Охота на Теневого Змея,или ревность Старейшины Илина.

Воздух в лесу был густым, сладковато-прогнившим и обжигающе холодным. Он прилипал к коже, словно влажная савана. Где-то в чаще, меж вековых кедров и искривленных сосен, скользило нечто большое, чешуйчатое, испуская тихое шипение, которое было слышно не ушами, а скорее костями — низкая вибрация, заставляющая сжиматься желудок. Вэй Усянь шёл первым, раздвигая плечом колючие ветки низкорослого кустарника. Его чёрные одежды почти сливались с ночью, и только алая окантовка рукавов мелькала, как капля крови в темноте. За спиной у него, бесшумной и неотступной тенью, двигался Лань Ванцзи. Белые одежды Ханьгуан-Цзюня казались в этом мраке призрачным светляком, маяком, по которому Вэй Усянь мог ориентироваться с закрытыми глазами. — Ну и местечко они выбрали для своего гнездовья, — проворчал Вэй Усянь, счищая с руки липкую паутину. — Прямо скажем, не курорт. Пахнет, знаешь ли, как в харчевне «Три свирепых толстяка» после недельного запоя. Только вместо перегара — яд. — Молчи, — тихо, без упрёка, сказал Лань Ванцзи. Его золотые глаза, подобные глазам хищной кошки, сканировали темноту, выискивая малейшее движение. — Ладно, ладно, молчу. Но если я задохнусь от этого амбре, вини только себя. Ты же настоял, чтобы я молчал. Я умру в тишине, и на моей могиле напишут: «Здесь лежит Вэй Усянь, который скончался от скуки и вони, потому что его муж велел ему заткнуться». Уголки губ Лань Ванцзи дрогнули на миллиметр. Он уже давно научился фильтровать болтовню Вэй Усяня, отделяя шум от действительно важной информации. Но иногда, очень редко, эта болтовня заставляла его внутренне улыбаться. Как тихий, настойчивый ручеёк, она точила камень его молчания годами, и теперь в камне этом были уже не царапины, а глубокие, гладкие русла. — Цель близко, — констатировал Лань Ванцзи, и его рука легла на рукоять Биченя. Вэй Усянь тут же стал серьёзен. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к энергии вокруг. Да, Лань Чжань был прав. Та самая вибрация, исходившая от существа, стала почти физически осязаемой. Он почувствовал её на языке — металлический привкус страха и злобы. — Их двое, — прошептал он. — Взрослая особь и… поменьше. Детёныш? Или второй взрослый? Странно, обычно Теневые Змеи — одиночки. — Второй ранен, — без тени сомнения сказал Лань Ванцзи. Его духовное восприятие всегда было на порядок выше. — Ага, значит, мы идём на доброе дело. Избавим беднягу от мучений, — Вэй Усянь высвободил из-за пояса Чэньцин. — Стандартный план? Ты — меч, я — музыкальное сопровождение? Лань Ванцзи кивнул, и они синхронно шагнули вперёд, на небольшую, заваленную валежником поляну. И тут же из тени старой, полуразвалившейся сосны на них ринулось нечто. Это было огромное, длиной в несколько саженей, существо, покрытое чёрной, отливающей синевой чешуёй. Его глаза светились тусклым красным светом, а пасть, распахнутая в беззвучном шипении, была усеяна рядами тонких, иглообразных клыков. Змей двигался с неожиданной для своих размеров скоростью, но Лань Ванцзи был быстрее. Бичень с серебристым звоном вырвался из ножен и рассек воздух ослепительной дугой. Меч встретился с чешуёй, и раздался оглушительный скрежет, будто резали по железу. Змей отпрянул, ядовитая слюна брызнула на мох, который тут же зашипел и почернел. Вэй Усянь поднёс флейту к губам. Первые же ноты, пронзительные и негармоничные, заставили змея содрогнуться. Он затряс головой, словно пытаясь избавиться от навязчивого звука внутри черепа. Это была музыка, рождённая не для человеческих ушей, — она обращалась к тьме, к негодованию, выворачивая его наизнанку, заставляя подчиняться. Лань Ванцзи использовал момент. Его белая фигура металась вокруг чудовища, как молния, оставляя на чешуйчатой шкуре светящиеся порезы. Он двигался с убийственной грацией, каждый взмах его меча был идеально выверен, лишён любого намёка на суету. Вэй Усянь, не прекращая играть, поймал себя