Эмульсия

Утро началось так, как любил Сону. На тарелке лежал идеальный крок-мадам: золотистая корочка хлеба слегка хрустела, яичный желток мягко подрагивал, обещая растечься первым движением ножа, а тонкий слой сыра тянулся, соединяя все воедино. Кофеварка тихо булькала, наполняя кухню терпким ароматом, от которого хотелось дышать глубже. Сону устроился за столом, пригладив ладонью скатерть, и позволил себе редкий жест — умиротворённо прикрыл глаза, подставив лицо под косые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные занавески.  Всё казалось слишком спокойным, слишком правильным. Почти как в рекламе, где счастье можно купить за цену пачки зернового кофе. Ким поднял чашку, ощутил, как горячая керамика приятно обжигает ладони, и сделал первый глоток. Горечь и мягкая сладость слились, наполняя привычным чувством контроля над миром, где каждое утро можно построить с нуля. Телефон взорвался звонком. Резкий звук впился в тишину, словно кто-то сбил с рельсов его утренний поезд. На экране мигало имя: Чонвон. Сону медленно коснулся экрана, словно надеялся, что звонок растворится сам по себе. — Сону, — голос в динамике был слишком самодовольным, — я же говорил, карма тебя настигнет? Ким вопросительно приподнял бровь. — В смысле? — Вот прогулял коллоидную химию, — в голосе Чонвона звенел смешок, — теперь в проекте с Ни-Ки будешь парочкой. Сону закрыл глаза и глубоко вдохнул. Слово «парочкой» зазвенело в голове как издёвка. Ким медленно опустил вилку, которая ещё мгновение назад держала кусочек поджаренного хлеба, и позволил себе тяжёлый, уставший вздох. Тело само поднялось из-за стола. Сону прошёл по кухне, сначала медленно, затем всё быстрее, как зверь в клетке. Резко разворачивался, то хватался за край стола, то отмахивался, раскачивая плечами в приступе ярости. В груди нарастала волна протеста — словно сам факт новости рушил тщательно собранный баланс утреннего спокойствия. Ким остановился посреди кухни, уперев ладони в поясницу, и заставил себя замереть. Несколько секунд слушал собственное дыхание, пытаясь выровнять то. Телефон всё ещё светился на столе. Сону протянул руку, взял его и поднёс к уху. Голос в трубке был всё так же довольным, почти что насмешливым. — Я перезвоню, — сухо произнёс Ким. И, не дождавшись ответа, отключил звонок. В комнате снова воцарилась тишина, но завтрак уже потерял вкус.

Гори ты в аду, Нишимура. И химия. Коллоидная.

В университетской столовой всегда царил странный шумовой коктейль: звяканье подносов, гул голосов, смех и запах дешёвого бульона, который не перебивался даже острым кимчи. Сону сидел за столом, идеально выровняв поднос и сложив приборы так, словно от этого зависел порядок во вселенной. Напротив расположился Ни-Ки. И не просто сел — Нишимура развалился, закинув ногу на ногу. В зубах у него болтался кусок кимпаба, каждое движение челюсти сопровождалось громким, нарочитым, противным чавканьем. Сону почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна раздражения. Ким поставил палочки на край тарелки и поднял взгляд. — Ты мог бы, пожалуйста, есть тише? — произнёс ровно, сдержанно. Ни-Ки посмотрел прямо на него — глаза прищурены, уголки губ изогнуты в почти детской ухмылке. И, не отрывая взгляда, намеренно открыл рот шире, положив туда новый кусок кимпаба. Жевал Нишимура демонстративно, с хлюпанием, так что половина столовой могла обернуться. Сону сжал пальцы на коленях. В голове мелькнула жёсткая, почти злорадная мысль: пусть хоть