Tear Ducts; Created at Conception (Слёзные протоки; формируются при зачатии)

Слёзные протоки; формируются при зачатии менталлипапайя Краткие сведения: «Папа сказал, что больше не хочет, чтобы я ходил с вами, ребята», — прошептал Изуку Кацуки в следующий раз, когда они отправились на еженедельную экскурсию в лес. «Мне пришлось плакать двадцать минут, пока не пришла мама, и тогда он запаниковал и разрешил мне пойти». «Раньше ему было плевать, что ты рядом со мной», — с горечью ответил Кацуки, рассеянно тыкая палкой в мёртвую белку, лежавшую у подножия дерева, на котором они обычно тренировались. Он собирался убрать её, но пока ему было любопытно посмотреть, как внутренности вываливаются на траву — остатки пиршества других животных. Это напомнило ему уроки биологии, которые он видел в телепередачах, где ученики препарировали животных, чтобы изучить анатомию. Хисаши стоял на другом конце поляны, скрестив руки на груди, и расхаживал взад-вперёд. Он явно размышлял над сложной проблемой, которая, как не сомневался Кацуки, была во многом его делом. «Он сказал, что ты опасен и что мне не стоит с тобой дружить». Или Кацуки Бакуго родился 20 апреля. Он хотел бы, чтобы именно тогда начались его проблемы. (Детство, возраст от 0 до 15 лет) Примечания: Ты должен признать, что это самая смешная хрень, которую я мог придумать для этой серии. Так и есть. (Дополнительные примечания см. в конце работы.) Глава 1: От 0 до 5 лет Текст главы Оба гостя пришли ровно через двенадцать минут после назначенного времени. Это было ожидаемо, потому что, как Хисаси сказал своей жене, Мицуки и Масару славились тем, что на протяжении всей учёбы в колледже придерживались концепции «модного опоздания». Они играли, делали ставки на то, во сколько они придут на вечеринку или на учёбу, и те, кто входил в их круг общения, знали, что, если они хотят, чтобы кто-то из них пришёл вовремя, нужно назвать ложное время прихода как минимум за пятнадцать минут до настоящего. Когда они наконец появились, то были, как всегда, безупречны: облегающее платье из жёлудя, начищенные до блеска золотые украшения, идеально сидящие рубашка и брюки, очаровательная улыбка и ни единого выбившегося волоска. Они были одеты с иголочки, и Инко, смутившись, теребила края своей простой зелёной рубашки, пока муж приветствовал их в их маленькой квартирке. Казалось, его нисколько не смущало то, как неопрятно он сам одет: джинсы в чернильных разводах и белая куртка, которую он не потрудился снять после возвращения с работы. Она заставила себя не обращать на это внимания, доверившись ему и зная, что он не повёл её по ложному пути. В маленькой, но уютной квартирке Хисаси звучали тёплые приветствия и велись вежливые разговоры. Все четверо сидели за столом, пока его жена подавала ужин, на приготовление которого у неё ушла большая часть дня. Он убедил её в важности этой встречи: Масару и Мицуки были его самыми близкими друзьями ещё со школьных времён, и он очень хотел, чтобы они познакомились с его женой и одобрили её, ведь они наконец-то встретились после стольких лет. Он знал, что после того, как эти двое поженились, их бренд одежды начал набирать популярность, а Bakugou Fashion стала невероятно успешной, поэтому он с нетерпением ждал новостей о своих старых друзьях. Это был приятный вечер: друзья болтали и смеялись за домашней едой. — Итак, — ухмыльнулся Хисаси, когда Инко добросовестно убрала со стола тарелки и ушла на кухню, чтобы помыть их, прежде чем принести десерт, оставив троицу наедине в столовой. — Будь честен, что ты о ней думаешь? Он достаточно хорошо знал Мицуки, чтобы усмехнуться, увидев, как она сморщила нос от отвращения. Он понимал, что шансы на то, что такая женщина, как Мицуки, будет наслаждаться обществом милой, невзрачной девушки вроде Инко, крайне малы. «Она ведь не совсем в твоём вкусе, не так ли? С каких это пор ты решил остепениться?» — спросил Масару, когда его жена предпочла промолчать. Хисаси поднёс бокал с вином к губам, позволяя горькой жидкости стечь по горлу. «В то время это казалось самым разумным решением», — пожал он плечами, махнув рукой. «Мои родители не давали мне покоя из-за того, что я с кем-то встречаюсь. С Инко было легко договориться, к тому же её отец оставил ей приличное наследство. В конце концов, всё сложилось удачно. Я не против неё, она хорошо справляется с домашними делами, пока я занимаюсь более важными вещами, понимаешь?» Элегантная женщина напротив него приподняла бровь. «Не слишком ли мала эта квартира для того, кто получил солидное наследство?» «Ну, — снова рассмеялся Хисаси. — Деньги не совсем пошли на наши нужды. Она согласилась использовать их для финансирования моего личного рабочего пространства». Масару фыркнул и поднял свой бокал, чтобы произнести тост. "Теперь я понимаю, почему ты на ней женился. Ей угодить проще, чем убедить отдел государственных субсидий не отправлять тебя в психушку, не так ли?" Он ухмыльнулся в ответ, не отрицая этого, и повторил действие с собственным напитком. Он кивнул в сторону Мицуки. «Да ладно тебе, Суки, с каких это пор ты стала такой сдержанной? У меня есть твоё любимое». Другой рукой он пододвинул к себе бутылку клубничного вина. «Наливай себе бокал и присоединяйся к нам!» Мицуки и Масару переглянулись понимающими взглядами. Он с любопытством посмотрел на них, заметив весёлый огонёк в глазах Мицуки, когда она выпрямилась на стуле и потянулась за бокалом с газированной водой. «К сожалению, алкоголь под запретом для меня в течение следующих девяти месяцев». Хисаси моргнул, осознавая смысл сказанного. Он терпеливо ждал, что кто-нибудь из них скажет, что это чушь собачья, но этого не произошло, и через несколько секунд плечи Масару затряслись от беззвучного смеха. — Чёрт возьми, — наконец пробормотал он, многозначительно расширив глаза. — Чёрт возьми. — Мы знаем, — протянула Мицуки, язвительно ухмыльнувшись. — Мы узнали об этом всего несколько дней назад. "Бедные ублюдки", - продолжил Хисаши, качая головой. "Когда назначена встреча для аборта?" «Его нет», — ответил Масару. «Мы его сохраним». — ...Почему? — непонимающе произнёс Хисаси. — Ты ненавидишь детей. — Это была правда, и он лучше, чем кто-либо другой, знал, что Мицуки всегда была противницей детей. Она была не очень заботливой матерью, что его очень забавляло. «Статистика», — Мицуки пожала плечами, играя с ободком своего бокала, пока Масару откидывался на спинку стула, положив руку ей на плечо. «Одежда для беременных — это большой шаг в нашем бизнесе, который мы уже давно пытаемся сделать. Если бы я стала лицом нашей новой линии одежды для беременных и рекламировала бы наш путь через «волшебство материнства», это придало бы нашему бренду человечности, что должно было бы повысить наши рейтинги в десять раз. Люди с удовольствием съедят это дерьмо. «Не говоря уже о том, что после его рождения у нас появится детская одежда», — добавил Масару. Хисаси не смог сдержать фырканья. «И что, вы двое собираетесь стать лицом большой счастливой семьи? Будете устраивать пикники в парке и вытирать сопливые носы?» — Пожалуйста, — Мицуки с любовью закатила глаза. — Мы всё те же. Нам просто нужно быть беременными для прессы, мы не знаем, что будем делать с этим, когда оно появится. В лучшем случае оно будет красивым, и мы сможем использовать его для продвижения бренда. «Мы перейдём этот мост, когда доберёмся до него», — заверил её Масару, поглаживая её по плечу, пока она улыбалась ему. Хисаси поджал губы, задумавшись. "Если ты хочешь, чтобы парень убрался с дороги, как только окажется здесь", - Он медленно повел стаканом, перекатывая слова во рту, прежде чем произнести их вслух. "Ты знаешь, я мог бы помочь тебе с этим". «Инко бесплодна? Хочет усыновить ребёнка?» — предположила Мицуки. — О нет, нет, нет, — он быстро замотал головой. — Она не совсем готова к тому, чтобы завести детей, но я работаю над этим. Послушай, — он наклонился вперёд и слегка понизил голос, когда они услышали, как на кухне плещется вода и как Инко ходит по комнате. — Ты помнишь те идеи, которые у меня были в колледже? Мицуки фыркнула. «Тогда у тебя было много идей, Мидория. Большинство из них были чертовски идиотскими». «Большинство из них нарушили федеральные и гуманитарные законы», — добавил её муж в поддержку жены. Хисаси перегнулся через стол, чтобы похлопать своего старого друга по плечу, и Мицуки хихикнула. «Заткнись, я серьёзно. Я говорю о военном применении, о следующем большом прорыве в науке о причудах! Если я смогу доказать, что моя гипотеза верна, это будет безумие». — Военные?.. — Мицуки на мгновение нахмурилась, но потом до неё дошло, и выражение её лица стало чуть более расслабленным и слегка раздражённым. — Подожди, ты же не собираешься снова стать солдатом, верно? «Это не просто „солдатская тема“, это настоящая наука, Мицуки!» Он не обращал внимания на то, как его друзья обменивались понимающими и весёлыми взглядами, и с головой погрузился в своё самое большое увлечение, ту самую идею, которой он был одержим со времён старшей школы. «Послушайте, дело не в том, что я накурился в комнате Масару и начал нести чушь о теории причуд». С тех пор произошло много всего, и я вложил в эту идею всё, что у меня было. Благодаря наследству Инко я смог открыть собственную лабораторию и проводить частные исследования; это всё по-настоящему. «Как ты можешь возможно доказать, что твоя старая идея имеет хоть какую-то ценность?» — с сомнением в голосе спросил Масару. «Это граничит с экспериментами над людьми. Это незаконно». «Когда причуды только начали появляться и люди хотели знать, что их вызывает, думаете, они задумывались о законности экспериментов над людьми? Нет, — отметил Хисаси. — Потому что, пока награда того стоит, всем плевать! Цель оправдывает средства, так было всегда. Послушайте, все файлы у меня в лаборатории, всего в нескольких кварталах отсюда. Исследования реальны». Ещё три поколения назад были задокументированы особенности, которые позволяли пользователю влиять на сознание других существ. Контроль сознания. Они встречаются редко, но всё же существуют. Если бы вы могли усилить способности, связанные с такими особенностями, расширить их масштабы, то необходимость в воинской повинности была бы отменена. «Солдаты, управляемые силой мысли, — это твой пропуск в правительственные круги?» — в голосе Мицуки не было восхищения, но она никогда не восхищалась, так что Хисаси это не остановило. «Тебе не кажется, что это немного неэтично?» «Не так, как я себе это представляю. Подумай обо всех беременностях, которые