на мысли, что он мог бы смотреть на это вечно. На эту красоту и силу, закованную в белоснежные одежды и ледяное спокойствие. Лань Чжань был воплощённым совершенством, и Вэй Усянь, как всегда, ощущал лёгкий, пьянящий укол неловкости — как такое совершенство могло принадлежать ему? Ему, который был полной его противоположностью — шумным, беспорядочным, вечно пачкающимся в чём-то сомнительном. Его мелодия стала жёстче, агрессивнее. Тени вокруг сгустились, и из трещин в земле поползли чёрные, бесформенные потоки энергии, сковывая движения змея, впиваясь в его раны. Именно в этот момент из-за спины взрослой особи выскользнул второй змей. Он был действительно меньше, почти в два раза, и двигался неуверенно, волоча за собой часть тела. Но в его глазах горела не боль, а чистая, неразбавленная ненависть. Он проигнорировал Лань Ванцзи и ринулся прямо к Вэй Усяню, источнику этой сводящей с ума музыки. Вэй Усянь увидел движение на периферии зрения. Он резко оборвал мелодию, отпрыгнул в сторону, но нога его наступила на скользкий, покрытый мхом корень. Он пошатнулся. — Вэй Ин! — Голос Лань Ванцзи, всегда такой ровный и безэмоциональный, на долю секунды сорвался на крик. Это был сдавленный, хриплый звук, полный чистейшего ужаса. Бичень, отбросив большого змея, метнулся к меньшему, но было уже поздно. Раненый змей, собрав последние силы, плюнул. Это не была слюна. Это был сгусток тёмной, почти чёрной энергии, смешанной с ядом. Струя ударила Вэй Усяню в грудь, прямо в область сердца. Она не прожгла одежду, не оставила видимой раны — она просто впиталась, как вода в сухую землю. Вэй Усянь отшатнулся, ощутив ледяной холод, разливающийся по телу. В следующее мгновение Бичень пронзил голову меньшего змея насквозь, а могучий удар ногой Лань Ванцзи в буквальном смысле отшвырнул большого змея на несколько метров, где он, оглушённый, рухнул на землю. Ещё один точный удар меча — и красный свет в его глазах погас. Наступила тишина. Гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Вэй Усяня. Лань Ванцзи уже был рядом с ним, его безупречное лицо исказила маска беспокойства. Он схватил Вэй Усяня за плечи. — Где? Где он попал? — его пальцы дрожали. Дрожали! Вэй Усянь никогда не видел, чтобы руки Лань Чжаня дрожали. — Э-э, прямо в грудь, — Вэй Усянь попытался отряхнуться, но его тело странно ныло. — Но вроде цел. Не горит, не болит. Просто… холодно. И голова немного кружится. Лань Ванцзи уже расстёгивал его одежды, его длинные пальцы с необычной поспешностью ощупывали грудь, ища рану, ожог, что угодно. — Ничего нет, — прошептал он, и в его голосе прозвучало недоумение, смешанное с остатками адреналина. — Ничего нет. — Видишь? Я же говорил, что со мной всё в порядке, — Вэй Усянь засмеялся, но смех вышел каким-то сдавленным. — Этот малыш, наверное, уже совсем слаб был. Плюнул, как последний неудачник. Даже обидно. Мог бы уже… Он хотел сказать «мог бы уже поцеловать меня, чтобы я точно понял, что жив», но его язык будто онемел. Вместо этого из его гром вырвалось нечто совершенно иное, ровным, абсолютно бесстрастным тоном: — Мог бы уже перестать меня трогать, а то от твоих прикосновений у меня сердце выскакивает из груди, и я боюсь, что оно вот-вот разорвётся от счастья, а это будет очень неловко и совсем не героически. Вэй Усянь замер с открытым ртом. Лань Ванцзи замер вместе с ним. Его золотые глаза расширились. Наступила пауза, настолько густая, что её можно было резать ножом. — Что… — начал Вэй Усянь и с ужасом ощутил, что его язык снова живёт своей жизнью. — Что это было? Я не это хотел сказать. Я хотел сказать что-то дерзкое и неприличное про поцелуи. Он снова замолчал, уставившись на Лань Ванцзи с выражением чистого ужаса. Лань Чжань, похоже, начал что-то понимать. Его брови слегка сдвинулись. — Правда, — продолжил голос Вэй Усяня, абсолютно против его воли. — Я всегда хочу сказать что-то дерзкое и неприличное, когда ты рядом. Это мой защитный механизм. Потому