муха залетит ему в рот, вот тогда посмотрим, как он будет ухмыляться. Но Ни-Ки, к сожалению, спокойно доел кусок, словно вызов был принят и выигран. Сону глубоко вдохнул и, отодвинув пустую тарелку, наконец решился начать разговор, ради которого они вообще встретились. — Слушай, о проекте, — голос Кима прозвучал неожиданно деловым, даже для него самого. — У нас же тема… стабилизация эмульсий через поверхностно-активные вещества. Нам нужно будет показать, как разные ПАВы влияют на устойчивость. Сону ожидал, что в ответ услышит очередную глупость или саркастический комментарий. Но Ни-Ки, дожевав последний кусочек, откинулся на спинку стула, вытер рот салфеткой и вдруг заговорил серьёзно: — Ну, если брать обычные мыла или лаурилсульфат, они же дают разную критическую концентрацию мицеллообразования. Можно сделать на этом акцент. Тогда и эксперимент проще, и результат будет наглядный. Сону моргнул. Несколько секунд Ким просто смотрел на собеседника, пытаясь уловить подвох. Но в глазах Ни-Ки не было привычного насмешливого блеска — там теплилась уверенность и почти что взрослое спокойствие. Это почему-то раздражало ещё сильнее. Сону слегка приподнял подбородок, чтобы не дать себе выдать растерянность. — Ты это выучил наизусть, чтобы казаться умнее? — голос звучал холодно, но где-то глубоко внутри теплилось ощущение, что Ким только что проиграл маленькую партию. Ни-Ки усмехнулся, не спеша собирая палочки и кладя их на поднос. — А ты думал, я тут только для того, чтобы чавкать и выводить тебя из себя? — А разве нет? — Сону скрестил руки на груди. — Это приятный бонус, — лениво бросил Ни-Ки и наклонился чуть вперёд, словно вторгаясь в личное пространство. — Но вообще-то я не тупой. И если уж мы должны делать всё в паре, то лучше тебе принять тот факт, что я буду тянуть тебя вверх. Сону почувствовал, как по коже пробежала горячая волна раздражения, но вместе с ней — что-то другое. Почти электрическое. Ни-Ки говорил с таким нахальным спокойствием, что захотелось одновременно ударить кулаком по столу и… слушать дальше. — Я прекрасно справлюсь и без твоих «подсказок», — отчеканил Ким, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — О, я знаю, — улыбка Ни-Ки стала шире, наглая до невозможности. — Ты же у нас идеальный. Только вот идеальным быть скучно. Нишимура встал, легко подхватив поднос, и бросил через плечо: — Завтра встретимся в библиотеке. Я принесу список реагентов. Постарайся не опоздать. Сону остался сидеть. На губах неприятно жгло — словно они сами хотели выдать ответную реплику, но он не позволил.

Идеальным быть скучно.

Фраза застряла в голове, как заноза, и чем дольше он пытался выкинуть её, тем глубже она врезалась. Библиотека дышала прохладой и тишиной. Высокие стеллажи уходили в полумрак, пыльный запах книг смешивался с лёгким ароматом старого дерева. Сону вошёл первым, обежал взглядом длинные ряды столов и выбрал тот, что стоял ближе к окну. Свет падал косо, расчерчивая поверхность стола светлыми и тёмными полосами. Ким аккуратно разложил перед собой тетрадь, ручку, линейку — всё должно было быть на своих местах. Ни-Ки появился минутой позже, громко и слишком уверенно для такого пространства: шаги отдавались эхом по паркету, словно он шёл на сцену. В руках Нишимура держал папку, кое-как перевязанную резинкой, и стаканчик с кофе, из которого пахло слишком сладким сиропом. — Ты выбрал самое скучное место, — сказал Ни-Ки вместо приветствия, бросив папку на стол так, что