происходят в этой стране и которые просто исчезают впустую! Люди, живущие в нищете, бросают младенцев в мусорных баках или в приютах для бездомных, потому что не могут их прокормить. Детей продают на чёрном рынке тем, кто больше заплатит, и они страдают и служат в муках и под принуждением всю свою короткую печальную жизнь. Сколько малышей подвергаются жестокому обращению в приёмных семьях или усыновляются ради скрытых, ещё более ужасных целей». А теперь представьте, что мы могли бы спасти этих младенцев и вырастить их с определённой целью. Матери получали бы вознаграждение за помощь нашей стране, а о детях заботились бы их опекуны. В выигрыше остались бы все! «Чем это лучше для детей?» «У них были бы дома, цели. И если мои расчёты верны, они бы не страдали совсем». Он налил себе ещё вина и ткнул пальцем в стол, чтобы подчеркнуть свои слова. «Я нашёл доказательства того, что существует человек, способный забирать и раздавать причуды. Как раздающий еду в приюте, этот парень может просто наделять людей способностями по своему усмотрению». «Он может перенимать причуды других людей?» — наконец заинтересовалась Мицуки и слегка выпрямилась. «Это неслыханно». «Но это не так, потому что есть записи о том, что этот парень существовал уже десять лет после появления первого в истории чуда. Понимаете, что это значит для нашего понимания чудес? Они должны быть в какой-то степени измеримыми. Подвижными. Манипулируемыми. Это открывает возможности для того, чтобы мы могли рассматривать их связь с нашим человеческим телом». «То есть ты хочешь использовать этого парня, чтобы с его помощью управлять людьми и контролировать солдат в армии?» Он покачал головой. «Мне не нужно на самом деле искать этого парня, он уже сослужил мне хорошую службу, доказав то, что я и так считал правдой: на причуды можно влиять гораздо сильнее, чем мы думали. Я думаю, я понял, как это сделать. Думаю, я могу использовать свои исследования, чтобы изменить сознание и влияние причуд на одного человека; тогда мне останется только показать этого человека потенциальным спонсорам и доказать, что моя идея выдерживает проверку». Военные были бы идиотами, если бы после этого не приняли мою работу. Масару прищурился и покрутил жидкость в бокале. «Но я не понимаю, что тебе вообще нужно. Если существует контроль над разумом, зачем тебе что-то менять?» «Есть особенности, которые могут в определённой степени влиять на сознание людей, — объяснил Хисаси. — Но есть ограничения, параметры, которые нельзя нарушать, и в большинстве случаев люди могут избежать влияния или обойти его. Я думаю, что смогу создать армию, которая полностью избежит этих сложностей». Я хочу использовать склонность к манипуляциям в качестве основы, привить её объекту как можно раньше, может быть, даже до того, как он появится на свет, а затем подготовить разум к тому, чтобы он принял эту склонность как необходимое постоянное дополнение к способу обработки информации. Если я всё сделаю правильно, в результате получится человек, который зависит от контроля. Который будет рад этому, даже пристрастится к этому. Они не почувствуют ни боли, ни сожаления, потому что ими будут манипулировать, и единственное, чего они будут хотеть, — это получать новые приказы. Тогда всё, что нужно будет сделать, — это передать контролирующую причуду дрессировщику, и — бац, — Хисаси пожал плечами и гордо ухмыльнулся. — Я совершил революцию в японской армии гуманным способом. Мицуки окинула его проницательным взглядом. Она всегда была устрашающей: красивой и бесстрашной. Уверенной в себе, способной использовать всё, что есть в её распоряжении, чтобы добиться успеха в жизни. С ней нужно было считаться. Вероятно, именно поэтому она поладила с Хисаси ещё в колледже. Его безумные идеи и непоколебимая вера в то, что он может изменить мир, хорошо сочетались с её непоколебимой верой в то, что она лучшая. Когда они объединялись, то крушили всё на своём пути, и Масару не раз проводил школьные дни в унынии, качая головой у кабинета директора в ожидании, пока его двух друзей отпустят после очередного идиотского детского приключения, которое заканчивалось слезами их жертвы или, в некоторых случаях, визитом местной полиции. «То есть ты хочешь использовать нашего ребёнка в качестве подопытного?» Она моргнула. «Подожди, ты хочешь подвергнуть его воздействию ещё до того, как он родится, то есть ты хочешь экспериментировать на мне, пока я беременна?» «Испытания и исследования тебя не коснутся, — заверил он. — Установить контакт с эмбрионом достаточно просто, никаких рисков не будет. На самом деле мне просто нужен шанс доказать, что я прав; даже если в результате не получится идеальный прототип для моего случая, то, по крайней мере, получится ребёнок, который будет менее склонен закатывать истерики всякий раз, когда ты хочешь, чтобы он что-то для тебя сделал, верно?» Я просто назначу тебя дрессировщиком после того, как он родится, и он будет полностью в твоём распоряжении. «Насколько надёжно ваше исследование?» — спросил Масару, внимательно прищурившись. "О, я годами совершенствовал это", - отмахнулся Он. "Я отведу тебя в лабораторию после десерта, это всего в паре кварталов отсюда, ты сможешь увидеть сам. В любом случае, это довольно милая идея, не так ли? В лучшем случае всё пройдёт идеально, и вы избавитесь от этого ребёнка. В худшем случае всё пойдёт не так, как мы хотим, но это всё равно повлияет на ситуацию и значительно облегчит вам воспитание ребёнка. «И как мы должны объяснить это прессе? Хвастаться тем, что мы ждём ребёнка, а потом отдать его на военную операцию сразу после рождения?» «Не думаю, что это будет так уж сложно», — подумала вслух Мицуки, склонив голову набок и глядя на мужа. «Нам ведь не обязательно говорить правду. Мы могли бы даже обернуть это в свою пользу, не так ли? Скажем, что во время родов возникли... осложнения... » Ребёнок мог бы исчезнуть, но мы всё равно получали бы прибыль от товаров для беременных, а наше публичное горе из-за потери первого ребёнка повысило бы симпатию к нашему бренду. Возможно, люди прониклись бы сочувствием настолько, что линия детской одежды была бы более успешной, верно? Масару прикусил нижнюю губу, но не от нерешительности, а из-за того, что ему нужно было всё обдумать, прежде чем ответить на слова жены. Хисаси терпеливо ждал, допивая остатки вина из бутылки и делая ещё один глоток. Масару улыбнулся ему, когда Инко наконец вышла из кухни с подносом, на котором стояли тарелки, и большим домашним чизкейком в руках. «Звучит многообещающе, думаю, нам стоит обсудить это подробнее». Процесс был долгим, но Хисаси был предан своему делу. Мицуки посещала занятия в лаборатории раз в две недели. Они с мужем купили небольшой дом неподалёку, чтобы было удобнее. Это хорошо сочеталось с остальными историями, которые они рассказывали своим покупателям и поклонникам: они готовились поселиться в тихом районе в ожидании малыша. Её хвалили за то, как хорошо она выглядела во время беременности, за то, что она продолжала участвовать в фотосессиях и показах, а их новая линия одежды раскупалась почти так же быстро, как Масару создавал новые модели. Она не разбиралась в научных тонкостях того, что Хисаси делал с её будущим ребёнком, но доверяла ему ещё со старшей школы, и он никогда её не подводил. По крайней мере, он был доволен прогрессом и с каждым днём всё больше убеждался, что его эксперименты приносят плоды. Он видел изменения в мозговых волнах ребёнка, с воодушевлением заявил он, отбрасывая помятый лабораторный халат в угол, чтобы закатать рукава и внести новые данные в отчёт на ноутбуке. Другой участник сеансов, жилистый мужчина с сиреневыми волосами по имени Мицуки, которое она не утруждала себя запоминать, оставался спокойным и тихим, пока изучали и использовали его причуду. Он всегда смотрел на неё с опаской, как будто думал, что она укусит, если он подойдёт слишком близко. Это её немного забавляло, хотя она никогда не понимала, почему он такой. В любом случае он продержался всего несколько месяцев, пока Хисаши не совершил прорыв и не понял, как использовать причуду этого человека, не прибегая к помощи науки. Хисаши заверил её, что щедро вознаградил мужчину, но то, что причуда оказалась в их руках, принесло им скорее облегчение, чем что-то ещё. Бремя ответственности — так этот человек называл свои способности. Мицуки считала его чёртовым трусом. «Ну, как у тебя дела?» — вежливо поинтересовалась она, поглаживая рукой небольшой бугорок, который начал расти у неё на животе несколько месяцев назад. Хисаси фыркнул, подготавливая ультразвуковое оборудование рядом с её кушеткой, а затем занялся приготовлением инъекций, которые он собирался ввести в слабое тельце Кацуки. Теперь они узнали пол ребёнка — мальчик, и Масару быстро придумал ему подходящее имя. Оно означало «победа». Что-то подходящее для этого сногсшибательного малыша, рождённого такой же сногсшибательной матерью. Но он рос медленно, а Хисаси хотел, чтобы его первый прототип быстро повзрослел, понял, чего от него хотят, и миновал все глупые детские этапы развития. Мицуки от всей души согласился с этим, позволив тщательно разработать различные смеси белков и клеточные мутации и применить их к Кацуки, чтобы сохранить его здоровье. Он был немного маловат, и это было бы нормально, если бы они собирались завести изящную маленькую девочку, но для мальчика им нужно было что-то более уверенное — Ты даже не назовёшь её имени? — Он весело посмотрел на неё. Она сморщила нос. «Я ничего не имею против вашей жены, но она очень... » Она подбирала нужное слово, а затем обречённо вздохнула. «Жалкая. Я правда не понимаю, почему ты не смог найти кого-то получше. Наверняка есть какая-то другая богатая особа, с которой было бы не так скучно разговаривать?» Он хмыкнул в ответ, соглашаясь с её доводами. «Верно, но я ценю простоту. Она робкая, милая. Она не спорит. Ты ведь понимаешь, какие плюсы есть у такого партнёра?» Он слегка усмехнулся, как будто собирался рассказать анекдот. «Я имею в виду, что ты ведь вышла замуж за Масару». Она игриво шлёпнула его, но оставила эту тему. «Если она такая робкая, то почему тебе потребовалось столько времени, чтобы убедить её родить тебе ребёнка?» «Она была настроена скептически», — проворчал он, придвигая аппарат и подключая его, чтобы можно было начать сеанс. «Она мало что знает о моей работе, не понимает её так, как вы двое, но она знает, что в идеале в исследовании должен участвовать ребёнок, и ей самой никогда не хотелось быть частью