — она на Тэхене зациклена. Третий этап ведь начался не с падения совсем, она стартанула ровно там, где случился первый зрительный контакт силуэта из света и тощего больного мальчишки, который пялился на «упавшую звезду», угрожая ей ведром с прогорклой дождевой водой. Тэхен о сем нюансе их истории до сих пор не знает. В тот разговор, когда рассказывал о своем падении, Чонгук не обманывал, когда заявил, что просто свалился. Он на самом деле не планировал конкретное приземление. Он ведь бежал, старался быть скрытным, оттого и смывался окольными путями и в итоге рухнул там, где пришлось. То, что поведал позже, чтобы наладить контакт после инстинктивной грубости, почти целиком вранье чистой воды. Чонгук наплел с три короба о том, что город где-то там числился в каких-то планах, а он сам хотел напоследок сделать что-то хорошее. Ни-хе-ра. По факту, приземлившись, Чонгук просто увидел прибежавшего в панике Тэхена, ошалел от чужой красоты, заметил бубон и выжег его напрочь, решив спасти миловидного парня от страшной участи. Он сделал это только потому, что впервые за свое существование мог выбрать не то, что надо, а то, что хочется. Город же выздоровел вместе с Тэхеном лишь потому, что Чонгук случайно переборщил с энергией — в момент падения его нехило ударило о землю, так что с контролем дела обстояли туго. Все остальные люди выжили исключительно за компанию. Чонгук никогда Тэхену об этом не расскажет. Как и о том, что всегда о нем помнил после первой встречи. И когда жил с сатанинской семейкой. И когда решил свалить и от них, потому что мир уже оценил с позиции его жителя и убедился, что, пусть Лилит и Люцифер на его стороне, они все еще так себе компания. И даже после, когда уже окончательно обосновался в новой для себя эре, правда там мысли уже горчили тоской, ведь по всем правилам толкнувший его на безрассудное привлечение внимания человек давно уже должен был отдать концы. И как же Чонгук охерел в начале двадцать первого века, признав знакомое лицо в толпе студентов, в чьей среде изредка тусовался — в самые поганые дни, когда хотелось от тоски лезть на стены и грызть себе вены. Тэхен оправился, стал гораздо красивее, больше не выглядел напуганным и отчаявшимся. И трупом, коему положено уже два с лишним столетия гнить в земле, он не был тоже. Абсурд? Вот и Чонгук так подумал, потому и пошел знакомиться чисто в разведывательных целях. «Лучше бы не совался», — так он подумал, когда понял вампирское амплуа понравившегося ему человека, ибо кровососов прямо-таки не любил. Было бы странно обратное, если припомнить, что прародитель рода-хищника в свое время отрывал от иллюзорного тела Чонгука куски плоти, участвуя в стремненьком мероприятии «Самоубийство в особо извращенной форме». Потому он и нагрубил Тэхену после, когда тот нашел его посреди улицы и начал предъявлять за своих близких, и тем более после, когда к нему на порог явились с ворохом странных вопросов. Чонгук не то чтобы его боялся, ему просто кровососущее общество было неприятным в силу специфики летальной связи между их видами — не больше. Однако… Резкие слова Тэхена, сказанные в бешенстве, внутри что-то надломили. Посыл на мужской детородный — пока только лишь фигуральный — оказался столь для Чонгука нов, что накинул на горло петлей лютую растерянность. Он долго думал, старался выкинуть красивого мальчишку из головы, а потом все же на здравомыслие забил (то трубило на манер детских мультиков фальцетное «Отпусти и забудь») и рискнул что-то исправить. Не прогадал. Сейчас, жадно вбирая взглядом то, как Тэхен стонет хрипло что-то, отдаленно напоминающее: «Боже, боже, боже…» и пытается из неудобной позы дотянуться до уязвимого горла, Чонгук не жалеет ни об одном принятом решении. Ни о том, что когда-то сбежал, бросив и мир, и своих братьев на произвол. Ни о том, что, начав что-то серьезное чувствовать, остался в Испании рядом с Тэхеном даже тогда, когда явился Хосок и угроза стала осязаемой — протяни руку и коснешься. Ни о том, что никуда не рыпнулся и после, хотя тут все же немного себя корит за то, что подверг любимого вампира опасности, но Тэхен всегда ругается, когда эта тема всплывает, так что Чонгук притворяется, что давно себя за риск простил. Тем более Чонгук не жалеет о том, что свалил из центра