Сону дёрнулся током. — Хоть бы рядом с розеткой, я ноутбук притащил. — Мы пришли работать, а не пить карамельную воду, — холодно заметил Сону и кивнул на стакан. — Это называется латте, для особо одаренных, — Ни-Ки сел напротив, закинув ногу на ногу. — Не переживай, тебе тоже как-нибудь куплю. Сону хотел ответить что-то едкое, но замолчал, когда увидел, как тот достаёт бумаги. На листах действительно были записи, аккуратные схемы и даже распечатки статей. — Вот, — Ни-Ки с видом победителя протянул один лист. — Я подумал, что можно сравнить устойчивость эмульсий с добавлением катионных и анионных ПАВов. Будет нагляднее, чем просто перечислять. Сону взял лист осторожно, словно сомневался, стоит ли вообще доверять. Взгляд скользнул по записям — Ким поймал себя на том, что они сделаны очень аккуратно, с расчётами и комментариями. — Неплохо, — тихо сказал он, против воли признавая. — «Неплохо»? — Ни-Ки ухмыльнулся. — Это лучший комплимент, который я когда-либо от тебя слышал. Сону закатил глаза, наклонился ближе, чтобы рассмотреть формулы. В этот момент Ни-Ки неожиданно потянулся через стол за своей ручкой, их руки едва не соприкоснулись. Сону отдёрнул ладонь быстрее, чем понял, что делает. Но ощущение близости осталось, словно воздух между ними стал плотнее. Несколько секунд они молчали. Только скрип ручки по бумаге да далёкий шёпот библиотекаря нарушали тишину. Сону заставил себя сосредоточиться на формулах, но краем глаза видел, как Ни-Ки слегка прикусывает губу, сосредоточенно выводя буквы. Это движение почему-то сбило дыхание. — Ты краснеешь, — вдруг сказал Ни-Ки тихо, не поднимая глаз. Сону резко поднял голову. — Что? Ни-Ки поднял взгляд и ухмыльнулся — именно так, как он это делал всегда: вызывающе, нагло, с тенью какого-то опасного удовольствия. — Я сказал, ручка краснеет. Чернила такие. Ты что подумал? Сону сжал пальцы на тетради так, что та, кажется, чуть не порвалась. — Ты идиот? Нет. Ты идиот. Тишина. Такую называют гробовой. — Знаешь, — тихо сказал Ким, откладывая ручку, — иногда я думаю, что твоя единственная цель в жизни — вывести меня из себя. Ни-Ки лениво откинулся на спинку стула, крутя ручку в пальцах. — Ну, не единственная. Но, признаюсь, очень увлекательная. — Ты невыносим, — голос Сону прозвучал ровно, но в висках уже стучало молотком. Ни-Ки вдруг перестал улыбаться. Лицо на секунду стало серьёзным, почти взрослым. — А ты знаешь, почему я так делаю? Сону приподнял бровь, но промолчал. — Потому что ты идеальный, — продолжил Ни-Ки, опустив глаза на свои записи. — Слишком правильный. Слишком спокойный. Ты сидишь, дышишь ровно, ешь аккуратно и эстетично, говоришь так, будто у тебя всё под контролем. Это раздражает. — Значит, проблема в тебе, а не во мне, — парировал Сону. Ни-Ки снова поднял взгляд. На этот раз без ухмылки. Лишь честная усталость в глазах. — Проблема в том, что я смотрю на тебя и тоже хочу быть таким. Но у меня не выходит. Вот и издеваюсь. Сону замер. Фраза прозвучала так неожиданно, что он не сразу смог вымолвить хоть что-то. — Ого… — Сону сглотнул. — Ты сравниваешь меня с картинкой, которая тебе кажется «идеальной». Но, поверь, внутри ничего такого нет. Ни-Ки вскинул брови. — Это ты сейчас жалуешься? — Нет, — Ким резко опустил глаза в тетрадь, чувствуя, как жар заливает уши. — Я просто говорю, что тебе не стоит тратить на меня столько времени. Несколько секунд они молчали. Тишина была неуютной, но в ней чувствовалось что-то новое — не вражда, а почти