Кошмар Элизабет

      С самого первого дня в темнице Элизабет ощущала: ее разум надломился и уже не был целым. Мысли теряли четкость, память ускользала, и с каждым днем становилось все яснее — прежней ее больше нет. Она убеждала себя, что перелом наступил в утро ареста, когда Муфрид сорвал последнюю защиту и выставил ее обнаженной перед гвардейцами. В тот миг она перестала быть Элиэной, неприкосновенной императрицей Калидума. Тогда ее тело и достоинство были обесценены, а падение стало явным для всех.       А ведь еще за неделю до ареста ее жизнь в Калидуме казалась почти безмятежной. Голова была легкой, словно с нее сняли груз прежних сомнений и страха. Горечь утраты и знание о втором воплощении рассеялись, уступив место хрупкой иллюзии счастья. Она улыбалась, дышала свободно и верила, что сказка продолжается. Но в сырости и мраке темницы все возвращалось: стыд, вина, ощущение падения. И все сильнее мучила мысль, что именно перед возвращением в Калидум она забыла что-то важное.       Днем она перебирала в памяти каждое событие и каждую фразу. Это становилось ее единственным занятием: она жила поиском недостающего фрагмента. Она верила, что именно там, в последнем утерянном мгновении, скрыт ответ не только на ее арест, но и на саму суть ее падения.       Ночью приходил страх. Она садилась на каменный пол, прижимала колени к груди и не решалась сомкнуть глаз, а в голове оживали унижения. Платье казалось клеймом, ткань жгла кожу, будто к ней вновь прикасались чужие руки. Она пыталась сопротивляться этим мыслям, но они лишь крепли.       Потом пришли сны. Сначала — один и тот же кошмар про то утро, когда ее сломали. Потом — искаженные вариации. Элизабет просыпалась с криком, и воздух вокруг начинал светиться искрами. Она решила, что это галлюцинации, но с каждой ночью сияние становилось гуще. Так появилось облако эфирной пыли.       Она понимала его природу: это был осадок ее сознания. Каждый кошмар выжигал часть памяти, и эта часть застывала перед глазами. Сначала точки, потом нити, потом зыбкое марево… Она вглядывалась в него, пытаясь выловить правду, но чем сильнее напрягала разум, тем глубже вязла в этой призрачной паутине. Реальность и сон смешивались, а искаженные воспоминания становились неотличимыми от настоящего.       Но все же она не сдавалась. Если истина и была где-то скрыта, то только в этих снах. Пусть они терзали ее, но именно через них можно было добраться до истока. Она снова и снова позволяла им поглощать себя, возвращаясь туда, где все началось.       И теперь, сидя на холодном полу и глядя на искрящийся туман, она знала: ее безумие достигло своего пика. Но в этом безумии теплилась и надежда. Может быть, новый кошмар принесет ей ответ. Элизабет закрыла глаза — и вновь оказалась в том самом утре ареста, только уже в его измененной, пугающе чужой версии.