управления снова, пусть ему и пришлось пережить не самый приятный разговор с Создателем, где тот бил по самооценке громкими фразами о разочаровании и долге. Чонгук не расстраивается и из-за того, что они с Тэхеном уже почти тридцать лет находятся в бегах, ведь что Лилит, что Люцифер те еще злопамятные сволочи, а кое-кто с потрясающе красивыми алыми глазами сделал достаточно, чтобы хорошенько парочку разозлить. Он жалеет разве что о том, что они встретились так поздно — веке бы в семнадцатом пересечься где-нибудь случайно было бы классно. Однако, возможно, тогда ничего бы не выгорело, кто его знает. Быть может, при таком раскладе они никогда бы не оказались в этом моменте — одном из лучших Чонгуком проживаемых. Он перехватывает левой рукой соскальзывающее бедро Тэхена, сильнее вдавливая вампира лопатками в трещащую от натиска двух тяжелых тел перекладину. Чонгук шипит, случайно сдирая крылом какую-то стремную картину, висящую над булькающим бачком, ему приходится отвлечься на человека за стеной, пытающегося вломиться в туалет дешевой забегаловки на окраине Рима, — печать на левой руке мерцает, вынуждая ненужного свидетеля свалить. Чонгук вновь фокусируется на Тэхене, что крепко держится за его плечи, пока его методично втрахивают в перегородку между кабинками, и безуспешно из-за позы старается добраться до горла, остро перед оргазмом нуждаясь в «допинге». К его лицу подносят свободную руку в татуровках, видимых из-за подкатанного к локтю рукава, и клыки сразу же вспарывают кожу. С губ Чонгука рвется грудной стон, вторящий громкому вампирскому урчанию. Рывок бедрами выходит жестче, с отчетливым шлепком, пускающим по плечам колкие мурашки. Чонгук жмурится, вжимается носом во взмокший висок Тэхена, позволяя испить себя хоть до дна. Он жарко дышит, наслаждаясь тем, как тепло вампирского яда стрекочет по нервам, закручивая пружину внизу живота. Черт возьми, стоило поблагодарить отца за такое решение. Правда, вряд ли Создатель полагал, что кое-кто придумает адаптивному механизму питания столь странное применение — почти природного афродизиака. Дышать становится совершенно нечем. Кабинка тесная, в ней воздуха и на одного то маловато будет, а они его вдвоем в срочном порядке перерабатывают, никак не в силах кислородом насытиться. Тэхену хватает пары жадных глотков сладкой крови и трех глубоких толчков внутрь, чтобы изгваздать пространство меж ним и Чонгуком семенем. Он стонет высоковато, крупно дрожа, и не делает даже лишнего вдоха, прежде чем притянуть к себе и, прижавшись окровавленным ртом к приоткрытым губам, вмешать в горькую сладость звук второго оргазма. — Пиздец, — Тэхен дышит загнанно, бормочет между поцелуями, постепенно становящимися ленивыми, и, черт возьми, ему так сильно идет стащенная у Чонгука с годами привычка ругаться при любом удобном и не очень случае. — Отлично помыли руки, — роняет он и клацает зубами о шарик пирсинга в чужом языке. — Прям замечательно, я бы сказал. — Ты первый начал, — бубнит Чонгук, чуть отстраняясь, чтобы лучше любимое лицо лицезреть. Красные глаза лениво прищурены, а радужка так сильно расползлась по граням расширившегося зрачка, что оттенок практически неразличим. Взор мягкий, удовлетворенный, смотрящий в ответ так глубоко, что хочется поежиться и сладко-сладко заулыбаться, что Чонгук и делает, поддевая нос носом и прислушиваясь к затухающему в чужой глотке урчанию. Белая рубашка на Тэхене расстегнута, стекает складками по плечам, придавая сильным мышцам потрясающе эротичный вид. И рот. Распухший от поцелуев, истерзанный царапинами и весь перепачканный черной кровью. Мрачно, наверное, нормальному кому показалось бы. У Чонгука же свое понятие эстетики. Он на Тэхена до сих пор не может насмотреться. Такая красота даже в мире, в котором много разных чудес, просто нереальна. Еще тогда, когда увидел потрясающие черты на уставшей, запятнанной недугом мордашке, Чонгук сразу же подумал: «Вау. Папаша отлично постарался». У него даже мимолетной мысли не возникло о том, что вот такое сочетание могло появиться случайно. Чонгуку ведь прекрасно известно, что Создатель, который обычно не касается внешности людей, скинув обязанность на природу и генетику, в редкие минуты располагающего настроения вмешивается в процесс, клепая пару-тройку