что если я перестану шутить, я просто начну целовать тебя при каждом удобном случае, а ты потом будешь меня ненавидеть за мою несдержанность и недостаток самообладания, которых у тебя хватило бы на десятерых. — Вэй Ин… — тихо сказал Лань Ванцзи. В его глазах читалось уже не беспокойство, а нечто иное — острая, хищная заинтересованность. — О, нет, — простонал Вэй Усянь. — Это яд. Он заставляет меня говорить правду. Самую ужасную, самую сокровенную, ту, которую я ни за что не сказал бы добровольно! Зажми мне рот! Немедленно! Придуши меня! Убей! — Не убью, — сказал Лань Ванцзи, и в его голосе послышались… нотки игривости? Нет, не может быть. — Пожалуйста, Лань Чжань! — голос Вэй Усяня стал умоляющим, но при этом оставался ровным и честным, что звучало сюрреалистично. — Я умоляю! Я выболтаю всё! Я расскажу тебе, что до сих пор храню ту срисованную тобой порнографическую книжку, потому что это первая вещь, которую ты мне дал! Я признаюсь, что иногда специально провоцирую старших Ланей, чтобы потом смотреть, как ты их укладываешь на место своим ледяным взглядом, и это невероятно меня заводит! Я… Лань Ванцзи не стал его душить. Вместо этого он приподнял бровь. Это было настолько выразительное движение, что Вэй Усянь почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Холодок, который не имел ничего общего с ядом. — Интересно, — произнёс Лань Ванцзи задумчиво. Его панический страх улёгся, сменившись на… на что-то новое. На что-то опасное. — Как долго длится эффект? — Я не знаю! — почти завопил Вэй Усянь, и снова его голос звучал как на лекции о нравственности — чётко, ясно и правдиво. — Но я знаю, что если это продлится больше получаса, я умру от стыда! Или признаюсь тебе в любви так много раз, что тебе надоест, и ты бросишь меня! Пожалуйста, давай вернёмся в Облачные Глубины! Сейчас же! Пока я не сказал, что твои уши — самая восхитительная часть твоего тела и я мечтаю их кусать! Лань Ванцзи замер. Его собственные уши, столь восхитительные, подозрительно порозовели. Он медленно, очень медленно выпрямился. — Нет, — сказал он твёрдо. — Нет? — переспросил Вэй Усянь с ужасом. — Мы не знаем, как яд поведёт себя при движении. Остаёмся здесь. Разобьём лагерь. — Ты хочешь сказать, что ты намеренно оставляешь меня в этом состоянии? — голос Вэй Усяня задрожал от ужаса, но опять же, оставался на удивление искренним. — Это жестоко! Это бесчеловечно! Это… совершенно правильно с твоей стороны, потому что ты всегда поступаешь рационально, даже если это сводит меня с ума, и именно за это я тебя и люблю. О, нет! Снова! Лань Ванцзи повернулся к нему спиной, чтобы собрать хворост для костра, но Вэй Усянь, к своему ужасу, увидел, как напряглись его плечи — явный признак того, что он подавляет смех. Лань Чжань! Смеётся! Над его муками! — Я тебя ненавижу, — безнадёжно сказал Вэй Усянь. — Нет, не ненавидишь, — без тени сомнения констатировал Лань Ванцзи, разжигая огонь с помощью простого заклинания. — Да, ненавижу! Сильнее, чем острую пищу! Сильнее, чем Цзян Чэна, когда он ноет! Сильнее, чем… чем правила в Облачных Глубинах! — Враньё, — Лань Ванцзи бросил на него спокойный взгляд. — Ты любишь острую пищу. Ты скучаешь по Цзян Чэну. И ты выучил наизусть все правила Облачных Глубин, просто чтобы знать, как их нарушать эффективнее. Вэй Усянь онемел. Потом его плечи бессильно обвисли. — Чёрт. Он меня раскусил. И всё это правда. Я пропал. Они устроились у костра. Лань Ванцзи сидел в идеальной позе для медитации, глядя на пламя. Вэй Усянь ёрзал, как на иголках, зажимая себе рот рукой на случай, если случайно вырвется ещё какая-нибудь душераздирающая исповедь. Тишину нарушало только потрескивание поленьев и далёкий вой ветра. — Может, уже прошло? — пробормотал Вэй Усянь сквозь пальцы. — Я вроде ничего не хочу сказать. Дай-ка я проверю. Сегодня… сегодня хорошая погода. Он сказал это и зажмурился. Ничего. Он вздохнул с облегчением. — Фух, кажется, прош… О, какая луна! Прекрасная, прямо