***

      Все ее кошмары рождались из одного воспоминания, но с каждой ночью оно менялось, будто ткань памяти изнашивалась и рвалась. Сначала все повторялось почти дословно, затем сцены смещались, подменялись лица и голоса, искажались детали. Казалось, сам сон испытывал ее, пробуя все новые формы.       Теперь перед ней предстала самая тяжелая из версий. Утро ареста превратилось в вечер — густой, холодный, разорванный дрожащим светом факелов. В ее руках не было покрывала, которое прежде служило защитой. Рядом не оказалось и служанок. Она осталась одна, и это одиночество давило сильнее угрозы.       Элизабет ощутила, что сон зашел дальше прежнего. Он лишал ее даже тех крох опоры, что сохранялись в прошлых видениях. Внутри поднималось предчувствие, что теперь будет хуже. Но вместе с этим росла и решимость: может быть, именно этот сон приблизит ее к разгадке утерянного воспоминания.       Она стояла босая у порога, в тонкой ночной рубашке, кулаки сжаты, грудь то сводило, то отпускало. Мысль постепенно крепла: если это сон, значит, можно переломить его силу. Достаточно устоять, заставить Неопалимых склониться — и все исчезнет.       Двери распахнулись с треском. Ледяной воздух ворвался внутрь, пламя факелов качнулось, бросая рваные тени. В проеме показался Муфрид. Его фигура вырастала из темноты, как вырубленная из самого мрака. За ним шагнули двое гвардейцев. Их сапоги гулко ударяли по камню, и Элизабет узнала лица — не искаженные, не выдуманные, а те самые, что стояли перед ней в действительности.       — Склоните головы! Немедленно! Я требую! — выкрикнула Элизабет, и ее голос разнесся по покоям неожиданно твердо.       Неопалимые замерли. На миг показалось, что слова обратили их в камень. В этой тишине мелькнула надежда: сон подчиняется ее воле, нужно лишь продолжать держать уверенность.       Но надежда рухнула. Муфрид шагнул вперед и ударил ее по лицу. Щека загорелась болью, губа лопнула, во рту выступил вкус крови. Элизабет вскрикнула и упала на колени. Камень разодрал кожу, ладони вспыхнули жжением. Все повторилось так же, как и в реальности, но теперь ощущение стало тяжелее: сон извращал ее память, доводя каждую деталь до предела.       Муфрид наклонился, схватил ее за волосы и резко дернул вверх. Он тащил ее по полу, и каждый рывок отзывался в теле разрывающей болью, будто ее отдирали от камня. Элизабет пыталась упереться руками, но ладони скользили, оставляя царапины на плитах. В прошлом он сразу бросил ее на ложе, но здесь она сама обрекла себя на затянутое мучение, решив встретить Неопалимых у порога.       Муфрид дотащил ее до ложа и швырнул на постель. Спина ударилась о жесткую поверхность. Рубашка задралась, обнажив бедро. Все повторялось, и именно поэтому этот миг был таким страшным: он снова стал предвестием унижения.       — Разденьте ее, — произнес Муфрид ровно, скрестив руки на груди.       Гвардейцы двинулись ближе, обходя ложе. Элизабет, дрожа, поползла назад к изголовью, надеясь уйти от них. Она уперлась ладонями в подушки — и в тот же миг ощутила чужие пальцы. Мягкие, но властные, они легли на ее плечи и прижали вниз.       Она обернулась — и оцепенела.       Перед ней сидели Аннабель и Клэр.       Ужас пронзил ее так резко, что на миг сковал тело. Еще мгновение назад она верила, что кошмар избавил ее от их присутствия, и именно этим он был жесток. Но они явились — не как защита, а как орудие пытки. Приказ, обращенный не к гвардейцам, а к ним, лишил Элизабет последней надежды: теперь и служанки были повинны в ее унижении. Их глаза оставались холодными, прикосновения — настойчивыми, а в обманчивой мягкости звучало предательство, куда мучительнее грубой силы мужчин.       