опасная близость. Ни-Ки первым нарушил её. — Ладно. Но знай, — Нишимура медленно усмехнулся, уже привычно нагло, — даже если ты не идеальный, всё равно выводить тебя из себя — моё любимое занятие. Сону прикрыл глаза на секунду и вдохнул так, словно только этим и мог удержать равновесие. Со стороны могло показаться, что они действительно ненавидят друг друга. Но вся эта ненависть — слишком театральная, слишком выстроенная по годам, чтобы быть по-настоящему. Они знали друг друга с детства. Их дома стояли по соседству, и, хочешь не хочешь, но они постоянно сталкивались: во дворе, в школе, на кружках. Уже тогда они вели себя как кошка и собака. Стоило одному что-то сказать, как другой находил ответ — всегда язвительный, всегда с вызовом. И всё началось с невинного, хотя для Сону это было скорее трагедией. Ни-Ки как-то раз решил «проверить на прочность» своего тихого, правильного соседа и подкинул ему в рюкзак собственного домашнего тарантула. Огромного, волосатого, медлительного — сущего монстра для того, кто даже маленьких пауков в ванной избегал. Когда Сону открыл рюкзак в школе, время словно остановилось. Крик был такой силы, что учителя сбежались из соседнего кабинета. Сону потерял сознание прямо на месте, а затем ещё неделю провёл в больнице с нервным истощением. Но вернулся Ким не с поражением в глазах, а с ледяной решимостью. И уже через пару дней, в школьной столовой, он «совершенно случайно» пролил на голову Ни-Ки суп. И не какой-нибудь, а самый острый, который только нашёлся в меню. Красный бульон щедро залил светлые волосы и белую рубашку, а запах перца ещё долго висел в воздухе. Так началась их вечная перепалка. Каждый новый год приносил новые подколки и новые «ответки». Они соревновались в подлянках, язвили на каждом шагу, умудрялись ругаться даже там, где казалось бы невозможно. А затем — университет. Казалось бы, пора разойтись по своим дорогам. Но нет. Ни-Ки, как назло, подал документы в тот же вуз и на тот же факультет, что и Сону. Когда его спросили «зачем», он только пожал плечами и ответил с ухмылкой: — А что, я оставлю его одного? Это моя няшечка-вкусняшечка. И с тех пор их столкновения стали ещё ярче: то в аудиториях, то в коридорах, то в столовой. Казалось, сама вселенная получает удовольствие, сталкивая их лбами снова и снова. Лаборатория встретила стерильным холодом: белые стены, металлические столы, стеклянные колбы и тонкий запах этанола, въевшийся в воздух. Свет ламп был слишком ярким, почти безжалостным, так что каждый штрих казался резче. Сону надел халат и перчатки так аккуратно, словно участвовал в хирургической операции. Ни-Ки же просто закинул халат на плечи, даже не застегнув пуговицы, и взял перчатки с ленивым видом, словно собирался делать ими фокусы. — Если ты уронишь хоть одну пробирку, я уйду, — сказал Ким, раскладывая по столу стеклянную посуду. — Расслабься, профессор, — ухмыльнулся Ни-Ки, — я аккуратный. Нишимура взял пипетку и почти нарочито медленно стал отмерять раствор, поднося его к колбе. Но рука была уверенной, капли ложились точно. Сону с раздражением отметил, что тот действительно умел обращаться с химией, хоть и вёл себя как клоун. Некоторое время они работали молча: один записывал данные в тетрадь, другой мешал растворы. Но тишина, казалось, сгущалась, становилась напряжённой, как натянутая струна. В какой-то момент Ни-Ки протянул руку к штативу и, обернувшись к Сону с наглой ухмылкой, спросил: — Два пальца выдержишь? — в голосе звучал