этого процесса». Думаю, теперь, когда она знает, что у меня есть маленький Кацуки, над которым нужно работать, она успокоилась. — Он нежно похлопал её по животу, а затем надел перчатки и достал тюбик с гелем для УЗИ. Тюбик открылся со щелчком. «Вы уже узнали пол ребёнка?» Утвердительное мычание. «Парень, прямо как ты». «Уже придумал имя?» «Я позволю Инко беспокоиться обо всём этом; сейчас самое важное — это прогресс Кацуки». Он отмахнулся. Она уже привыкла к датчику и не вздрогнула, когда он начал скользить по гелю на её животе, а на экране появились изображения ребёнка внутри неё. «Этот малыш сделает мою жизнь намного проще, когда появится здесь», — размышляла она, глядя на маленькую свернувшуюся калачиком фигурку на экране. В нём уже было что-то особенное, она видела это, когда смотрела на него, что-то необъяснимое, что подсказывало ей, что они всё делают правильно. Исследования Хисаси приносили свои плоды. В её ребёнке было что-то особенное, он был просто... лучше. Когда проект был завершён, он родился, и они смогли его запустить. Она нутром чуяла, что они совершили прорыв, который стоил больше, чем любая сумма денег, о которой она могла мечтать. Хисаси ухмыльнулся, с гордостью глядя на малыша на экране. «Он, конечно, тот ещё тип». Кацуки родился в лаборатории 20 апреля. С самого его появления на свет было ясно, что он не такой, как все. Во-первых, он никогда не плакал. Это, мягко говоря, нервировало. В нём было что-то... разумное. В его глазах. В том, как они следили за каждым, кто попадал в поле их зрения. В том, как он молча наблюдал за всеми ними, ожидая чего-то в лаборатории, где он родился. Первые несколько месяцев своей жизни он должен был находиться в рабочей зоне Хисаси для наблюдения. Мицуки и Масару тепло и по-родительски улыбались в камеры, заявляя, что сначала они будут держать маленького Кацуки дома, вдали от посторонних глаз, чтобы «защитить его частную жизнь и благополучие». На самом деле они почти не виделись с ним, а Хисаси оставлял свою беременную жену одну спать на скамейке в лаборатории, будучи слишком сосредоточенным на своём проекте, чтобы беспокоиться о её трудностях дома. Он оставался с маленьким Кацуки, наблюдал за его телом и проводил тесты, чтобы отслеживать его развитие, под постоянным присмотром ребёнка, которому он помог появиться на свет. Ни Бакуго, ни Хисаши не ожидали, что результаты эксперимента проявятся так скоро. И что они будут такими, какими их не планировал видеть Хисаши. Результаты проекта стремительно развивались, и Хисаси даже не предполагал, что такое возможно. Это стало ясно, когда ребёнок произнёс своё первое слово. В три месяца. «Разве дети не начинают говорить в год?» Масару склонился над детской кроваткой, стоявшей в углу лаборатории. Сын, которого он не видел две недели, упрямо смотрел на него. Он не пускал слюни, не чесал десны и не размахивал руками, как обычный младенец. Вместо этого он молча смотрел на отца широко раскрытыми глазами, в которых читалось странное понимание, и крепко сжимал кулачки на груди. Масару с любопытством протянул руку в кроватку и медленно вложил свой мизинец в одну из маленьких ручек, а затем с нежной улыбкой покачал ею из стороны в сторону. Кацуки крепко вцепился в палец, но его лицо оставалось странно бесстрастным. — Глюко, — пробормотал Кацуки, слегка приглушив голос, и выплюнул эти слова изо рта, в котором ещё не было зубов. Масару слегка вздрогнул от неожиданности, а Хисаши подошёл к нему и вздохнул. «Да, обычно проходит около года, прежде чем дети начинают в достаточной мере осваивать язык. Я же говорила тебе, что пыталась ускорить его развитие ещё до его рождения. Думаю, это работает, просто... лучше, чем я ожидала». Его мозг функционирует намного лучше, чем можно было бы ожидать в его возрасте, и если так пойдёт и дальше, то он едва ли будет считаться ребёнком, когда достигнет пика зрелости. — Он обвёл рукой белые чистые стены, столы, заваленные текстами, инструментами и проводами, которые ещё предстояло убрать. — Ты же знаешь, у меня есть привычка бормотать во время работы. Думаю, он улавливает слова, которые я использую, хотя я сомневаюсь, что он вообще понимает, что они значат. Его первым словом было «внедрить», если вам интересно. Масару отдёрнул руку с изумлённым выражением лица. «Невероятно». Он посмотрел на своего друга. «Это ведь не окажет на него негативного влияния, верно? Его мозг растёт быстрее, чем тело?» Хисаси почесал затылок, отвернувшись от кроватки, а малыш под ними упрямо прищурился. «Пока рано говорить, это совершенно неизведанная территория». «Дай», — внезапно чирикнул Кацуки, и, когда мужчины обернулись к нему, он протянул руки вверх, пытаясь схватить одну из металлических полок, расположенных вдоль стен. Хисаши рассеянно проследил за взглядом Кацуки, затем поднял руку и снял с полки электрическую дрель, передал её мужчине и положил в кроватку рядом с младенцем. «Обычно, когда мозг растёт быстрее, чем его сосуды, это часто приводит к осложнениям», — продолжил Хисаси. Он отвернулся и подошёл к одному из своих верстаков, а Масару медленно перевёл взгляд с ребёнка с электроинструментом на своего старого друга, а затем осторожно последовал за ним. «Это может вызвать стресс в энергетических и метаболических центрах мозга, что сделает организм более уязвимым к снижению когнитивных функций и различным психическим заболеваниям, снизит нейропластичность, которая крайне важна для адаптации и извлечения уроков из нового опыта, вызовет проблемы с памятью и принятием решений. В общем, это вредит развитию мозга», — подытожил он, а затем указал пальцем на открытый ноутбук. «Но пока я наблюдаю за ним, сканирую его мозговые волны и слежу за его навыками. Насколько я могу судить, никаких негативных побочных эффектов нет». «Как такое вообще возможно?» — спросил Масару. «Ему три месяца, его тело явно не может поддерживать тот уровень функционирования, на котором он работает. Вы сказали, что он уже может самостоятельно сидеть, но это физически невозможно с учётом строения костей трёхмесячного ребёнка». «Сначала меня это беспокоило, но нет», — он пролистал ноутбук, страницы с кодом и графиками, которые Масару даже не пытался понять, доверившись мнению друга. «Насколько показывают все мои сканирования, с ним всё в полном порядке. Что интересно, так это вот это, посмотрите. — Он указал на линейный график, на котором волнистая линия резко опускалась в нескольких точках, а затем почти мгновенно стабилизировалась в середине страницы. — Несколько раз наблюдались признаки развития осложнений в головном мозге. Вы можете видеть, где я зафиксировал снижение нейропластичности, а другие сканирования выявили случаи, когда его мозг, казалось, просто... хаотично функционировал. Но каждый раз, когда это происходит, он мгновенно стабилизируется и снова резко возрастает». «Значит, он сам себя лечит?» «В каком-то смысле». Он перешёл на другую страницу с такими же сложными результатами. «Здесь я записал все причуды, которые использовал на нём в течение года, а также применение контроля над разумом и других усилителей причуд, с которыми я экспериментировал. Недавно я попытался провести некоторые из этих тестов повторно, чтобы проверить, не проявилась ли его природная причуда раньше, чем ожидалось, из-за ускоренного развития». Я не увидел ничего, связанного с будущей причудой Кацуки, но там была активность, похожая на причуду контроля сознания, которую использовали на нём, чтобы снизить уровень торможения и облегчить его подчинение и контроль в будущем. Если вы сравните графики, то увидите, что всплески активности этой причуды в его мозге полностью совпадают со всеми случаями, когда его мозг «исправлял» сам себя. «...Я буквально понятия не имею, что, чёрт возьми, ты пытаешься объяснить». Он фыркает и закатывает глаза, бросая на меня раздражённый взгляд. «Я хочу сказать, что это похоже на то, как будто причуда всё ещё в его организме и каким-то образом активируется и используется для того, чтобы, ну, не знаю, изменить его собственные мозговые волны». Он размахивает руками и бессвязно бормочет, откидывая волосы с лица. «Вспомни эффект плацебо, верно?» Ваш мозг — невероятно мощный орган, настолько влияющий на ваше тело, что, независимо от того, что является правдой, одной лишь веры вашего мозга во что-то может быть достаточно, чтобы вызвать настоящие химические реакции, которые станут реальностью. Я думаю... я думаю, что причуда контроля над разумом каким-то образом сообщает мозгу Кацуки, что он неправ, каждый раз, когда возникают проблемы с его развитием. И каким-то образом этого достаточно, чтобы его мозг просто... исправился. И он выздоравливает до того, как возникают какие-либо реальные проблемы со здоровьем. Его когнитивные функции восстанавливаются исключительно благодаря воле, и ничему другому. «Это безумие», — прокомментировал Масару, повернувшись и взглянув на сына, который теперь сидел, прислонившись к прутьям кроватки, и с любопытством разглядывал дрель, которая была у него в руках. «Я не понимаю... Я думал, ты используешь причуду на нём. Как он мог использовать её на себе?» Когда он снова повернулся к Хисаси, тот кусал губы и нервно жевал их, притопывая ногой и разглядывая беспорядочно разбросанные по рабочему столу бумаги и провода, как будто они могли дать ему чёткий ответ. «Его здесь быть не должно, вот что я пытаюсь понять». Я почти постоянно подвергал Кацуки способности контролировать сознание на протяжении всего его роста; идея заключалась в том, что, поскольку он все еще был едва существующим зародышем, когда мы начинали, что если бы он был достаточно тщательно ознакомлен с эффектами и составом причуды, то эффекты контроля над разумом сформировались бы как часть его генетической структуры по мере роста, смягчая его с самого начала и до того момента, когда, надеюсь, вам даже не понадобилась бы конкретная особенность контроля над разумом, чтобы контролировать его; это уже было бы встроено в его ДНК настолько, что он был бы просто готов действовать. Подумайте об Элле Энчантэд. «Глупое сравнение», — пробормотал Масару. Хисаси бросил на него взгляд. «Разве он вообще способен контролировать себя?» — Нет, — отрезал Хисаши. — Конечно, нет, это нелепо. У него нет причуды, позволяющей управлять сознанием, в его генетике на данный момент нет причуд, у него ещё не проявилась собственная причуда. Даже если бы она у него была, ещё не было ни одного случая, чтобы тот, кто управляет сознанием, мог управлять собственным сознанием, это полностью противоречит физике работы с сознанием. В любом случае, он находился под воздействием контроля сознания, и у него самого нет доступа к этой силе. Масару повернулся к своему ребёнку, внимательно посмотрел на него и замер, увидев, что Кацуки, маленький Кацуки, смотрит прямо на него. Его красные глаза не мигали, пока он прижимался лицом к белым панелям кроватки, которая была его домом. Он был завернут в маленькое серое одеяльце и больше ничего не надевал. Щечки были слишком пухлыми на вкус Масару. Его взгляд был слишком пронзительным, а душа — пустой. Отец и сын несколько мгновений молча смотрели друг на друга, и Масару почувствовал, что напрягся, словно ожидая чего-то. Это было нелепое чувство; ведь это был его младенец-сын. И всё же он с трудом сглотнул и тихо спросил Хисаши, не отрывая взгляда от Кацуки: «Почему ты дал ему дрель?» — Хех? Он указал на электроинструмент, брошенный на простыню в кроватке, где его оставил Кацуки, уже посчитав это пустой тратой времени. «Почему ты позволил ему играть с ним?» «...