Аннабель потянулась к ее рубашке. Пальцы сомкнулись на подоле и повели ткань вверх, открывая кожу постепенно, под чужими взглядами. Складки натягивались и расправлялись, подол поднимался выше: показался живот, затем линия ребер, потом грудь. Холодный воздух коснулся оголенной кожи, и тело невольно напряглось. Аннабель продолжала поднимать рубашку без спешки, удерживая ткань так, будто не просто раздевала, а выставляла ее.       Клэр в это время скользнула за спину. Ее ладони легли на плечи и начали ласково поглаживать кожу, задерживаясь на напряженных мышцах. Пальцы спустились к ключицам, слегка надавливая и проводя по их изгибу. Она наклонилась ближе и коснулась губами плеча. Теплое дыхание прошло по коже. Поцелуи поднимались выше, к шее, один за другим, и от этого по спине Элизабет пробегали мурашки. Тело невольно откликалось.       Аннабель потянула ткань еще выше, протянула ее через руки, потом через голову. Рубашка заскользила по телу, оголяя ключицы, затем плечи, и медленно сошла вниз, упав на каменный пол. Тихий шорох ее падения прозвучал для Элизабет как отсеченный приговор. Она осталась нагой: в поцелуях Клэр, в руках Аннабель, под жадными взглядами мужчин.       Гвардейцы замерли. Их взгляды вонзились в нее, как железо. Они задерживались на груди, скользили по животу, останавливались на раскрытых бедрах. В этих взглядах не было сомнения и не было попытки скрыть желание — только откровенная похоть. Элизабет ощущала их так же остро, как прикосновения: тяжесть чужих глаз ложилась на кожу и не позволяла забыть, что ее рассматривают.       Она подняла взгляд на Муфрида. Его глаза были прикованы к ее лицу и не опускались ниже. Но именно в этом и заключалось унижение. Он не смотрел на ее тело — он ждал, когда дрогнет ее взгляд, когда она сама признает происходящее.       Клэр наклонилась ближе и положила ладонь на грудь Элизабет. Сначала пальцы коснулись кожи, мягко ощупывая ее, затем ладонь легла плотнее, и большой палец нашел сосок. Она медленно сжала его между пальцами, проверяя упругость, потом усилила давление и повернула. Боль вспыхнула резко, прокатилась через грудь и ушла глубже в тело. Сосок напрягся под ее пальцами, и по коже прошла дрожь, которую Элизабет не смогла удержать.       Аннабель тем временем положила ладони на колени Элизабет. Она развела их медленно, сначала чуть шире, затем еще, пока бедра не раскрылись полностью. Ее рука скользнула между ними и остановилась на внутренней стороне бедра. Пальцы провели вверх по мягкой коже, ощутили тепло и задержались у складок. Она коснулась их снаружи, осторожно раздвигая подушечками пальцев. Несколько раз дотронулась до входа, едва нажимая и чувствуя, как тело откликается на прикосновение, и только после этого ввела один палец. Он вошел неглубоко и остановился, позволяя телу привыкнуть к давлению.       Элизабет дернулась. Из горла вырвался всхлип.       «Нет… никогда… они никогда не делали этого», — твердило сознание.       Но тело откликалось иначе. Оно узнавало эти руки и их настойчивое внимание. Пальцы ложились именно туда, где кожа была особенно чувствительной. Каждое прикосновение вызывало сокращение мышц, легкую судорогу, и это уже не могло быть случайностью.       Именно в этом и проявлялось безумие. Сон не просто мучил ее — он перекраивал память. Он заставлял тело подтверждать то, чего не было, и каждый отклик становился новым доказательством того, что ложь постепенно превращается в правду.       Память подбрасывала картины.       Вечера у жаровни, где они втроем сидели рядом и говорили о ее грезах об Эйдене. Тогда это сопровождалось смехом и доверием. Но теперь воспоминание менялось. Аннабель склонялась ближе, ее губы касались губ Элизабет. Клэр гладила плечи, и ее ладонь скользила по груди, задерживаясь на соске, пока он не твердел под ее пальцами. Элизабет тянулась к служанкам сама, отдавала тихий приказ, и они подчинялись: так же, как исполняли ее распоряжения, они утоляли ее жажду прикосновений.       