такой очевидный пошлый подтекст, что Сону даже не сразу поверил в услышанное и просто омерзительно сморщился. Ким медленно поднял глаза, прищурился и ледяным тоном произнёс: — Не знаю. Булимии у меня не было. Ни-Ки замер. Секунда и он расхохотался так громко, что лаборант за стеклянной дверью недовольно постучал по окну. Нишимура согнулся над столом, прижимая живот, а Сону так и сидел с каменным лицом, хотя внутри разливалось странное, тёплое удовлетворение от того, что удалось загнать его в тупик. — Ты… — Ни-Ки отдышался, всё ещё усмехаясь, — ты только что меня впервые уделал. — Запиши лучше данные, — сухо ответил Сону, но уголок губ предательски дрогнул. Они снова вернулись к работе. Смех Ни-Ки всё ещё витал в воздухе, Сону не мог не чувствовать — стена, которую они годами строили между собой, дала маленькую трещину в самом верху. Они закончили позже всех. За окном давно стемнело, а лаборатория пустела, оставив их одних среди белого света и тихого жужжания кондиционера. Сону аккуратно складывал колбы в шкаф, проверяя каждую, словно от этого зависела собственная жизнь. Ни-Ки же сидел на столе, болтая ногами, и лениво наблюдал, как тот суетится. — Ты же понимаешь, — протянул Нишимура, — что у тебя мания контроля и чистоты? Сону захлопнул шкаф и посмотрел на него исподлобья: — А у тебя мания всё рушить. — Не всё, — ухмыльнулся Ни-Ки. — Иногда я просто создаю хаос. — С детства, — Сону закатал рукава халата и устало потер переносицу. — Я до сих пор помню твоего тарантула. Ни-Ки расхохотался, запрокинув голову. — Господи, да ты о нём до сих пор вспоминаешь! Это было лучшее решение в моей жизни. — А для меня неделя в больнице, — холодно отрезал Сону. Но голос не звучал злым — скорее усталым. На мгновение повисла тишина. Ни-Ки посмотрел на него внимательнее, заметив, как в жёсткой линии плеч Сону проскользнула какая-то хрупкость. — Ну, ты тоже не ангел, — тихо сказал Нишимура. — Я до сих пор боюсь острого супа. Сону неожиданно усмехнулся. Очень коротко, почти незаметно. — Заслужил. Ни-Ки спрыгнул со стола и подошёл ближе, чем обычно. Нишимура встал так, чтобы между ними остался всего шаг. — Может, это и правда судьба? — полушёпотом бросил он. — Вечно друг друга колоть. Сону выдержал его взгляд. Внутри всё сжалось — от напряжения, от близости, от непрошеного тепла. Он хотел отодвинуться, но почему-то не смог. — Ты неисправим, — сказал Ким. — А ты слишком серьёзен. — Ни-Ки улыбнулся так мягко, что у Сону сбилось почему-то дыхание. — Может, поэтому мы и держимся друг за друга, как два дурака. Они оба замолчали. Впервые за все годы молчание не было тяжёлым — оно звенело, как тонкая струна, готовая сорваться в идеальную музыку. После долгого дня хотелось только одного — дойти до квартиры, умыться и лечь. Осень в городе была неспокойной: трамваи звенели слишком громко, витрины кафе манили тёплым светом, а люди спешили, натягивая шарфы до самых глаз. Сону свернул за угол, где улица всегда пахла жареными пирожками с яблоками, и тут же услышал знакомый голос: — О, ну надо же. Кого я вижу. Сону замер. Ни-Ки стоял у киоска с уличной едой, держа в руках пластиковый стакан с чем-то дымящимся. На нём была простая куртка и небрежно спущенная шапка, но всё равно он выделялся — слишком яркий, слишком уверенный, слишком высокий, словно весь город принадлежал ему. — Преследуешь меня? — мрачно бросил Ким. — Ха! — Ни-Ки протянул ему второй стакан. — Хотел угостить, но теперь, пожалуй, не буду. Сону прищурился. Пар