Потому что... он сам напросился?» Именно неуверенность в голосе Хисаши прервала их с Кацуки зрительный поединок. Сколько он себя помнил, Хисаши всегда был уверен в себе. Высокомерный идиот и, вполне возможно, сумасшедший, но гениально умный и всегда слишком самоуверенный. И всё же в тот момент, когда Масару повернулся, чтобы посмотреть на своего старого одноклассника, одного из тех, кому он доверял больше всего на свете, он увидел в его глазах проблеск неуверенности. — Хисаси... — предупредил Масару. — Ты сказал, что это наверняка. «Это так!» — рявкнул Хисаши, мгновенно вернувшись в своё обычное состояние. Он бросился вперёд, выхватил дрель из ящика и швырнул её на другой стол, где она с грохотом упала, рассыпав по полу стопку книг. Кацуки молча наблюдал за происходящим. Он не улыбался. Он не смеялся. Он не плакал. Он просто наблюдал. Социализация. Вот чего, по мнению Хисаши, не хватало Кацуки. Он никогда не покидал лабораторию, никогда не видел других людей, кроме себя, Мицуки и Масару, и, судя по темпам его умственного развития, он уже давно вышел из того возраста, когда социализация оказывает огромное влияние на то, каким он вырастет. Будет плохо, если Кацуки вырастет совершенно бесполезным, потому что не умеет эффективно общаться с другими. К сожалению, Хисаси считал, что выпускать Кацуки из лаборатории в тот момент было бы нецелесообразно, особенно пока он пытался разобраться в том, как весь проект выстраивается в голове Кацуки. «Передай Мицуки, что она всегда может привести Кацуки сюда поиграть, если захочет, хорошо? Я знаю, что она занята и всё такое...» — Инко замолчала, заправляя за ухо прядь изумрудных волос. Это была всего лишь маленькая невинная ложь, основанная на её и без того скудных знаниях о самой важной работе Хисаши. Хисаши хмыкнул, сложил все необходимые детские принадлежности в яркую сумку в горошек и поднял на одну руку переноску с Изуку. Она всё равно ненавидела, когда он работал по выходным, так что было выгодно, чтобы она думала, будто он идёт к Бакуго, чтобы их дети поиграли друг с другом, пока она занимается домашними делами. На самом деле это было выгодно по двум причинам. «Я ей расскажу», — мягко улыбнулся он, чмокнул её в щёку и, развернув машину в сторону лаборатории, поехал в противоположную от дома Мицуки и Масару сторону. Изуку был на пару месяцев младше Кацуки, ему только исполнилось три месяца, а Кацуки уже полгода, и когнитивные способности Кацуки были намного выше, чем у детей его возраста, поэтому он не был уверен, что из этого выйдет, если они будут взаимодействовать друг с другом. Тем не менее общение с другими младенцами должно быть важным, а у него не так много детей, к которым он мог бы привести Кацуки. Он полагал, что это может быть только полезно. По крайней мере, это могло бы на какое-то время отвлечь внимание Кацуки, чтобы он мог поработать, избавиться от жутких взглядов и странных размытых пятен в памяти, когда Кацуки говорил, а Хисаши... слушал. Ему нужно было время, чтобы понять, что происходит. Отвлечь Кацуки на это время было крайне важно. По крайней мере, Изуку, казалось, любил его. Он прильнул к старшему мальчику, как только Хисаши аккуратно уложил его в «игровой загон», который на самом деле представлял собой огороженный металлической сеткой участок пола чуть больше, чем кроватка Кацуки, чтобы тот не нервничал из-за того, что вынужден находиться в одном и том же месте 24 часа в сутки 7 дней в неделю. «Кто?» — спросил Кацуки, широко раскрыв глаза, когда в поле его зрения появился ещё один человек. Маленькие белые бугорки эмали, которые начали проступать сквозь дёсны, сделали его улыбку ещё более милой, а часть детского жира растаяла, когда Мицуки потребовал, чтобы Хисаси начал «худеть» в надежде, что ему не понадобится никакая физическая подготовка, прежде чем он окажется перед камерой. «Это мой сын, Изуку», — терпеливо объяснил Хисаши. Он слишком привык к удивительным способностям мальчика к восприятию и поэтому без раздумий говорил с ним так, будто тот был на несколько лет старше. «Он на три месяца младше тебя, но он не такой, как ты, не такой особенный, поэтому он не сможет понять столько же, сколько ты». Кацуки в замешательстве посмотрел на Изуку, который хватал его за рубашку толстыми короткими кулачками, покрытыми его же слюной. На его лице расплылась широкая улыбка, глаза сверкали, и его совсем не смущало отсутствие реакции со стороны блондина. Кацуки поморщился. «Почему?» «Потому что это хорошо для тебя», — устало отмахнулся Хисаши, отходя от них и направляясь к своему компьютеру. «Просто присмотри за ним, ему нужна защита.» Он остановился и застонал, потому что, как только он отошёл от стола, его сын заплакал. Вернувшись, он увидел, что Изуку смотрит на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. Из его носа потекли сопли, и он заплакал, резко перестав быть таким радостным, каким был всего несколько секунд назад. Кацуки, похоже, не сделал ничего такого, что могло бы вызвать это, просто у Изуку снова разыгрались эмоции из-за того, что его отец скрылся из виду. Кацуки тяжело вздохнул и попытался успокоить ребёнка. «Зую, ну же, ш-ш-ш, папочка здесь, всё в порядке», — тихо проворковал он, протягивая руку, чтобы погладить Изуку по щеке. Тот продолжал громко рыдать, и Кацуки нахмурился ещё сильнее. «Ш-ш-ш!» — прошипел он, ощетинившись и отпрянув от Изуку, как испуганный домашний кот. «Нет!» Деку тут же затих. Хисаши сделал паузу и с любопытством наблюдал за тем, как его сын замер, а затем его лицо постепенно расслабилось, и он успокоился. Он слегка шмыгнул носом, несколько раз моргнул и потянулся губами к пальцу Хисаши, а затем повернул голову, чтобы посмотреть на Кацуки, и послушно перестал плакать. Кацуки довольно хмыкнул. «Это...» — Хисаши замолчал, убрал палец и медленно отошёл, наблюдая за тем, как Изуку в страхе переводит взгляд с его удаляющейся фигуры на сидящего Кацуки. Тем не менее он снова не заплакал, а просто перевёл взгляд на Кацуки, словно ожидая новой команды. Изумруд и рубин продолжали смотреть друг на друга. Хисаши поджал губы и забарабанил пальцами по пальто. «Хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо», — пробормотал он себе под нос, кивая головой, чтобы успокоиться. «Хорошо, всё в порядке. Мы можем провести тесты, мы можем во всём разобраться. Должна быть причина, должна быть. По крайней мере, теперь у нас есть способ это проверить». В тюрьме Изуку потянулся, чтобы потрогать край рубашки Кацуки, но тот вырвал её из его рук. Изуку всё ещё не плакал. В лаборатории было скучно. Такого мнения Кацуки придерживался с тех пор, как себя помнил. Там было пресно, всё оставалось неизменным, кроме нескольких новых «игрушек», которые Хисаши приносил, чтобы помочь ему с исследованиями. Кацуки был умным, слишком умным, и учился слишком быстро для своего возраста, поэтому он знал, что на самом деле представляют собой «игры», в которые они играли. Он знал, что Хисаси сделал его таким, какой он есть, и он также знал, что этот человек явно не в своей тарелке. Он понятия не имел, что он сделал с Кацуки, и Кацуки думал, что это пугает Хисаси больше всего на свете. Не то чтобы Кацуки знал что-то лучше других. Он был умным, но не всеведущим. В первые несколько лет его жизни ничего не изменилось. К тому времени, когда он стал ходить, он уже мог мыслить и рассуждать почти так же, как Хисаши, поэтому он перестал считать периодом своего детства время после того, как начал ходить. Чтобы можно было использовать этот термин, нужно быть ребёнком, а с учётом всех этих разговоров и бормотания о повышенном когнитивном развитии и зрелости мозга Кацуки честно говоря не был уверен, что его ещё можно считать ребёнком. Но даже несмотря на то, что он быстро рос и менялся, постепенно превращаясь в то, чего боялся даже его создатель, а родители перестали даже пытаться навещать его, лаборатория оставалась прежней. Те же белые стены и кафельный пол, рабочие столы и жёсткие пластиковые стулья рядом с аппаратами, к которым подключались провода, идущие к его голове для наблюдения, и тот же угол комнаты, который со временем превратился в его маленькую тюрьму. Одна из стен выступала, оставляя небольшой уголок, в котором сначала размещалась его кроватка, а затем превратилась просто в часть комнаты, которую Хисаши отгородил металлическими детскими воротами, стопкой толстых одеял, прикрывающих кафель, чтобы он не замерз до смерти, и маленьким комодом с простыми черными рубашками и шортами - это была вся одежда, которая у него была, и все они были ему на два размера больше, потому что, очевидно, была распродажа, и "не было такой вещи, как слишком большая рубашка, и вы можете просто потуже затянуть шнурок на этих шортах. Всё в порядке». Честно говоря, Кацуки не слишком беспокоился из-за того, что в лаборатории не хватало чего-то. Не то чтобы он не мог изменить обстановку в лаборатории, если бы захотел. Со временем он понял, что может практически всё, что задумает. Не то чтобы он делал это нарочно, просто это продолжало... происходить. Сначала он думал, что это нормально, ведь у него не было другого опыта, с которым можно было бы это сравнить. Он смирился с тем, что это просто часть жизни — смотреть на человека и испытывать странную, необъяснимую склонность к тому, что у него в голове. Он не был экстрасенсом и не мог читать мысли. Но в его глазах было что-то такое, что позволяло ему видеть... больше. За неимением лучшего термина. Он видел, как люди двигаются и говорят, и мгновенно