Чувство Вины

Я часто вспоминаю о прошлом. Не потому, что живу им — просто некоторые моменты врезаются в память с болезненной чёткостью, становятся точками отсчёта. Они не куют характер — они обнажают его суть, сдирая с мира все иллюзии, оставляя лишь голую, неудобную правду. Один такой случай случился со мной, когда мне было шесть. Тот день был солнечным и жарким. Воздух над землей колыхался от зноя. Я сидел на голой, выжженной земле нашего двора, пытаясь заставить сцепляться друг с другом ржавые детали от старого трактора — моих главных игрушек, доставшихся ещё от покойного деда. Грязь въелась в кожу коленей, но мне было всё равно. Сейчас бы я содрогнулся от одного вида этого места — тогда это был весь мой мир. Дом наш был старым, с потрескавшимися стенами, из которых сыпалась труха. Из открытого окна несло кисловатым запахом старого дерева, щедро приправленным едкой водочной испариной. Дверь скрипнула, и на пороге появилась мать. Лицо её было серым от усталости, в глазах — пустота, а движения были медленными, вымученными. — Уже тут копошишься? —Да. Папа опять утром дверью хлопнул так, что стёкла задребезжали. —Иди яблоки соберёшь. Я завтрак сделаю. Я послушно взял жестяное ведёрко, ободранное до блеска, и побрёл к яблоне. Вскоре ведро наполнилось зелёными крепкими яблоками. Я уже было направился к дому, как вдруг увидел: наша кошка Муся, вся изогнутая от странной гордости, выводила из-под крыльца четырёх крошечных, пушистых комочков. Они неуклюже тыкались в её бок, слепые и пищащие. — Ма-ам! — закричал я, и во мне вспыхнула та самая, чистая, бестолковая детская радость. — Смотри! Муся деток родила! Мать подошла, посмотрела. На её лице не дрогнул ни один мускул. —Ага… Загуляла. Иди завтракай. Я наскоро проглотил яичницу с жёстким краем, сидя на шатающемся табурете. Мысли были только о них — о котятах. Я уже придумывал им клички, представлял, как они будут бегать по двору. Выйдя из-за стола, я столкнулся с матерью в дверном проёме. Она была в стареньком плаще, с авоськой. — Я в лавку. А ты пока с котятами разберись. —Разобраться? — у меня похолодело внутри. —В мешке на столе. Отнеси к реке и брось. Топи их не буду заставлять, сам справишься. —Мам, да нет… Мы же можем… —Цыц! — её голос резко стал жёстким и сиплым. — Себе бы прокормиться! Мусю с Бубликом еле-еле тянем! А эти четверо сожрут последнее! Не до сантиментов! Она резко развернулась и вышла за калитку. Я остался стоять, как парализованный. Потом медленно побрёл к столу. На нём лежал холщовый мешок. Он шевелился. Изнутри доносился тихий, жалобный писк. Я развязал верёвку. Четыре пары слепых глаз, четыре крошечных влажных носика. Один котёнок был рыжим-рыжим, второй — угольно-чёрным, остальные — пёстрыми. Они слепо тыкались в мои пальцы, ища тепло. Я взял мешок и понёс. Дорога к реке, обычно такая радостная, сегодня казалась дорогой на казнь. Я шёл медленно, растягивая эти последние минуты. Сердце колотилось где-то в горле. Вот и река. Вода текла лениво, поблёскивая на солнце. Я подошёл к самому обрывистому берегу, заглянул в воду. В отражении увидел бледное, испуганное лицо мальчишки с мокрыми от слёз щеками. Рука не слушалась, не хотела разжиматься. Я представил, как мешок начнёт тяжело погружаться, как появятся пузыри… а потом тишина. Меня затрясло. Я не смог. Просто не смог. В голове, отчаянно ища выход, родилась мысль — глупая, наивная, предательская. Я решил их спрятать. Через минуту я уже стоял у старого сарая. Он пах пылью, тлением и въевшимся за десятилетия запахом коровьего навоза. В углу, куда почти не проникал свет, я осторожно вытряхнул котят на подстилку из старого сена. Они жалко запищали. Я принёс им блюдце с молоком, украденным из-под носа у Муси. Мой детский ум отказывался думать о последствиях. Я видел только одно: я спас их от немедленной смерти. И мне стало легче. Я совершил «добрый» поступок. На следующий день я прокрался в сарай с первыми лучами солнца. Дверь с скрипом открылась, впустив луч света, в котором кружились пылинки. Воздух был неподвижным и спёртым. Было тихо. Слишком тихо. Я подошёл к углу. Они лежали там, все четверо. Неподвижные, ссохшиеся. Шёрстка потеряла свой пушистый вид, тельца были жёсткими и холодными. Глазки были закрыты. Молоко в блюдце стояло нетронутым, свернувшимся, с мухами на поверхности. Они умерли от голода и холода. За ночь. Я не плакал. Я просто стоял и смотрел. А потом внутри меня что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно. Я часто вспоминаю эту историю. И задаю себе один и тот же вопрос: кто виноват? Мать,которая, будучи задавленной нищетой и бытом, приняла единственное, по её мнению, практичное решение? Маленький мальчик, который, движиый слепой жалостью, обрёк их на более мучительную смерть? Или, может, виновата сама жизнь, устроенная так, что в ней постоянно приходится выбирать между жестокостью и… другой жестокостью? С тех пор я вынес один урок. Вина — бесплодное, парализующее чувство. Оно ничего не меняет. Оно лишь грызёт изнутри, заставляя снова и снова проигрывать в голове тот момент, который уже не исправить. Я был виноват в их смерти не меньше, чем если бы бросил мешок в воду. Моя «доброта» оказалась куда более жестоким приговором. Мать была права в своей чудовищной, практичной правоте. Мир не делится на добро и зло. Он делится на действия и последствия. А последствия всегда болезненны. С тех пор я понял: любое решение должно быть взвешенным, лишённым сантиментов. Иначе твоё псевдодобро обернётся настоящим злом. Доброта — это не слабость. Это роскошь. А роскошь требует ответственности, которой у шестилетнего мальчика не могло быть по определению.