от горячего напитка щекотал нос. — Что это? — Корейский сладкий чай с корицей, — Ни-Ки сделал глоток и довольно зажмурился. — Вкуснее, чем твои унылые завтраки. — Ты даже не знаешь, что я ем на завтрак. — Я всё знаю. Дай подумать, ммм… Крок-мадам и кофе, без сахара. Сону вздрогнул, словно его обнажили. — Ты следишь за мной? Ни-Ки рассмеялся и покачал головой: — Нет. Просто ты предсказуем и… выкладываешь всё в инстаграм. Сону хотел ответить колко, но слова застряли. Вместо этого Ким взял у него горячий стакан. Напиток обжёг губы, внутри стало чуть теплее. Они пошли рядом, хотя никто не предлагал, шум улицы сливался с ритмом разных шагов. — Скажи честно, — нарушил тишину Ни-Ки, — ты когда-нибудь жалел, что мы всё время дерёмся? Что могли бы… ну, хотя бы не быть врагами? Сону сжал стакан в руках. Сердце вдруг забилось слишком быстро. — Иногда. Ни-Ки остановился. Каштановые глазки-пуговки ярко сверкнули в свете витрины. — Значит, ещё не всё потеряно. И впервые за все эти годы Сону не почувствовал раздражения. Только странное, непонятное волнение, словно их старая война вот-вот превратится во что-то совсем иное.

Ну вообще-то это неправильно.

— Да, в отличие от твоего чувства юмора, — уголки губ Сону предательски дрогнули. Они оба засмеялись. Смех был коротким, но настоящим — словно прорвал невидимую стену, которую строили годами. Ни-Ки, всё ещё улыбаясь, сделал глоток чая, но вдруг резко посерьёзнел. Глаза потемнели, словно в них погасли даже уличные огни. — Знаешь, — тихо сказал Нишимура, опуская взгляд на горячий стакан в руках, — иногда я думаю: а если бы тогда, в детстве, я не сунул тебе этого тарантула в рюкзак… мы бы сейчас были другими? Сону напрягся. Мелкие шаги сбились, и он остановился, глядя на Ни-Ки почти что растерянно. В памяти вспыхнули обрывки того дня: собственный крик, судорожное дыхание, белый потолок больницы и, сквозь всё это, довольная улыбка мальчишки, который всегда умел выводить его из себя. — Мы всё равно бы нашли способ испортить друг другу жизнь, — ответил Сону после паузы, стараясь говорить легко, но голос вновь дрогнул струной. Ни-Ки поднял на него глаза. Там, к сожалению или счастью, не было привычной насмешки — только что-то очень открытое и неожиданно уязвимое. — Может, — сказал Нишимура. — Но, может, и нет. Воздух между ними стал плотно-коричным. Сону вдруг ощутил, что больше не слышит ни шума улицы, ни смеха прохожих. Только собственное дыхание и слишком пронзительно-нежный взгляд Ни-Ки. Стало искренне не по себе. Сону чувствовал, как внутри что-то сдвигается, словно нарушая привычный порядок. Ким всегда считал Ни-Ки врагом, источником раздражения, детской занозой, которая с годами только глубже врастала под кожу.  Но сейчас рядом с занозой было слишком тихо и странно. Пальцы нервно теребили край пальто, словно только этот жест мог удержать от лишних слов. Воздух был густ с запахом корицы и сырой осени. Лёгкая прохлада пробирала кожу, а горячий чай в ладонях уже успел остыть. Языком Сону машинально провёл по нёбу. Ким хотел что-то сказать — любое замечание, любую колкость, лишь бы вернуть привычную вражду, — но слова застряли глубоко в глотке. — Лучше бы змею подложил. Глупо, топорно, совсем неуместно. Колкость повисла в воздухе, как сорванный листок, который не знает, куда упасть. Сону уже собирался ответить, но Ни-Ки неожиданно схватил его за рукав и потянул к ближайшей лавочке. Движение было быстрым, почти что резким. — Сядь, — сказал Нишимура