чувствовал, как в его голову вливаются знания, дающие ему врождённый код того, как люди думают и чувствуют. Как будто он был компьютерным хакером, автоматически загружающим содержимое мозга людей в ту же секунду, когда он вступает с ними в какой-либо контакт. Он делал это столько, сколько себя помнил, и не понимал, насколько ненормальной была эта способность, пока Хисаси не начал паниковать. Когда Кацуки было два года, он захотел воспользоваться большим компьютером в «офисном» углу лаборатории, где рядом с книжными полками, заставленными результатами его тестов и другими книгами и текстами, которые он никогда не удосуживался читать, стоял стол и вращающееся кресло. Он хотел посмотреть что-нибудь в интернете, даже без какой-то конкретной цели, просто из любопытства, ведь первые несколько лет своей жизни он не имел доступа ни к чему за пределами лаборатории. В тот момент ему казалось естественным делать то, что он всегда делал, разговаривая с Хисаши: позволять этому коду проникать в его голову в ту же секунду, когда они встречались взглядами, и использовать полученную информацию, чтобы... исказить. Подтолкнуть. Сформировать. Использовать свои слова и действия, чтобы манипулировать кодом в голове Хисаши и заставить его согласиться с тем, о чём он просит. Это было всё, что он знал, всё, что он когда-либо делал. Знакомое тепло в груди появлялось, когда он сосредотачивался на коде и мысленно нажимал на кнопку, которая обеспечивала послушание Хисаси. Хисаси показал ему, как включить компьютер, и без колебаний оставил его одного, а сам пошёл домой, предоставив ему полную свободу в лаборатории и не загоняя обратно в «загон», как обычно делал по вечерам. Семь часов спустя, около 2 часов ночи, после того, как Кацуки остановился на другом интересном фильме, который был найден в списке "Фильмы и телешоу, которые вы просто ОБЯЗАНЫ посмотреть, если хотите быть культурным!" из старого блога какого-то случайного человека, Хисаши ворвался обратно в лабораторию, выглядя взбешенным, как будто он только что проснулся от запаха дыма и вспомнил, что забыл выключить духовку. «Кацуки! Чёрт, что ты делаешь?! Остановись, слезай оттуда — боже мой». Он бросился вперёд, оттолкнул стул от стола, и тот покатился назад, пока не врезался в один из аппаратов, которые обычно использовались для сканирования костей Кацуки. Он крепко вцепился в подлокотники кресла, чтобы не упасть, и в замешательстве и обиде посмотрел на мужчину, который закрыл все вкладки, которые Кацуки бездумно открывал во время прокрутки, выключил компьютер и тяжело дышал, как после спринта. Он выглядел непонимающим и злым, когда нажимал на кнопку питания и оборачивался, чтобы посмотреть на него. Он провёл руками по лицу, и на мгновение они оба замолчали. «Ты сказал, что я могу! » — наконец воскликнул Кацуки и подался вперёд, чтобы соскользнуть со стула и спрыгнуть на пол. Его ноги всё ещё были слишком короткими, чтобы дотянуться до пола самостоятельно. По правде говоря, он всё ещё немного пошатывался и держался одной рукой за сиденье стула, чтобы не упасть. «Я не… я не должен был…» — пролепетал Хисаси, быстро качая головой. «Что за чёрт. я не хотел, чтобы ты это делал, как ты вообще это сделал?!» Лицо Кацуки сморщилось. Он моргнул. Судя по всему, Хисаши не ждал ответа, потому что в ответ он бросился вперёд и упал на колени, сжимая плечи Кацуки до боли и тряся его, как погремушку. «Что ты СДЕЛАЛ со мной!?» — закричал Хисаси, требуя ответа. Кацуки стиснул зубы от раздражения и боли, изогнулся всем телом в безуспешной попытке увернуться от мужчины. «Отпусти меня!» — рявкнул он в ответ, инстинктивно вбивая код в голову Хисаши как можно сильнее. Конечно, Хисаши тут же подчинился, как будто его обожгли, а Кацуки чуть не споткнулся, отступая на несколько шагов и потирая грудь, в которой снова разлилось тепло. Глаза Хисаси несколько раз растерянно моргнули, а затем его лицо побелело, и он выпрямился, словно пружина, готовая к прыжку. «Это… это что, чёрт возьми, было?!» — сказал он, тыча в него пальцем. Кацуки раздражённо нахмурился. «Ничего не делал», — злобно пробормотал он. «Я всегда так делаю. Это просто разговор». «Нет, нет, — отчаянно замотал головой Хисаси. — Это было… это было не просто слово. Там что-то было, я почувствовал это в тот раз. Я не мог сказать «нет»! Ты заставил меня сделать это против моей воли?» Всё ещё раздражённый, Кацуки медленно опустил руку, начиная понимать, что происходит с человеком перед ним. «Я просто говорю», — повторил он, слегка кивнув. «Это нормально». Он замолчал, увидев пустое выражение лица Хисаши. «... Верно?» Кацуки больше не разрешалось ничего узнавать об исследованиях, которые проводились над ним в лаборатории. Хисаши превратился из настороженного, осторожного и временами обеспокоенного человека в того, кто откровенно боится того, что он может сделать. Кацуки не до конца понимал это. Для него ничего не изменилось, он по-прежнему мог делать всё то же, что и всегда, и у него не было никакого другого жизненного опыта, с которым можно было бы сравнить это и понять, почему Хисаши вдруг так расстроился. После этого разговора в лаборатории стало происходить что-то странное. Не то чтобы они не были странными, но, опять же, это было нормально для Кацуки. Теперь, когда Хисаши работал, он соблюдал меры предосторожности. Он надевал наушники и включал музыку на полную громкость, пока сканировал мозговые волны и брал кровь на анализ. Это раздражало Кацуки, но он больше не жаловался, даже если что-то причиняло боль или было затянуто слишком туго. Через несколько дней он перестал обращать внимание на эти меры предосторожности, махал рукой перед лицом Хисаши, чтобы привлечь его внимание, а затем жестом просил его снять наушники, пока редактировал код в своей голове, как обычно. Хисаши выключил музыку и тут же убрал наушники, чтобы Кацуки мог попросить воды перед следующим заданием. Но когда он вернулся к экзаменационному столу со стаканом в руке, то сильно побледнел. «Ты можешь сделать это без устных указаний?» — прошептал он, и звук эхом разнёсся по комнате, в которой не было слышно ничего, кроме тиканья старых часов на стене над кроватью Кацуки. Кацуки лишь пожал плечами. Если раньше, когда Кацуки удавалось произнести сложные слова и сформулировать вопрос, Хисаши фыркал, взъерошивал ему волосы и давал бессвязный ответ, который он понимал лишь наполовину, то теперь воцарилась тишина. От него отворачивали экраны, а бумаги мгновенно убирали в папки, из которых они были извлечены, и ставили на высокие книжные полки, до которых он не мог дотянуться. Мицуки и Масару навещали его лишь изредка и смотрели на него с другого конца комнаты, как на хищника, в то время как остальные трое яростно перешёптывались, обсуждая то, что не хотели, чтобы он слышал. Детские ворота, отделявшие его загон, были убраны, и в тот же день была установлена толстая стеклянная панель, полностью закрывающая пространство. В край панели была встроена прозрачная стеклянная дверь, внизу была небольшая щель, которую можно было открыть только снаружи, и толстый металлический замок с кодом, который Хисаши не хотел, чтобы пёс знал. Перед стеклом была натянута чёрная штора, и чаще всего вместо того, чтобы, как обычно, позволить Кацуки свободно перемещаться по лаборатории, его запирали в «клетке», занавешивали штору, чтобы он не видел, что происходит в комнате, и оставляли одного, пока Хисаши занимался... чем бы он там ни занимался. Кацуки не был уверен. Он знал только то, что стекло было толстым — достаточно толстым, чтобы быть звуконепроницаемым. В комнате не было ничего, кроме кровати и ящиков, в которых он хранил одежду. Хисаси был целеустремлённым человеком, который всегда погружался в работу и забывал о себе или даже об окружающих. Кацуки никогда не обращал внимания на эту его особенность и даже в какой-то момент проникся симпатией к его целеустремлённости. Он восхищался его силой духа, с которой тот относился к своей работе, и наслаждался независимостью, которую давало ему то, что Хисаши забывал о нём на целые дни. Но теперь, когда Хисаши всё чаще забывал его покормить, а у Кацуки не было возможности сообщить ему о своих человеческих потребностях в течение дня, он всё больше уставал от такой заботы. В загоне Кацуки не было туалета. Потребовалось три случая, когда Хисаши отдергивал занавеску только для того, чтобы его лицо сморщилось от сожаления, неуклюже открывал дверь, не переставая беспокоиться о том, что им манипулируют, в то время как Катсуки наблюдал, свернувшись калачиком в углу, злой и униженный, слезы разочарования выступили у него на глазах, но он отказывался позволить им пролиться, когда старший мужчина рассыпался в извинениях и предложил ему принять душ, собирая грязную кучу одежды у двери для стирки; три случая этого ужасного ритуала, прежде чем Хисаши, наконец, расширил заднюю стенку загона, открыв ее в старом хранилище за дверью. задняя стена и пристройка в санузле. Из-за того, что он пропускал приёмы пищи, его детский жирок начал таять, а добавки, которые должны были формировать его тело по мере роста, больше не приносили пользы Мицуки. Вместо того чтобы набирать вес, он худел, его щёки слегка ввалились, а ноги дрожали от усилий, которые он прилагал, чтобы поддерживать своё тело при ходьбе. Хисаши не слишком переживал из-за этого, ведь Кацуки не морили голодом; просто о нём время от времени забывали. Или, по крайней мере, забывали кормить. Его выводили на улицу по крайней мере через день, чтобы Хисаши мог следить за тем, что он может делать, делали ему уколы и просили сказать, изменилось ли что-то в его ощущениях. Наушники снимали редко и только после предупреждающего взгляда в его сторону, а Кацуки слишком ценил доверие Хисаши, чтобы требовать чего-то помимо тестов в те редкие моменты, когда они могли поговорить друг с другом. Он охотно рассказывал о тепле, которое разливалось у него в груди всякий раз, когда он проникал в чей-то разум, о том, как это тепло наполняло его сердце и вены и приносило больше удовлетворения, чем сытый желудок; о том, как без этого тепла в его костях постепенно нарастала бы холодность, замораживая его изнутри и снаружи, пока он едва мог мыслить. Этот конкретный факт он не замечал до тех пор, пока не начал проводить дни напролёт в загоне, дрожа в своей постели и поддаваясь желанию согреться при любой возможности. За несколько месяцев, прошедших с тех пор, как Хисаси начал его бояться, он многому научился. Он узнал, что «редактирование кода в головах других людей» — это не