исключительных экземпляров. В такие моменты он работает кропотливо, собирая в образе крохотного человека детали и превращая в настоящее искусство. Тэхена Создатель точно сотворил в самый приятный свой день. — Конечно, первый начал. Удержишься тут, как же, — мурлычет Тэхен, ероша взмокшие черные пряди своего персонального «ангела». — Я не виноват, что тебя создали совершенным и с таким потрясающим задом. Никто бы на моем месте не удержался. — Тебя создали, — напоминает Чонгук о том, что всего лишь чужой облик скопировал. — У меня не такой потрясающий зад, — беззлобно спорит Тэхен. Чонгук оставляет замечание о том, что у него с фигурой все еще лучше, и, ослабив хватку на бедре, осматривается по сторонам. — Пиздец, — повторяет он отступ на ругательство за Тэхеном, разглядывая царапины от крыльев по стенам. Восстановив дыхание, он все же умудряется сконцентрироваться и придать перьям вид обычного рисунка на плечах. Поправляя ворот черной рубашки, он бубнит: — Какая ж краска убогая. — Кто-то очень сильно удивится, — иронизирует Тэхен и чуть морщится, когда член из него выскальзывает. Ему помогают опуститься на пол, и он хрипловато смеется, задевая пальцем белые разводы на темной ткани на животе Чонгука. — Упс. Чонгук глаза закатывает и щелчком пальцев очищает одежду обоих и тела от спермы заодно, на что Тэхен тут же цыкает то ли потому, что недоволен быстрым избавлением от всяких непотребств, то ли потому, что даже такие мелкие всплески энергии могут привлечь внимание. Однако проповедь не начинает, ведь кристалл, который он носит на цепочке под рубашкой, загорается, поглощая всплеск. Этот мелкий аксессуар на горле любимого вампира — то, что прямо-таки убеждает умилительно пищать. Пока Чонгук в экстренном порядке рассчитывал масштабы бойни, чтобы точно смыться из центра управления, Тэхен просто… взял и напал на сильнейшего человека в мире (даже в женском амплуа Лилит способна на куда большее, чем любой из второй версии людей). И ведь точно знал, что однажды из-за этого может попасть в немилость выдающегося из крылатых. Все равно рискнул. Чонгук пусть и считает это откровенным безрассудством и порой бубнит на своего личного вампира за радикальный поступок, все же… Он тысячелетиями отдавал миру всего себя, никогда не получая обратного взамен. Тэхен стал первым, кто захотел хоть что-то сделать для Чонгука. И уже это стоит того, чтобы разосраться окончательно с «небом» и Люцифером в придачу. Они тихо хихикают, пока приводят себя в какой-никакой порядок: Тэхен натягивает адски узкие джинсы по бедрам, старается придать смятой рубашке хотя бы божеский вид; Чонгук черпает из остатков энергии пару крох для того, чтобы срастить обратно расцарапанные когтями дыры на плечах, вжикает молнией и клацает пряжкой ремня. Тэхен подходит ближе и, вжав Чонгука лопатками в перегородку, стирает большим пальцем разводы крови с нижней губы Чонгука — что тоже можно было очистить «магически», но они стараются лишний раз не злоупотреблять, ведь черт его знает, когда Люцифер их догонит и могут понадобиться любые имеющиеся силы. Улыбнувшись, Тэхен лениво своего Бога целует и к двери подталкивает. — Раздобудь мне кофе, пока я с этим разбираюсь, — он обводит пальцем собственное лицо, где черных разводов куда больше. Чонгук кивает, косится в зеркало, поправляет волосы и выбирается в крохотный зал придорожной кафешки. Его, естественно, никто не замечает, несколько девчонок-официантом скользят взглядами мимо, для них он не больше сгустка воздуха, пока не старается внимание привлечь, а ему сейчас чужие взоры без надобности. Давно прошли времена, когда Чонгук за кроху узнавания продал бы душу самому Люциферу, если бы тому, конечно, эта эфемерная валюта сдалась. Ему достаточно Тэхена. Тэхен выбирается из туалета лишь спустя семь минут и застает своего благоверного за ожесточенным спором с роботом, который заведует продажей прохладительных и горячительных напитков. Он глаза закатывает с громким цоком языка и, потеснив Чонгука плечом, быстро справляется с бездушной машиной, вручив ему цифровых денег и получив взамен сладкий бум в одном кофейном стакане и остро-приторный — в другом. — Тебе не надоело? — интересуется Тэхен с усмешкой, когда они выбираются на улицу, где солнечные лучи приятно прогрели