и сам опустился первым. Сону нехотя сел рядом, оставив между ними ровно столько пространства, чтобы не касаться локтями. Ночь вокруг становилась плотнее: фонари бросали на асфальт жёлтые круги света, сквозь ветви деревьев слышался редкий шорох опавших листьев. Ни-Ки смотрел прямо перед собой, но пальцы всё ещё играли с крышкой стакана. Лицо, обычно нахальное и уверенное, стало задумчивым. Тишина давила, от этого Сону чувствовал ещё большее напряжение. — Странно, да? — вдруг произнёс Ни-Ки тихо. — Мы всю жизнь грызём друг другу глотки, а сейчас сидим рядом… будто так и должно быть. Сону перевёл на него взгляд. В груди неприятно кольнуло. — Это странно, — выдохнул Ким. — А может, наоборот, — ответил Ни-Ки и, наконец, повернул к нему голову. Их глаза встретились. Взгляд был слишком долгим для врагов и слишком внимательным для случайных знакомых. Внутри Сону что-то сжалось от близости, странного тепла и страха перед тем, что он не мог объяснить самому себе. Ни-Ки чуть прищурился, словно решаясь на что-то, и прежде чем Сону успел отвести глаза, и резко наклонился вперёд. Губы соприкоснулись — коротко, осторожно, словно проверяя границы. Сону замер, сердце дернулось, но сопротивления не последовало. Всё тело окаменело, и лишь горячее прикосновение напоминало, что это происходит на самом деле. Ни-Ки медленно отстранился, но лишь на секунду. Теплое дыхание коснулось щеки Сону, слишком близко. А затем Нишимура вновь вернулся — настойчивее, глубже. Губы разомкнулись, в поцелуй проникло то, чего Сону не ожидал: терпение и сила одновременно. Ким искренне не понимал, что делать. Мысли путались, протест рвался наружу, но тело предательски поддавалось. Вкус корицы и чая смешался с теплом чужого дыхания, с той самой раздирающей уверенностью, которая всегда доводила до белого каления. Но сейчас она не раздражала — она притягивала. Пальцы Сону, сжатые до боли на стакане, дрогнули. Он медленно поставил тот на землю, так и не отрываясь от чужих губ.  Всё происходило слишком быстро и слишком медленно одновременно: сердце билось где-то в горле, а внутри разливалось невыносимое напряжение. Когда Ни-Ки наконец отстранился, в глазах не осталось и грамма привычной насмешки. Там горела тишина — и что-то опасно честное. — Да, вкусно, — тихо произнёс Нишимура, почти шёпотом. Сону сидел, не в силах пошевелиться. Щёки жгло — кровь бросилась к лицу так резко, что казалось, словно весь мир и космос заметят этот румянец. Ким ненавидел себя за это — за то, что выдал эмоции, за то, что не смог остаться холодным. — Ты… — голос предательски сорвался, Сону тут же кашлянул, пряча дрожь. — Ты с ума сошёл? Сону резко поднялся с лавочки, оттолкнув его за плечо. Движение получилось нервным, почти отчаянным. — Забудь. Этого не было, — Ким отвёл взгляд, чувствуя, как пылают уши и шея. — Сону, — мягко протянул Ни-Ки. — Замолчи! — слишком громко ответил и тут же жалея. Голос дрогнул, как стекло, готовое треснуть от малейшего удара. Ни-Ки не стал спорить. Нишимура лишь тихо засмеялся, коротко, словно понял больше, чем Сону хотел бы признать. Ким же резко развернулся и побежал прочь, теребя пальто так, словно ткань могла спрятать покрасневшее лицо. В груди всё сжималось, сердце стучало в висках, а каждый шаг отдавался эхом в ушах. Сону пытался убедить себя, что это была ошибка. Что это — всего лишь глупая выходка Нишимуры. Но вкус корицы и чужих губ всё ещё не уходил, а ещё… 

Ужасно, хотелось целовать Ни-Ки ещё и ещё, ещё, ещё.