как твоё лицо, Лань Чжань. Я мог бы смотреть на твоё лицо всю ночь и… и… О, НЕТ! — он снова зажал себе рот. Лань Ванцзи повернул голову. Огонь играл на его идеальных чертах, отбрасывая длинные тени на высокие скулы. — Продолжай, — сказал он мягко. Вэй Усянь яростно замотал головой, издавая подавленные звуки протеста. — Почему? — спросил Лань Ванцзи, и в его голосе снова послышалась та самая опасная, хитрая нотка. — Ты же всегда говоришь, что я красивый. Это не новость. Вэй Усянь, всё ещё зажимая рот, мысленно кричал, что есть огромная разница между брошенным вскользь «Лань Чжань, ты такой красивый, все в тебя были влюблены» и тем, что готов был вырваться у него сейчас — поэмой о том, как именно и почему он находил его красивым, вплоть до мельчайших деталей. Он попытался сменить тему, уводя мысли в безопасное русло. — Ладно, ладно, давай поговорим о чём-нибудь другом. О змеях. Да, о змеях. Так вот, я читал, что Теневые Змеи… Его язык предательски переключился. …что Теневые Змеи — отвратительные твари, но они не вызывают у меня и десятой доли того страха, который я испытываю, когда думаю, что могу тебя потерять. После того как я вернулся, мне иногда снятся кошмары, что это всё сон. И я просыпаюсь и не сразу понимаю, где я, и тогда я ищу тебя руками, и только когда касаюсь тебя, я могу снова заснуть. Вэй Усянь замолчал, глядя на огонь с выражением полнейшей обречённости. Он только что выболтал одну из самых своих больших тайн, одну из тех слабостей, которые он тщательно скрывал под маской веселья и балагана. Лань Ванцзи не двигался. Он просто смотрел на него. Его лицо было серьёзным, но в золотых глазах плавало что-то тёплое, почти невыносимо нежное. — Вэй Ин, — произнёс он тихо. — Это не сон. — Я знаю, — голос Вэй Усяня снова зазвучал сам по себе, ровно и честно. — Потому что во сне ты никогда не смотришь на меня так, как сейчас. Как будто я что-то ценное. Как будто я что-то стоящее. — Ты и есть ценное, — без малейших колебаний сказал Лань Ванцзи. — Ты и есть стоящее. Вэй Усянь почувствовал, как по его щекам покатились предательские слёзы. Чёрт возьми, этот яд выворачивал наружу не только слова, но и эмоции, без всякой фильтрации. — Видишь? — он смахнул слёзы тыльной стороной ладони с досадливым фырканьем. — Теперь я ещё и реву. Идеальный вечер. Лань Ванцзи вдруг встал и пересел к нему ближе. Их плечи почти соприкоснулись. — Не идеальный, — возразил он. — Ты ранен. — Ранен? Да я в полном порядке! Просто немного… честен. Слишком честен. — Для меня, — медленно проговорил Лань Ванцзи, глядя прямо на него, — это не рана. Это дар. Вэй Усянь аж подпрыгнул от неожиданности. — Дар? Ты называешь это даром? Лань Чжань, ты слышал, что я только что сказал? Я практически признался тебе в своей неуверенности и патологической потребности быть рядом с тобой! — Да, — кивнул Лань Ванцзи. — И это правда. Я знал это. — Ты… знал? — Всегда знал, — подтвердил Лань Ванцзи. Его рука осторожно, почти с благоговением, прикоснулась к щеке Вэй Усяня, смахивая следы слёз. — Я просто ждал, когда ты сам это поймёшь и примешь. Вэй Усянь замер, глядя в эти бездонные золотые глаза. Его собственное предательское горло снова сжалось. — Я не принимаю. Я боюсь. Я боюсь, что когда-нибудь ты поймёшь, что я не стою того. Что я — сплошные проблемы, шум и неподобающее поведение. Что я… что я недостоин стоять рядом с Ханьгуан-Цзюнем. Лань Ванцзи нахмурился. Это было лёгкое, едва заметное движение бровей, но для него оно было равноценно гримасе ярости. — Глупости, — отрезал он твёрдо. — Это не глупости! Это… — Вэй Усянь хотел злиться, но яд творил своё дело. — Это мой самый большой страх. Больше, чем страх перед смертью. Больше, чем страх перед одиночеством. Я готов снова пройти через ад, лишь бы не видеть твоего разочарования. Лань Ванцзи вдруг взял его за подбородок, заставив поднять взгляд. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Слушай меня, Вэй Ин, — его голос звучал низко и властно, не оставляя места для возражений. — Ты — свет моей жизни. Ты — тот, кто вернул меня к жизни, когда я был всего лишь пустой оболочкой, следующей правилам. Ты — причина, по которой я улыбаюсь. Ты — смысл, который я искал всё это время. Разочарование? Единственное, в чём я могу разочароваться, — это в том, что ты до сих пор этого не понял. Вэй Усянь слушал, заворожённый. Его собственный «дар» правды, казалось, заразил и Лань Ванцзи. Тот говорил вещи, которые обычно хранил глубоко внутри, за семью печатями молчания и сдержанности. — Но… твоя репутация… — слабо попытался возразить Вэй Усянь. — Моя репутация, — перебил его Лань Ванцзи, — это ты. Мой дом — это ты. Всё, что у меня есть, — это ты. Всё, чего я хочу, — это ты. Если мир осудит меня за тебя, я плюну на этот мир. Вэй Усянь перестал дышать. Он был уверен, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет в лес, такое оно было лёгкое и безумное. — О, — выдавил он наконец. — Ну, если так… тогда, наверное, я должен сказать, что… Он хотел сказать «я люблю тебя», но яд, этот ужасный, прекрасный, дурацкий яд, снова подсунул ему другую фразу. Не ложную. Нет. Просто… другую. — …что я безумно ревную, когда на тебя смотрят другие заклинатели. Особенно те, из клана Яо. Они смотрят на тебя, как на диковинку, как на идеал, и я хочу встать между тобой и ними и закричать, что ты мой, и если они посмотрят ещё раз, я нашлю на них всех демонов, каких только смогу призвать. Лань Ванцзи замер. Его пальцы всё ещё держали Вэй Усяня за подбородок. На его лице появилось самое настоящее, самое чистое изумление. — Ты… ревнуешь? Меня? — Да! — почти выкрикнул Вэй Усянь, окончательно махнув на себя рукой. — Постоянно! Это сводит меня с ума! Ты же даже не замечаешь, как на тебя смотрят! А они смотрят! И я знаю, что ты не ответишь им взаимностью, потому что ты… ты Лань Ванцзи, и ты выбрал меня, но иногда я просто хочу… не знаю… засунуть тебя в карман и никому не показывать! Он ожидал всего чего угодно — смеха, упрёка, лёгкого осуждения. Но он не ожидал, что Лань Ванцзи… улыбнётся. Это была не та редкая, лёгкая улыбка, что появлялась на его губах иногда. Это была настоящая, широкая, почти беззубая улыбка, от которой его глаза сузились до щелочек, а на щеках появились ямочки. Она преобразила его лицо, сделала его моложе, беззаботнее, ослепительнее самой луны. Вэй Усянь аж подпрыгнул. — ЧТО? Почему ты улыбаешься? Это же ужасно! Это моя самая тёмная, самая недостойная сторона! Я — Повелитель Демонических Путей, а веду себя как ревнивая жена торговца! — Потому что, — Лань Ванцзи приблизил своё лицо к его лицу, и его улыбка стала немного хитрой, — я тоже ревную. Вэй Усянь онемел. — Что? — это был уже просто шёпот. — Ревную, — повторил Лань Ванцзи, и его голос прозвучал как ласка. — Каждый раз, когда ты улыбаешься кому-то другому. Каждый раз, когда ты касаешься кого-то другого. Каждый раз, когда ты уделяешь кому-то своё внимание. Я знаю, что это просто твоя природа, что ты — солнце, которое светит для всех, но я хочу быть твоим единственным небом. Это недостойно. Это неправильно. Но это так. Вэй Усянь слушал, и его мир переворачивался с ног на голову. Лань Чжань… ревновал? Ледяной, невозмутимый Ханьгуан-Цзюнь? Это было настолько невероятно, что даже яд правды не мог с этим справиться. — Но… ты же никогда не показываешь вида! — Я — Лань, — просто сказал Лань Ванцзи, как будто это всё объясняло. И это действительно объясняло. — Но это не значит, что я не чувствую. Иногда… иногда это невыносимо. Он посмотрел куда-то в сторону, и его улыбка потускнела. — Помнишь последнюю ночную охоту? Ты всё время проводил с Цзинь Лином и теми молодыми заклинателями из клана Оуян. Ты учил их ставить сети, смеялся вместе с ними. Вэй Усянь вспомнил. Да, было дело. Он и правду тогда здорово повеселился. — И что? — спросил он, боясь услышать ответ. — Я хотел оттащить тебя за руку в сторону и прижать к дереву, и целовать до тех пор, пока ты не забудешь, как выглядят все остальные мужчины в этом мире, — ровным голосом заявил Лань Ванцзи. Вэй Усянь почувствовал, как по его лицу разливается густой румянец. Чёрт возьми, этот яд был заразен! — О, — снова выдавил он. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Лань Ванцзи, его правильный, сдержанный Лань Чжань, хотел прижать его к дереву и поцеловать до потери сознания посреди ночной охоты? Это было… это было… — Невероятно горячо, — его язык радостно доложил обо всём, что творилось в голове. Лань Ванцзи снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то тёмное, соблазнительное, от чего у Вэй Усяня перехватило дыхание. — Да, — согласился Лань Ванцзи. — Поэтому, пожалуйста, не говори мне о своей недостойности. Мы оба несовершенны. Мы оба ревнивы. Мы оба боимся. И это нормально. Потому что мы — это мы. Вэй Усянь смотрел на него, и вдруг комок страха и стыда в его груди растаял. Растаял под теплом этой улыбки, под тяжестью этих слов. Лань Чжань принимал его. Всего. Со всеми его тараканами, страхами и глупой ревностью. Он не просто принимал — он понимал. Потому что чувствовал то же самое. Он медленно, будто боясь спугнуть, убрал руку ото рта. — Хорошо, — тихо сказал он. И на этот раз это был его собственный голос, полный искренности, а не вынужденной правды. — Тогда я скажу. Сам. Без помощи яда. Он глубоко вдохнул. — Лань Чжань. Я люблю тебя. Больше жизни. Больше своего дурацкого достоинства. Больше всего на свете. И я буду ревновать, и буду бояться, и буду иногда вести себя как идиот. Но я всегда буду любить тебя. Это единственная правда, которая действительно имеет значение. Лань Ванцзи смотрел на него, и в его золотых глазах отражалось пламя костра и всё лицо Вэй Усяня. — Я знаю, — прошептал он. — И я тоже. Всегда. Он наклонился и прижался лбом ко лбу Вэй Усяня. Это был простой, нежный жест, который значил больше, чем тысячи поцелуев. Это было принятие. Понимание. Дом. Они сидели так несколько минут, слушая, как трещит огонь и как их сердца бьются в унисон. Потом Вэй Усянь вздохнул. — Всё-таки, — сказал он, и в его голосе вернулась знакомая игривая нотка, — этот яд — отличная штука. Мы должны поблагодарить того змея. Может, похороним его с почестями? Вырежем на камне «Здесь лежит змей, который заставил Ханьгуан-Цзюня признаться в своей ревности»? Лань Ванцзи фыркнул, но не отстранился. — Не надо, — сказал он. — Ага, пожалуй, не надо. А то дядюшка до конца дней будет заставлять меня переписывать правила: «Нельзя благодарить демонических змеев за их разоблачительный яд». — Ммм, — согласился Лань Ванцзи. Ещё мгновение тишины. — Лань Чжань? — Ммм? — А эффект яда точно прошёл? А то я снова хочу сказать что-то дурацкое. — Например? — Например, что я обожают, когда ты говоришь «ммм». Это звучит так… по-твоему. И что я хочу… Лань Ванцзи внезапно остановил его поцелуем. Это был не нежный поцелуй, а властный, требовательный, полный всей той ревности, страсти и любви, о которой они только что говорили. Поцелуй, который ясно давал понять: «Я тебя услышал. Я тебя принял. И теперь заткнись». Вэй Усянь с радостью подчинился. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Вэй Усянь, запыхавшийся и счастливый, прошептал: — Да, действие прошло. Я снова могу врать. Например, что я совсем не хочу, чтобы ты сделал это ещё раз. Лань Ванцзи посмотрел на него с притворной суровостью. — Враньё, — сказал он и поцеловал его снова. Над лесом всходила луна, освещая двух сидящих у костра мужчин — одного в чёрном, другого в белом, таких разных и таких идеально подходящих друг другу. И где-то в тени, под валежником, лежал мёртвый Теневой Змей, так и не узнавший, что его яд, предназначенный для разобщения и боли, в тот вечер совершил маленькое чудо и помог двум сердцам стать ещё ближе. А в далёких Облачных Глубина Лань Юань чихнул во сне и улыбнулся, чувствуя, что его два отца, несмотря на расстояние, счастливы как никогда.