то, что он должен уметь делать, это не нормально. Он узнал, что беспомощность перед малейшими прихотями Кацуки приводила в ужас его биологических родителей и побуждала Хисаши каждую секунду своей жизни посвящать тому, чтобы выяснить, почему он может делать такие вещи и, если возможно, как противостоять этому и вырваться из-под власти Кацуки. С тех пор он научился не обращать внимания на холод, не замечать тепло и говорить как можно меньше. Это был лучший способ сохранить расположение Хисаси. Несмотря на все эти перемены, унижения и пренебрежение, Кацуки хранил молчание. Он не сопротивлялся, не требовал, чтобы Хисаши остановился и всё вернулось на круги своя, он просто... наблюдал. Позволял всему этому происходить. Ничего не говорил, хотя у него была масса возможностей каждый раз, когда он видел Хисаши, улучшить свои жилищные условия и вмешаться в работу, которую с ним проводили. Он не мог с уверенностью сказать, почему решил это сделать, но предположил, что это было просто... замешательство. Нездоровое любопытство. Желание понять и прояснить для себя не столько свои способности, сколько себя как личность. Вся жизнь Кацуки прошла в этой лаборатории, в нескольких комнатах и коридорах, составлявших рабочее пространство Хисаши. Он общался с другими людьми только во время редких визитов родителей, самого Хисаши и его сына. Он не был уверен, нравится ли ему Изуку, другой малыш, который, на его вкус, был слишком простодушным, прилипчивым и склонным к эмоциональным всплескам, но он был единственным человеком, которого Кацуки встречал в его возрасте, и это дало ему ценную информацию о том, что в нём было не так, как должно было быть от природы. Изуку был простым, милым и, чёрт возьми, таким глупым Он знал, что технически это не так; Изуку просто вёл себя как обычный трёхлетний ребёнок должен был, в отличие от него самого, но Кацуки казалось, что это так. Каждые выходные Изуку приводили на «прогулку», во время которой Кацуки укладывали на пол в центральной лаборатории вместе с ребёнком, давали им одеяла и игрушки для «общения», а Хисаши продолжал наблюдать за ними и работать. Даже когда Хисаши сам начал бояться Кацуки, он ни разу не забрал у него Изуку. Он никогда не надевал на младшего мальчика наушники и не пытался как-то оградить его от Кацуки, а лишь бросал на него предупреждающие взгляды, когда ставил своего сына перед неудавшимся экспериментом, словно пастух, приносящий ягнёнка в жертву лисе. На самом деле Кацуки не совсем понимал, что со всем этим делать. С одной стороны, ему казалось, что это, скорее всего, какой-то тест. Контролируемая среда, которая позволяет ему продолжать социализироваться как ребёнку, а Хисаши — наблюдать за тем, как он использует своё «программирование» в действии, не подвергая себя опасности. Это было эгоистично — отдавать своего ничего не подозревающего, недалёкого сына на такое дело, и каждый раз, когда Изуку радостно улыбался ему во весь рот при встрече, у Кацуки в груди поднималась горечь. Он любил Кацуки, постоянно пытался подобраться к нему поближе, хватал его за руки и за рубашку, чтобы прижаться к нему и просто быть рядом с ним. Он лепетал бессмысленные фразы, как малыш, и жадно ловил каждое слово Кацуки в ответ. Это приводило в бешенство, особенно когда мозг, прикреплённый к такому прилипчивому ребёнку, невероятно раздражал. Кацуки бесило, что ему постоянно приходится находиться рядом с кем-то, кто так медленно соображает по сравнению с ним самим. В итоге он стал помогать парню, используя свои способности, чтобы заглянуть в его мозг и задействовать это особое дополнительное чувство, чтобы изучить развивающиеся навыки Изуку и... помочь им быстрее сформироваться. Он ускорил процесс, чтобы Изуку хотя бы казался Кацуки разумным, а не каким-то болтливым идиотом, за которым нужно присматривать каждую субботу. Преимущество этого занятия заключалось в том, что оно давало ему возможность почувствовать, как тепло возвращается в его тело, а также практиковать новый метод программирования, который ему удалось придумать. Хисаши бормотал и заикался, делая пометки в старом, испачканном кофе блокноте, пока Кацуки потирал место на сгибе локтя, откуда только что брали кровь на анализ. Хисаши сказал, что, когда он меняет код в головах других людей, они это чувствуют. Это было мучительное ощущение, которое снова и снова кричало: «НЕПРАВИЛЬНО!» — когда восприимчивая часть его «жертвы» понимала, что решение, которое они только что приняли, было не тем, которое они хотели принять, даже несмотря на то, что они продолжали принимать это решение без колебаний. Именно так Хисаши понял, что вообще делает Кацуки. Размытый этап, когда он следил за правками кода Кацуки, остался в прошлом, и теперь он осознавал только то, что не хотел совершать это действие. Не хотел выпускать его из загона на ночь, не хотел отдавать ему один из своих компьютеров на день, не хотел идти за мороженым или позволять ему играть с электроинструментами. В тот момент это казалось вполне логичным; только задним числом его мозг смог распознать подлог. Но так было не всегда, особенно в начале, когда Кацуки был совсем маленьким и просто указывал на то, что хотел, и требовал это получить. Когда его просьбы не были настолько неуместными, чтобы Хисаши, Масару или Мицуки поняли, что решение принимают не они. И с Изуку было то же самое. Потому что он не заставлял Изуку ничего делать. Он просто уговаривал. Он понял, что есть небольшая разница в том, как Кацуки может вмешиваться во внутреннее кодирование людей. Разные способы изменения и манипулирования различными аспектами мыслительного процесса. Он мог контролировать людей, это правда, но это не обязательно должна быть черно-белая сила, которая воздействует на их мозг и требует, чтобы они подчинились. Выбор осуществлялся через сложную систему нейронных связей: разные клетки активировались и передавали сигналы по всему органу в определённые места, пока разум не принимал решение и не подавал сигнал телу к действию. У Кацуки был доступ ко всей этой системе, поэтому, хотя поначалу его инстинктивным методом убеждения было просто добиться желаемого результата, это был не единственный способ получить от людей то, что он хотел. Было легко перехватывать эти слабые сигналы, перенаправлять различные неврологические реакции и слегка манипулировать мыслительными процессами, а не их последствиями. Если он был осторожен, тщательно подбирал слова и следил за тем, чтобы всё, что он делал, было достаточно мягким, чтобы никто не заметил, то никто и не замечал, что их меняют. Для них это было просто словесное убеждение. Манипуляция. Изменение их собственного мнения на основе того, что говорил Кацуки. В конце концов, он не виноват в том, что ему удалось добиться желаемого. Вот что он сделал с Изуку. Он убедил Изуку вести себя тише, играть в игры, которые были интереснее для Кацуки, и перестать, чёрт возьми, говорить о Всемогущем. Кацуки ни в чём не был виноват, просто Изуку сделал немного другой выбор. Он старался как можно меньше общаться с ребёнком, даже несмотря на то, что его раздражали выходки Изуку, который продолжал слепо привязываться к Кацуки, совершенно не заботясь о себе. «Качан! Качан!» Знакомые восторженные возгласы, как и каждую субботу, приветствовали Кацуки, когда он выглянул из-за занавески. Он по-прежнему делал вид, что не замечает никого вокруг, пока Хисаши не отдёрнул занавеску, открыв взору лабораторию, залитую утренним светом, проникающим через окно в крыше прямо над центром главной комнаты. Он не хотел, чтобы Хисаши узнал, что он забыл закрыть прорезь для еды в нижней части двери, из-за чего у Кацуки была возможность выкрикивать заказы весь предыдущий день. Он ведь ничего особенного не сделал, просто... предложил, чтобы ему разрешили посмотреть один или два фильма, а Хисаши «забыл», что они вообще об этом говорили. Ему было скучно. Ему всегда было скучно. Дверь открылась, и Хисаши одарил его обнадеживающей улыбкой, которая дала Кацуки понять, что сегодня хороший день и ему нужно постараться, чтобы не испортить его. Рядом с ним стоял Изуку, одной рукой держась за край отцовского плаща, а в другой сжимая фигурку Всемогущего. Он подпрыгивал на месте, ожидая, когда его другу разрешат выйти из «специальной комнаты». Он явно ничего не понимал в том, почему Кацуки так сильно отличается от других детей и постоянно находится в лаборатории за закрытыми дверями, которые может открыть только Хисаши. Но Изуку достаточно доверял своему отцу и получал удовольствие от общения с Кацуки, поэтому он с лёгкостью не обращал внимания на эту абсурдную ситуацию, ведь он был ещё слишком мал, чтобы интересоваться этим. «Кто такой Качан?» Кацуки сморщил нос, встал с кровати, подошёл к двери и позволил Хисаши одобрительно взъерошить ему волосы, прежде чем выйти из комнаты. Ему нужно было вести себя послушно, чтобы Хисаши продолжал ему доверять. Так было проще манипулировать им, не выдавая того, что он всё ещё использует свои способности. В ответ Изуку хихикнул, указывая на него, неуклюже перепрыгнул с отцовских колен на колени Кацуки и схватил его за руку. «Ты, Каччан!» Кацуки удивлённо посмотрел на мальчика, а затем покачал головой. «Не-а. Нет. Я знаю, что ты знаешь, как меня зовут, я учил тебя писать это имя, и ты никак не мог забыть его за последнюю неделю». Хисаши неодобрительно посмотрел на него, поджав губы, но Кацуки лишь пожал плечами. Он понимал, что в три года глупо ожидать, что Изуку научится читать или писать. Он был слишком мал для такого развития. Но вся эта работа по незначительной корректировке головного мозга Изуку, той его части, которая отвечает за установление связей и наблюдение, по незначительному подталкиванию его в правильном направлении в попытке сделать его менее невыносимым, чем он был от природы, очевидно, оказала на Изуку более долгосрочное влияние. Его мозг работал быстрее, чем раньше. Сначала он подумал, что это просто взросление Изуку, не имеющего представления о нормальном развитии ребёнка, но интерес Хисаши к Изуку возрос в десять раз, когда он понял, что чем больше времени он проводит с Кацуки, тем быстрее становится его мыслительный процесс. Ему было три года, и он уже понимал основы правописания, старательно вдумываясь в то, что ему показывал Кацуки, раз за разом. Он не умел читать и мог складывать буквы в несколько имён и простых слов, но для трёхлетнего ребёнка это было впечатляющим достижением. Его мыслительный процесс тоже немного улучшился, и его способность соображать постепенно росла. Вероятно, когда