Утро.       Клэр стояла перед ней на коленях и поправляла платье. В настоящей памяти ее пальцы двигались быстро и деловито, подхватывая ткань у бедер и привычно разглаживая складки. Но в этих новых воспоминаниях все происходило иначе. Ткань натягивалась вдоль бедер медленно, ладонь задерживалась у внутренней стороны ноги и скользила выше, чем следовало. Пальцы не спешили отступать, проводили по коже дольше, чем требовал обычный уход за одеждой.       И она «вспоминала», как сама остановила эту руку, сжала запястье Клэр и притянула ближе. Пальцы служанки дрогнули, затем осторожно раздвинули складки и двинулись глубже, туда, где кожа уже была теплой и влажной. Давление усилилось, подушечки пальцев нашли чувствительное место, и дыхание Элизабет сразу участилось. Грудь поднялась резче, и с губ сорвался тихий стон. Клэр не спорила и не пыталась отстраниться. Ее рука продолжала двигаться, послушно следуя этому безмолвному приказу.       Омовения.       Вода стекала по коже, тонкие струйки спускались с плеч на грудь и собирались между сосками. Аннабель держала губку и водила ею кругами, сначала по ключицам, ниже — по груди. Когда губка проходила по соскам, она задерживалась там чуть дольше, чем требовалось для обычного омовения. Мягкая поверхность скользила по ним, и они сразу напрягались под этим трением. Каждый новый круг становился медленнее предыдущего. Вода продолжала стекать вниз, по животу.       Клэр тем временем опускалась ниже. Ее губы касались живота и двигались по влажной коже. Дыхание оставалось теплым, и от него кожа едва заметно вздрагивала. Приблизившись к бедрам, Клэр задержалась, и в этих воспоминаниях Элизабет сама раздвигала ноги шире. Клэр склонялась между ними. Ее язык находил клитор и проводил по нему медленно, сначала едва касаясь, после возвращаясь снова. Вода продолжала стекать по телу, смешиваясь с ее влагой, и омовение постепенно превращалось в подчиненный ритуал.       Элизабет знала: это ложь. Но тело не знало этой правды. Оно верило прикосновениям.       Аннабель раздвинула ее ноги еще шире. Вытащив палец, она провела рукой выше и нашла клитор. Подушечка пальца коснулась его осторожно, после начала двигаться по нему, надавливая и отпуская. Сначала прикосновения оставались нежными и осторожными. Но клитор быстро наливался кровью и становился тверже под каждым новым касанием.       Клэр склонилась над грудью. Ее губы сомкнулись вокруг соска. Язык прошел по его основанию и задержался на самом кончике, слегка надавливая. Вторая рука сжала другую грудь сильнее, чем прежде. Пальцы сомкнулись вокруг нее, и сосок болезненно натянулся между ними. Боль и нарастающее тепло начали смешиваться, постепенно сливаясь в одно ощущение.       Элизабет зажмурилась и прикусила губу. Вкус крови, оставшийся после удара Муфрида, смешался с дыханием и вызвал новый толчок жара. Он прошел через грудь, спустился по животу и опустился ниже. Влага текла между ног.       Аннабель снова ввела пальцы внутрь — теперь уже два. Они двигались быстрее, глубже, чем прежде, скользя во влаге. Давление постепенно усиливалось, ее движения становились увереннее. Язык Клэр не отступал, продолжая работать на соске, и в этот момент внутри Элизабет что-то оборвалось.       Сопротивление ушло. Мысль о том, что это кошмар, растворилась. Она открыла глаза и впервые не отвела их. Гвардейцы смотрели на нее с обнаженной жадностью — и это больше не вызывало прежнего страха. Аннабель и Клэр продолжали склоняться над ее телом, их руки и губы не оставляли ее, а Муфрид у изножья ложа стоял неподвижно, удерживая ее взгляд в холодной тишине.       