воздух до комфортной температуры. — Да блядь, должна быть какая-то лазейка! — экспрессивно возмущается Чонгук и руками взмахивает, едва не выплескивая карамельный латте с щедрой дозой перца чили, который всей душой обожает, оттого безмерно радуется, что человечество в двадцать втором веке биполярными вкусами в еде тоже прониклось. — Не может быть такого, чтобы система не оставила черного хода! Численность роботов слишком велика, чтобы Создатель дал им полную свободу выбора! Я могу ими управлять, надо понять как! — А мне кажется, что ты просто смириться не можешь, что тебе что-то неподвластно, — саркастично фыркает Тэхен и забирает у Чонгука кофе, заметив, как тот неловко пытается подкурить с занятыми руками. Он морщит свой чудный нос от едкого запаха дыма, но тут же широко улыбается, стоит Чонгуку, вытащив из его заботливых пальцев свой перекус, оставить извиняющийся поцелуй на сгибе запястья. — Не без этого, — признается Чонгук, утягивая Тэхена от двери, чтобы людям не мешаться. — Мне не нравится, что я не могу понять, как их контролировать, — заявляет он серьезно, стоит им спрятаться в тени дерева в шаге от припаркованной ими машины. — Ты слишком зациклен на контроле, — укоряюще говорит Тэхен и прижимает стакан к губам, чтобы вкусить сладкий до скрипа на зубах напиток. Чонгук никак не комментирует, лишь головой покачивает, устремив взгляд вдаль — вокруг кафешки расстилается поле без единого постороннего здания вдоль трассы, так что обзор открывается отличный. Да, он зациклен, и у него есть на то причины — целых шестьсот шестьдесят пять сильнейших в мире причин, одна из которых бродит по земле на паре с чокнутой подружкой, а остальные пусть пока не тут, но однажды, разобравшись с разрушениями дома, тоже объявятся. Чонгуку необходимо все контролировать, чтобы, когда придет время, бороться стало хоть чуточку проще. Он подвергает опасности не только себя, но и того, кто к «ангельской» мясорубке вообще никак не причастен, но пострадать в ней может сильнее всего, ведь на Тэхена объективно и Создателю, и его подчиненным похер — они его прикончат без раздумий, если им покажется, что так поступить логично. Порой Чонгук задумывается о том, верно ли поступает. Иногда, в особо стремные на рефлексию дни, он даже позволяет себе самобичевание. Но все еще не жалеет — просто не успевает начать, ведь Тэхен такие мысли всегда каким-то внутренним чутьем распознает и стремится поскорее отогнать. Как сейчас, когда, нахмурившись, делает шаг, чтобы замереть ровно напротив Чонгука, и, вытащив из его пальцев сигарету и выбросив, спрашивает, в глаза посмотрев: — О чем думаешь? И ведь вопрос точно пустой. Он и так догадывается. — Что люблю тебя, — натянуто улыбнувшись, отвечает Чонгук. Тоже не по теме. Брови Тэхена сильнее к переносице опускаются, и Чонгук ласково проводит большим пальцем по запавшей морщинке, безмолвно прося не переживать. Кто б его тут еще слушал. — Ты что-то почувствовал? — стиснув стакан в ладони так, что тот некрасиво мнется, настораживается Тэхен. Чонгук головой покачивает. — Нет, Люцифера поблизости нет, — говорит он, позволяя Тэхену облегченно выдохнуть. Хоть они оба и знают, это совсем не гарант того, что Люцифер не знает их местоположение — у старших братьев Чонгука, коих он зовет «первыми», а Тэхен ассоциирует с книжными архангелами, радиус обнаружения куда шире. В этом и есть вся проблема, в общем-то. Они никогда не в безопасности, даже если все время бегут. — Опять просто загоняешься? — продолжает Тэхен, и вот эта реплика уже не звучит вопросом, лишь утверждением. Он забирает у Чонгука стакан, чтобы вместе со своим поставить на серебристый капот их машины, а потом обеими ладонями обнять лицо. — Я люблю тебя, ты же знаешь? — Чонгук кивает. Он слышал это тысячи раз. И столько же — верил. — И не жалею ни об одном дне рядом с тобой, тоже ведь знаешь? — Снова утвердительный жест. — Так что не обижай меня тем, что жалеешь ты. — Я не жалею, — спешит заверить Чонгук, но Тэхен лишь бровь с сомнением выгибает. — Я боюсь. Не жалею. — Мы провели вместе тридцать лет… — Двадцать девять, — душнит Чонгук. — Двадцать девять, — с цыком поправляется Тэхен, глаза закатив. Но когда вновь зрительный контакт устанавливает, смотрит мягко и с улыбкой. — Двадцать девять лет, которые