он станет старше, он будет довольно умным, по крайней мере, по сравнению с другими детьми. Конечно, это всё равно было ничто по сравнению с Кацуки, но и нормальным это не назовёшь. И мысль о том, что способности Кацуки могут стать катализатором для улучшения других предметов, явно воодушевляла Хисаши. Вероятно, это была главная причина, по которой он не запретил Изуку видеться с Кацуки, как только его способности начали выходить из-под контроля. Хисаси не интересовали дети, но он обожал свои проекты. Иногда это обожание было лучше, чем ничего. Даже если это оставило Кацуки ни с чем. Изуку нахмурил лоб, сильно концентрируясь, пытаясь думать. Через мгновение он покачал головой. - Нееет, - заскулил он. "Ты Кэт-тян. Моя Кэт-тян, я твой лучший друг!" Это было отвратительное инфантилизированное обращение к нему по имени, которое Кацуки совершенно не интересовало, и он был уверен, что на его лице отразилось отвращение. Изуку не обратил на это внимания и, спотыкаясь, потащил Кацуки к угловому компьютеру, пытаясь забраться на офисное кресло, но у него ничего не вышло. Кацуки раздражённо вздохнул, подошёл сзади, обхватил его за талию и помог сесть, а затем втиснулся сбоку и похлопал по остальному креслу, приглашая Кацуки присоединиться. «Я хочу... видео! » — потребовал он, указывая на компьютер. «Те, что про Всемогущего!» Хисаши ничего не сказал, наблюдая за ними с другого конца лаборатории. Он закрыл комнату Кацуки и подошёл к столу, чтобы перебрать бумаги. Обычно Кацуки приходилось напрягать свой мозг, чтобы получить доступ к чему-то, кроме чистой бумаги и старых ручек и карандашей на одном из столов, но когда здесь был Изуку, им обычно разрешали пользоваться интернетом по своему усмотрению, если только они не заходили на сайты, которые не одобрял Хисаши. Это раздражало Кацуки: онлайн-мир был для него единственным окном в нормальную жизнь за пределами лаборатории. Это был единственный способ получить информацию, кроме той, что он узнавал от Хисаши, и тот факт, что, если он не «манипулировал» своим способом получения доступа, ему приходилось полагаться на присутствие Изуку, чтобы ему разрешили свободно перемещаться, был... чертовски раздражающим. Он всё равно забрался на стул рядом с Изуку, отмахнувшись от протянутой руки, которая хотела ему помочь, и развернулся, чтобы ухватиться за край стола и придвинуть их друг к другу. Встав на стул, чтобы дотянуться, он с лёгкостью включил компьютер и начал управлять устройством, демонстрируя недюжинную для своих лет сноровку. Изуку, как обычно, с благоговением наблюдал за ним, не зная, как самому работать с системой. «Вот оно, Каччан!» — крикнул он, увидев то самое чёртово видео на YouTube, которое он всегда хотел посмотреть, — дурацкий репортаж о том, как Всемогущий спасает людей на улице. «Я не Каччан», — огрызнулся он. «И я не хочу снова это смотреть, Всемогущий тупица». Изуку на секунду замолчал, прищурившись и глядя на экран, а затем опустил взгляд на фигурку в своей руке. Кацуки открыл другую вкладку, уже подыскивая что-нибудь более интересное для игры или просмотра. Он услышал, как Изуку за его спиной поёрзал в кресле. «Он... немного глуповат», — задумчиво произнёс Изуку, и это заставило Кацуки прервать набор текста. Когда он обернулся, Изуку смотрел на фигурку с меньшей радостью, чем раньше, с бо́льшим противоречием и небольшим разочарованием, за неимением лучшего термина. Изуку любил Всемогущего. Этот парень был его личным кумиром; мальчик без умолку рассказывал о последней игрушке, которую он получил, о фильме, который он посмотрел, или о любой драке, о которой он слышал и в которой участвовал Всемогущий. Конечно, Кацуки об этом не знал, потому что никогда не смотрел новости. Это было единственное, о чём Изуку любил говорить, — человек, на которого он хотел быть похожим, когда вырастет. Ничто и никогда не поколебало его любовь и веру в героя номер один. И всё же всего одна фраза, сказанная Кацуки по рассеянности и необдуманно, разрушила эту идолопоклонность без каких-либо угрызений совести или колебаний. Она посеяла зерно, от которого Изуку не смог бы избавиться. Хисаши взглянул на них, не отрываясь от работы, и, очевидно, тоже заметил, насколько это нехарактерно для его сына. Кацуки прикусил губу, сильно прожевав кожу. Он даже не собирался делать ничего такого. Он не пытался повлиять на мнение Изуку, заставить его что-то сделать или манипулировать им каким-либо образом. Он не всегда пытался во всём настоять на своём. Иногда он был не против последовать за другими и ворчал просто... из желания подшутить. Из обычного детского стремления поболтать. Чтобы он мог говорить, не опасаясь, что его слова будут восприняты всерьёз или будут иметь какой-то вес. Чтобы он не контролировал ситуацию и, следовательно, не нёс ответственности за каждый незначительный аспект каждого сценария, в котором он участвовал. Но у Кацуки не было такой возможности. Не было ни этой свободы, ни облегчения от того, что он не важен. Потому что он не мог отключить своё влияние. Он мог ослабить его воздействие, перенаправить свои манипуляции так, чтобы они больше походили на идеи, чем на приказы, но он не знал, как общаться, не излучая при этом присущую ему теплоту, которая проникала в головы окружающих. Он понятия не имел, как говорить так, чтобы тебя слушали. Это становилось скорее обузой, чем удовольствием. Но это было чем-то, что составляло основу личности Изуку. Какое право имел Кацуки менять то, что нравилось и не нравилось Изуку? Менять его личность? Имел ли он на это право? Это было бессмысленно, и он не хотел владеть Изуку. Ему даже не нравился этот ребёнок, не говоря уже о том, чтобы брать на себя какую-то ответственность за него. И всё же он чувствовал, что чем больше Изуку подчинялся ему и его прихотям, чем больше он менял его мышление и образ мыслей, тем больше он владел всем существом Изуку Мидории. Он этого не хотел. Не хотел контролировать личность Изуку. Это было несправедливо. «Нет», — твёрдо, смиренно и сухо ответил он, поворачиваясь обратно к компьютеру и закрывая лишние вкладки, чтобы вернуться к исходному видео, которое хотел посмотреть Изуку. «Всемогущий...», — ему было противно это говорить. «Всемогущий не глуп, он великий герой. Мы можем посмотреть видео, которое тебе нравится». Когда он откинулся на спинку стула, чтобы устроиться поудобнее, Изуку снова широко заулыбался, его глаза заблестели, и он радостно закивал. Он совершенно не подозревал о том, что в его голову было посеяно зерно, которое затем поспешно вырвали. Он воскликнул: «Спасибо, Кацуки!» И ещё кое-что. Кацуки стиснул зубы и на мгновение отвёл взгляд, прежде чем снова посмотреть на младшего и вздохнуть. «Нет, нет. Ты сам это придумал, так что, думаю, это твоё. Я могу быть для тебя Каччаном». Это было отвратительно, но, по крайней мере, не так отвратительно, как навязывание своих идеалов ребёнку. Это было меньшее, что он мог сделать после всего, что он отнял или изменил. Меньшее, что он мог оставить Изуку для себя. Сияющая улыбка и то, с каким обожанием Изуку прижался к его плечу, склонив голову ему на плечо, пока Всемогущий врывался на экран, никак не могли унять тревожное чувство в его груди или стереть то, как Хисаши продолжал ненавязчиво присматривать за мальчиками, пока они были вместе. «Я ведь твой лучший друг, верно?» — прошептал Изуку, с надеждой глядя на него. Тревога нарастала, но он не отступал, решительно ожидая, что Кацуки согласится. — Э-э, да, — пробормотал он. — Ты мой лучший друг. До его четвёртого дня рождения оставался месяц, когда Кацуки наконец набрался смелости и ему стало скучно настолько, что он решил пойти дальше в своих попытках тонко манипулировать людьми. Он не знал, почему раньше никогда не пытался покинуть лабораторию. До того, как Хисаши узнал о его способностях, он вполне мог бы несколько раз выбраться за пределы здания так, чтобы никто ничего не заподозрил, но по какой-то причине он оставался на месте, никогда не просил, чтобы его вывели, а вместо этого требовал, чтобы, если ему что-то нужно из внешнего мира, будь то перекус, напиток или какая-нибудь книга, они приносили это ему. После того как Хисаши стал осторожничать, а его родители перестали навещать его, сославшись на занятость и предупреждения Хисаши о том, что эксперимент по контролю над разумом привёл к непредвиденным побочным эффектам, которые требуют больше времени для устранения, всё стало сложнее. Не потому, что Кацуки не мог выбраться сам; ему нужно было только попросить, но Хисаши бы точно это заметил, а Кацуки всё ещё не хотел раскачивать лодку их странных... отношений? Вот что у них было? Честно говоря, он понятия не имел, как объяснить, что он думает о Хисаси. Но в последнее время ему всё больше надоедала его нынешняя жизнь. Ему было так скучно, так тесно. Постоянное наблюдение, тесты и замки, которые не давали ему получить знания. Он хотел многое знать, иметь возможность пойти и увидеть разные вещи, и, возможно, это было просто потому, что он становился старше (намного старше, чем должен был, годы пролетали за секунды и оставляли его неуверенным в том, каким он вообще должен быть), но ему надоело слушать приказы человека, который вообще не имел никакого права что-либо спрашивать у Кацуки. Не после того, как он так сильно облажался с развитием Катсуки. В конце концов, это было совсем не сложно. Кацуки начал понимать, что на самом деле он мало что не может сделать. Шепот, предложение, прозвучавшее в ходе обычного разговора, чтобы Хисаши не уловил его сути, и незапертые двери, когда Хисаши ушел в середине дня, чтобы отвезти Изуку домой. Он всегда уходил рано по субботам, потому что Инко требовала проводить время с семьей, а Изуку был еще слишком мал, чтобы хотеть вздремнуть дома после обеда. Солнце светило ярко и согревало кожу Кацуки по-другому, по-новому. Поначалу он был насторожен и осторожен в общении с людьми, вплоть до того, что прятался за кустами и в переулках, когда кто-то мог его заметить. Нельзя сказать, что он был глупцом, он понимал, что эти незнакомцы понятия не имеют, кто он такой и что ему не следовало здесь находиться, но это казалось... неправильным. После стольких лет, проведённых в узком кругу общения, мысль о том, что его может увидеть кто-то, кто случайно окажется у него на пути, казалась ему вторжением в личную жизнь, как будто он позволял кому-то забрать у него то, что, по мнению Хисаши, нужно было беречь. После того как тревога завладела всеми его мыслями, он решил, что ему нужно перестать так