Темноволосый гвардеец шагнул первым. Он опустился на колени сбоку от ложа, ближе к Аннабель, и положил ладонь на бедро Элизабет. Сначала пальцы лишь коснулись кожи, потом медленно двинулись выше по внутренней стороне бедра. Мышцы напряглись, и по телу прошла короткая дрожь. Русый сел напротив, возле Клэр. Его плечо коснулось ее руки, а ладонь легла на живот Элизабет. Пальцы задержались на ребрах, чувствуя, как под ними поднимается грудь, потом медленно спустились ниже.       Аннабель развернула ее бедро наружу, позволяя мужчинам углубить прикосновения. Ее пальцы продолжали работать на клиторе короткими повторяющимися движениями, и от каждого нового нажатия тело Элизабет отзывалось напряжением. Клэр удерживала ее плечо, ее губы сомкнулись на соске, втягивая его глубже. Вторую грудь она передала русому. Тот наклонился и сжал ее сильнее, зубы на мгновение коснулись кожи, и острая боль прошла через грудь, сразу смешавшись с нарастающим теплом.       Элизабет лежала в центре прикосновений и чувствовала, как каждое новое движение чужих рук и губ постепенно вытесняет остатки контроля. Прикосновения Аннабель и Клэр оставались мягкими. Их волосы касались ее кожи, влажные поцелуи оставляли горячие следы, пальцы удерживали ее тело в раскрытой позе.       Мужчины действовали иначе. Темноволосый ввел внутрь два пальца, затем третий. Проникновение оказалось резче и глубже прежнего. Он двигал ими настойчиво, проверяя глубину и отклик тела. Русый в это время сжал ее волосы и потянул голову к себе. Его губы накрыли ее губы с силой. Язык проникал глубоко, дыхание становилось прерывистым, зубы задевали кожу.       Сначала она подалась навстречу. Бедра сами выгнулись, требуя большего, грудь потянулась к губам, и стон сорвался громче, чем она хотела. Казалось, все внимание в комнате сосредоточено на ней. Гвардейцы и служанки тянулись к ее телу, взгляды жгли, руки не отпускали ни на мгновение. Это внимание затягивало и на короткий миг давало ощущение власти над происходящим.       Но затем сцена начала смещаться. Аннабель подняла глаза на Клэр, и их губы встретились. Сначала осторожно, потом увереннее они поцеловали друг друга прямо над телом Элизабет. Руки нашли друг друга сами: пальцы Аннабель сжали талию Клэр, Клэр обвила ее шею. Их волосы упали вперед, закрывая свет. Дыхание смешалось, и в этой близости для Элизабет уже не оставалось места.       Она ждала, что они вернутся к ней. Что губы вновь коснутся ее кожи. Что пальцы вернутся туда, где уже начинала разрастаться пустота. Но их поцелуй становился глубже, руки сжимали друг друга крепче. С каждым новым мгновением они все меньше касались ее.       Темноволосый в этот момент резко вогнал пальцы глубже. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от внезапности. Голос прозвучал беспомощно, и это только усилило ощущение унижения. Русый прижал ее голову к подушкам. Его ладонь впилась в волосы, рот снова накрыл ее губы, и дыхание стало прерывистым.       Темноволосый поднялся выше. Его колени удержали ее бедра, ладони сжали талию, прижимая тело к постели. Элизабет почувствовала, как головка его члена уперлась между складками. Давление нарастало медленно. Тело, еще влажное после его пальцев, раскрылось под этим нажимом. Она задержала дыхание, надеясь, что он остановится, но следующий толчок оказался резким. Член вошел глубоко, и воздух вырвался из ее легких.       Боль от проникновения смешалась со стыдом. Слишком легко он оказался внутри нее. Тело выгнулось, соски напряглись, и это только усиливало унижение. Каждый новый толчок сопровождался влажным звуком, и этот звук казался громче ее собственного дыхания.       Русый продолжал удерживать ее голову. Его пальцы тянули волосы, кожа на висках натягивалась. Он целовал грубо, губы давили на губы, язык не давал вдохнуть. В его действиях не было нежности — только стремление удержать и подавить.       Краем взгляда Элизабет видела Аннабель и Клэр. Их волосы переплелись, губы не размыкались. Аннабель провела рукой под платье Клэр. Та выгнулась, позволяя ей скользнуть глубже. Их стоны тонули друг в друге. Они больше не смотрели на Элизабет.       