стали лучшими в моей жизни… — Проведенными в постоянной гонке, — пытается вклиниться Чонгук, но затыкается сразу же, стоит Тэхену гневно зыркнуть, без слов прося помолчать. — Лучших, сказал, дней, хватит меня, блядь, перебивать, я тебе тут в безграничности чувств признаюсь! — бесится раньше благовоспитанный вампир, и, черт возьми, Чонгуку приходится приложить усилия, чтобы не расхохотаться, ибо видок у вспылившего Тэхена тот еще. — За почти пятьсот лет я впервые счастлив, твою болтливую мать! И да, — он не дает Чонгуку и рта раскрыть, — я помню, что ты материнский сирота. Будь добр, отъебись от себя и обрати внимание на то, как охуенно мы проводим время. — Мы почти живем в машине, — утрирует Чонгук; его тон переходит в веселый. Помните, да, что жалеть он начать не успевает? Опять вот не успел. — Радоваться должен, мы как твои любимые Винчестеры! А вот тут Чонгук уже не сдерживается — смеется. Он все еще помнит, как забавно было шуточно издеваться над Тэхеном, который в поп-культуре был ни в зуб ногой в начале их знакомства. Но после того, как загрустивший в одиночестве вампир внезапно апгрейднулся и превзошел по уровню отсылок «учителя», стало не просто забавно. Приятно понимать друг друга с полуслова. — Которые нас обоих бы замочили, — сбито дополняет Чонгук. — Не дотянулись бы, — фыркает Тэхен уничижительно. — Куда им с тобой тягаться. — Есть куда… — Замолчи, ну! — осаживает Тэхен, но не злобно, скорее нетерпеливо. Чонгук послушно закрывает рот. — Люблю тебя пиздец, говорю, и Люциферу этому твоему… — Он не мой, — Чонгук уже откровенно веселится. — Глотку ему перегрызу! — а Тэхен продолжает косить под серьезного, хотя то, как он рот Чонгуку зажимает, ну вообще никак в это впечатление не вписывается. — И Лилит заодно. И Юнги, Михаилу, Хосоку, Гавриилу и кто там у вас еще есть. Чонгук мычит ему в ладонь что-то, отдаленно напоминающее громкое «Создатель». Тэхен, впрочем, легко набор сдавленных звуков различает и отрезает: — И ему тоже как-нибудь! Понял меня? Чонгук кивает, улыбается широко, пусть они оба знают, что вот это все Тэхеном обещанное — оно невыполнимо. Но кого это интересует, верно? Добившись, что Чонгук всплыл немного из плена поганых мыслей, Тэхен светится весь, ловя солнечные лучи бликами на красной радужке, и отпускает из своей хватки. Он клюет любимого в щеку и вновь сцапывает стакан, чтобы кофе пригубить. — Вот и договорились, — заявляет удовлетворенно. И тему быстро переводит: — Куда теперь поедем? — Куда хочешь? — поддерживает Чонгук, забирая и свой перекус. Тэхен нос морщит и хмыкает. — К звездам? — Титаник, серьезно? — саркастично спрашивает Чонгук, огибая машину, чтобы сесть на пассажирское, ведь Тэхен предпочитает ездить за рулем, чтобы кое-кого озабоченного контролем не тянуло отстранить от дел искусственный интеллект. — Это слишком старперски даже для нас. — Собираются новый ремейк снимать, — сообщает внезапно Тэхен. Тот самый Тэхен, который сто лет назад имя Уборщика из «Клиники» не знал, стыд ему и позор. — Нахера? — интересуется Чонгук, падая на сиденье. Тэхен садится рядом, размещает стакан между ними в подставку и слащаво говорит: — Человечество настолько стало изнеженным, что хотят переписать самую великую трагедию на счастливый конец. — Идиоты. — Скажи, — Тэхен улыбается и начинает раздавать команды искусственному интеллекту. Чонгук же устремляет взгляд за стекло на горизонт, размышляя о том, как сильно переоценивают счастливые концы. Если так подумать, все они — иллюзия. Сюжет просто замирает там, где зритель может запомнить персонажей счастливыми, но что случится с ними в будущем, ему не дано узнать никогда. Кирпич на голову. Собака взбесившаяся. Метеорит на планету. Капля не в то горло. Столько вариантов бесславно погибнуть в первой же сцене после громкого «The End». — У нас ведь тоже конец вполне себе хэппи, — задумчиво произносит он, повернувшись к Тэхену, когда машина тихонько начинает движение к выезду на многополосную трассу. — Пожалуй, — соглашается тот с улыбкой. — Если поставить точку здесь, — уточняет, сподобившись сидящей рядом с ним сентябрьской деве. — А как же то, что случится позже? Чонгук усмехается. Пожимает плечами. — Интересный вопрос. И как же жаль, что нам с вами не дано узнать на него ответ, верно?