Она чувствовала, как ломается между двумя мужчинами. Один входил глубоко и ритмично, толчки становились сильнее. Другой удерживал голову и не давал вырваться из поцелуев. Служанки, к которым она недавно тянулась, растворялись в объятиях друг друга.       Тогда унижение стало окончательным. Ее брали не как императрицу и не как женщину. Ее брали как тело. И страшнее всего было то, что тело отвечало на эти толчки, выгибалось навстречу, срывалось стонами. Каждый новый толчок смешивал стыд и жар в одно неразделимое ощущение.       Темноволосый вдруг остановился. Он удержал ее бедра, на мгновение вогнал член глубже и резко вышел. Пустота внутри отозвалась холодом. Но гвардеец уже не смотрел на нее. Его взгляд перешел к Аннабель и Клэр.       Он схватил Аннабель за подбородок, поднял ее лицо и впился в губы. Клэр прижалась к нему сбоку, ее ладонь скользнула вниз по его животу и сомкнулась вокруг его члена, начав двигаться ровно, проходя вверх и снова опускаясь к основанию. Служанки потянулись к нему так же легко, как недавно тянулись к Элизабет. И в этот момент Элизабет ясно увидела: о ее существовании они больше не помнили.       Зато о ней помнил русый, еще не получивший возможности воспользоваться телом. Он не дал ей ни паузы, ни передышки. Он резко перевернул ее на живот, вжал в постель и, удерживая за талию, потянул назад, заставляя бедра приподняться. Его колено раздвинуло ее ноги шире. Пальцы впились в кожу на боках, фиксируя тело в этом положении, и в следующий миг он вошел. Толчок оказался резким, без попытки замедлиться, как если бы он продолжал то, что начал другой. Воздух вырвался из ее груди вместе с глухим криком, и почти сразу внизу зазвучали влажные удары, возвращая ее в тот же унизительный ритм.       Продолжая удерживать ее тело одной рукой, другой русый резко дернул ее за волосы. Пальцы скользнули в пряди и сжались у корней, наматывая их на кулак. Он потянул голову назад, заставляя поднять лицо и удерживая ее так, чтобы она не могла отвернуться. Натяжение отдалось болью в коже головы, и взгляд Элизабет оказался направлен прямо вперед.       Перед ее глазами развернулась сцена у изголовья ложа. Аннабель и Клэр склонились перед расположившимся на постели мужчиной. Пока одна обхватывала губами его член, медленно проводя языком по стволу и стараясь принять глубже, другая помогала ей рукой, удерживая ритм и не отрывая взгляда от лица темноволосого. Свободной рукой она касалась собственной груди, сжимая сосок между пальцами.       Потом они менялись. Та, что только что помогала, опускалась ниже, а другая поднималась рядом, направляя движение рукой и следя за выражением его лица. Элизабет видела, как каждая старалась превзойти предыдущую. Когда настала очередь Аннабель, она медленно наклонилась и приняла его так, что губы коснулись самого основания.       И под этим зрелищем ее тело предавало ее сильнее всего. Русый толкался глубоко, его ладонь прижимала ее к постели, и каждый новый толчок входил так же легко, как прежде входили пальцы другого. Грудь терлась о простыню, ткань грубо цепляла соски, делая их все жестче. Дыхание рвалось короткими всхлипами. Она ненавидела себя за то, что тело принимало это. Глаза видели чужую близость, но тело ощущало только себя — распахнутую, униженную, податливую.       В какой-то момент он резко остановился, решив наконец изменить положение. Он дернул ее за бедра, заставляя подняться выше. Ее колени скользнули по простыне, тело оказалось согнутым вперед. Русый ударил ее ладонью по ягодице. Шлепок прозвучал резко и сухо. Кожа вспыхнула болью. Он тут же сжал ее шею рукой, удерживая голову опущенной, и вновь вошел сзади. Теперь толчки были жестче. Он вбивался в нее коротко и резко, не пытаясь смягчить давление.       Элизабет ясно чувствовала, что происходящее не имеет ничего общего с тем образом, которым она жила прежде. Она не была хозяйкой, берущей себе преданных слуг. Она оставалась лишь телом, к которому всех допустили. Их внимание не возвышало ее, а только стирало границы и превращало в вещь, принадлежавшую каждому.       Русый продолжал двигаться все грубее. Рука на шее удерживала ее, не позволяя подняться. Каждый толчок становился резче предыдущего. Она чувствовала, как собственная влажность облегчает проникновение, как член входит без усилия, и эта податливость унижала ее.       В конце концов он снова изменил положение. Русый потянул ее на себя, прижимая спиной к своей груди. Одной рукой он продолжал удерживать ее за шею, не позволяя отстраниться. В тот же миг Элизабет почувствовала, как его губы нашли кожу на ее плече и впились в нее, оставляя болезненный след. С губ сорвался громкий стон. Она чувствовала, как он продолжает вбиваться сзади, и понимала, что ей остается совсем немного, чтобы дойти до оргазма. Это было неправильно и жестоко, но сопротивляться нарастающему ощущению она уже не могла.       И именно в тот момент, когда гвардеец вошел особенно глубоко, когда Элизабет была готова раствориться в оргазме, послышался голос Муфрида:       — Довольно.       Слово прозвучало спокойно и ровно, но в нем было нечто, не допускавшее возражений. Русый сразу замер. Его член еще пульсировал внутри нее, но он подчинился приказу. Он резко вышел, и пустота внутри отозвалась холодом. Все повторилось так же, как с темноволосым: воспользовавшись ее телом, он не довел начатое до конца и отстранился, едва прозвучал приказ остановиться.       Служанки тоже отпрянули. Аннабель и Клэр разомкнули губы, убрав руки с тела темноволосого. Их дыхание оставалось тяжелым, но взгляды уже не искали Элизабет. Они скользнули мимо нее, как будто ее присутствие перестало иметь значение. В этот момент она ясно ощутила себя чужой и ненужной.       — Подведите ее ко мне, — приказал Муфрид.       Гвардейцы подняли ее за руки и потащили вперед. Простыни сминались под ее телом, грудь скользила по ткани, пока колени не ударились о холодный камень у изножья ложа. Боль прошла по ногам, но она не издала ни звука. Голова поднялась сама, и взгляд встретился с глазами Муфрида.       Он стоял неподвижно. Его лицо оставалось спокойным, взгляд холодным. В этих глазах не было ни гнева, ни презрения — только равнодушие, от которого внутри все рушилось. Слезы поднялись к глазам, потяжелели на ресницах, и она поняла: именно в этот момент она сдавалась.       Муфрид заметил это. Его губы тронула легкая, почти небрежная улыбка. Он поднял руку и коснулся большим пальцем ее губ там, где еще жгло после удара. Надавил сильнее, выдавил каплю крови и размазал ее по ее же губам, позволяя ей смешаться со слезами. Затем ввел палец в ее рот. Соленый вкус крови разлился по языку.       В этом жесте окончательно исчезала ее прежняя ценность. Она больше не была святыней и не имела права на неприкосновенность. Ее слабость становилась зрелищем, а падение — насмешкой.       И тогда за ее спиной ожили новые звуки. Русый, который только что отстранился от нее, теперь прижимал Клэр к постели. Ее приглушенные стоны перемежались с глухими ударами, от которых вздрагивала кровать. Темноволосый в это время удерживал Аннабель. Ее голос, срывающийся и хриплый, звучал рядом с его тяжелым дыханием. Смешение этих звуков било ей в уши, превращая происходящее в еще более оскорбительное зрелище.       Она стояла на коленях у ног Муфрида, с кровью на губах и его пальцем во рту, и слушала, как служанки и гвардейцы тонули в страсти, от которой ее уже отстранили. Все, что осталось ей, — вкус крови, соль слез и холод камня под коленями.       Закрыв глаза, она позволила кошмару прерваться.