волноваться, и вместо этого решил добиться более жёсткого эффекта. Он бросал свирепые взгляды на каждого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом, и рявкал: «Иди своей дорогой» или «Отвали», когда кто-то проходил мимо. Он высоко держал голову и шёл с важным видом, хотя у него не было никакой цели. Он просто бродил по улицам, привыкая к местности и пытаясь понять, что он вообще ищет. Никто и глазом не повёл, а те, кто всё-таки повёл, быстро переключили внимание, когда Кацуки понял, что то, что он теперь на улице, ничего не значит. Он всё тот же и может так же хорошо играть с этими горожанами, как с Хисаши и Изуку. Когда он наконец понял, что может быть совершенно незаметным и никто не будет обращать на него внимания на улицах, он начал расслабляться и чувствовать себя более комфортно. Именно тогда он начал осматриваться, запоминая лица, магазины и места, которые ему попадались. Когда он проголодался, он зашёл в случайную закусочную и попросил ближайшую женщину заплатить за перекус, а когда ему захотелось пить, он подошёл к группе подростков, которые тусовались в скейт-парке, и попросил у них банку газировки. Никто не догадывался, что он делает, никто не задавал ему вопросов и не чувствовал этих манипулятивных указаний, как Хисаси, и впервые в жизни Кацуки был неизвестен. Неизвестен, но всё контролировал. Это было самое приятное чувство, которое он испытывал за долгое время. И он продолжал это делать. При любой возможности, как только Хисаши уходил, Кацуки ускользал и отправлялся бродить по району, чтобы узнать мир, от которого его скрывали. Мир, который Хисаши, скорее всего, пытался от него защитить. Он многое узнал о людях в округе, выяснил, в каком доме живут Мидории, и однажды вечером издалека наблюдал, как Инко и Хисаши повели Изуку в парк на пикник. Кацуки не мог не заметить, что жизнь казалась такой простой, когда он не был её частью. Тем не менее даже новообретённая свобода не могла надолго удержать его внимание, и вскоре ему снова стало скучно выполнять свои маленькие разведывательные задания. Просто выскользнуть и наблюдать, следить и оставаться в тени. Это было слишком похоже на то, как он сидел в лаборатории и смотрел на всё через экран одного из компьютеров Хисаши. Он хотел участвовать в происходящем. Чтобы вокруг него были люди, чтобы у него была работа и цель, которую нужно достичь. Ему надоело просто... плыть по течению. Он ждал, когда Хисаси закончит с тестами, чтобы сказать ему, что делать дальше. Он хотел что-то сделать для себя. Он хотел построить свою жизнь. Он хотел повеселиться Как оказалось, веселиться на улице было гораздо проще, чем в лаборатории. Эту мысль он обдумывал про себя, неестественно вывернув голову, изогнувшись всем телом, как цирковой артист, и неестественно широко улыбнувшись. Ты меня боишься, — говорил он всем своим видом, проникая в сознание откровенно уже напуганного мужчины, стоявшего в другом конце зала, в котором они находились. Мужчина завизжал и попытался убежать от Кацуки так быстро, что случайно врезался лицом в металлическую дверь. Забавный, приятный звук БАХ разнёсся по большому складскому помещению, в которое вела дверь. Он не останавливался, одной рукой вытирая кровь, которая теперь текла у него из носа, и бежал по открытому пространству. Из другой части склада доносились выстрелы и другие звуки, не имевшие никакого отношения к присутствию Кацуки. Кем бы ни были эти ребята и что бы они ни делали, это явно было что-то нехорошее, но Кацуки больше интересовало то, что происходило вокруг, чем то, что происходило внутри, поэтому он был рад, что преследует свою жертву, а не возвращается, чтобы разобраться. Он хихикнул и неторопливо последовал за мужчиной по цементному полу, почти вприпрыжку, чтобы догнать его, а затем, когда тот обернулся и посмотрел на него, замедлил шаг, чтобы выглядеть устрашающе. Он даже не был уверен, какова его цель, просто экспериментировал, чтобы понять, что может произойти. А учитывая, что этот парень, скорее всего, преступник, это казалось справедливым наказанием за то, что он пытался сделать на складе, так что Кацуки не думал ни о чём, кроме собственного развлечения. Он слегка помедлил, когда мужчина приблизился к главному входу и остановился рядом с несколькими... охранниками? головорезами? подчинёнными? Он предположил, что они, вероятно, были частью того, что происходило в другой части здания, но их, очевидно, вывели из игры раньше, судя по тому, что они лежали на полу без сознания, а их оружие было разбросано вокруг. Они были одеты в кожаную экипировку, их лица закрывали большие мотоциклетные шлемы, а на бёдрах висели пистолеты. Когда человек впереди наконец добрался до входа и ворвался в здание, Кацуки не смог сдержать улыбку. — Круто, — пробормотал он и потянулся, чтобы снять шлем с одного из мужчин. — Шлем бесплатно. Честно говоря, ему это нравилось, потому что напоминало одного из злодеев из фильма, который он посмотрел неделю назад. По той же причине он копировал движения других антагонистов из фильмов ужасов о сверхъестественном, которые он... наверное, был ещё слишком мал, чтобы смотреть, но он никогда ничего не боялся, поэтому не придавал этому значения. Проблема взросления в лаборатории-тюрьме заключалась в том, что, за исключением тех нескольких раз, когда ему разрешали выходить в интернет, у него не было абсолютно никакой возможности развить в себе чувство юмора или даже индивидуальность в целом. Он не знал, что ему нравится делать, что его веселит или что может его рассмешить. Он придумывал всё это на ходу, не имея никаких ориентиров, кроме фильмов и видео, найденных в интернете. В этих источниках люди всегда были такими драматичными, такими глупыми и уверенными в себе. Сюжетные линии, созданные лишь для того, чтобы развлечь и увеселить, миры, аккуратно завязанные в маленький бантик к тому моменту, когда на экране появились финальные титры. На самом деле он просто копировал единственные жизни, которые видел, в надежде, что это поможет ему понять, что ему нравится в себе. Тогда, возможно, он сам начнёт чувствовать себя человеком. Он подумал об этом, но в итоге решил не брать один из пистолетов, лежавших рядом. Одного шлема было достаточно, и он не собирался причинять кому-то серьёзный вред. Кроме того, у него уже было собственное оружие, подаренное ему группой старших мальчиков, которых он встретил в камуфляже в лесу неподалёку от лаборатории. Они играли в игру, которая, судя по всему, называлась «пейнтбол». Это выглядело весело, как в тех фильмах, только без реальной угрозы смерти. Сам пистолет был практически неотличим от настоящего, поэтому он был уверен, что сможет так же эффективно устрашать людей. К тому же было веселее стрелять людям в лицо синей краской, чем пробивать им головы пулями. Мужчина всё ещё ковылял прочь, когда вышел со склада. Он упал почти по-детски беззащитно, когда Кацуки выстрелил ему в спину. Он рухнул, как перерезанная верёвка, на парковке и лежал неподвижно, без сознания, весь в слезах, пока Кацуки подходил к нему. «О нет...» — пробормотал он себе под нос, толкнув парня ногой. «Я не хотел, чтобы ты заснул. Это скучно». Поскольку делать было нечего, он вздохнул и наклонился, чтобы посмотреть, нет ли у парня чего-нибудь интересного. Не помешали бы деньги; не то чтобы они ему были нужны, но он считал, что лучше иметь их под рукой. Однако его внимание привлёк новенький блестящий мобильный телефон, который лежал в кармане брюк мужчины. Он не был защищён паролем и, следовательно, был открыт для всех, кто мог до него добраться. Бинго. Некоторое время он интересовался одним из таких устройств — способом избавиться от необходимости воровать компьютеры Хисаши и чем-то занять себя, когда он заперт в своей спальне. Он был уверен, что сможет разобраться, как подключить его к Wi-Fi в лаборатории, если у него будет несколько свободных минут, а когда у него появится скрытое устройство, то поводок, ограничивающий его связь с внешним миром, ослабнет, и это не вызовет гнева Хисаши. Он сунул его в карман и выпрямился, рассеянно постукивая пистолетом по бедру. На парковке была только одна машина, и он заморгал за забралом шлема, увидев мальчика на несколько лет старше его. Его светло-голубые с проседью волосы были растрёпаны, а на лице читалось полное недоумение. Поняв, что Кацуки смотрит в его сторону, мальчик пискнул и нырнул в багажник, исчезнув из виду. Кацуки пожал плечами и зашагал по улице в сторону лаборатории, выполнив свою дневную норму по обогащению. Как оказалось, у Хисаси не было другого выбора, кроме как вывести его из лаборатории, и это произошло даже не намеренно «...Ну», — вздохнул мужчина, почесав затылок и с раздражающим спокойствием глядя на беспорядок в комнате, в которую он только что вошёл. Толстое стекло, закрывавшее вход в спальню Кацуки, разбилось вдребезги, а штора обгорела и была разорвана на куски. Подушки Кацуки больше не было на месте: она разлетелась на перья, которые разлетелись по комнате и осели поверх остального беспорядка. Несколько очень дорогих на вид машин были опрокинуты и местами обожжены. Книги взрывались, бумаги горели, экраны трескались. Посреди всего этого, уже не запертый в своей комнате и прижатый к стене лаборатории, Кацуки с недоверием и изумлением смотрел на свои дымящиеся руки. Хисаши снова вздохнул. «По крайней мере, теперь мы можем подтвердить, что контроль над разумом — это не просто твоя причуда». — Какого хрена, — прошипел Кацуки. — Какого хрена, какого хрена, какого хрена. Мне просто приснился плохой сон, а потом, когда я проснулся, — чёрт возьми! — Он в отчаянии обвёл рукой лабораторию, широко раскрыв глаза. — Это не прекращалось! Что... — Он вдруг прищурился, увидев, что на лице Хисаши нет удивления. — Скажи мне, что произошло! «Твоя причуда проявилась, скорее всего, это мутация твоего отца, судя по всему», — автоматически ответил Хисаши, а затем моргнул и быстро замотал головой, сердито глядя на него. «Чёрт возьми, не делай этого! Я собирался сказать тебе в любом случае, перестань вести себя как ребёнок!» Кацуки съежился от гнева, отведя взгляд. «Ладно», — огрызнулся он. «Ну и что...» Он подпрыгнул, слегка вскрикнув, когда его ладони снова начали светиться, и отвёл руки как можно дальше от лица, закрыв глаза, когда в воздухе перед ним прогремел взрыв. «Чёрт». Через минуту всё прекратилось, когда он почувствовал, как что-то холодное и густое гасит искры на его пальцах, пока огонь не погас. Когда он нерешительно открыл глаза, то увидел Хисаси, стоящего перед ним с огнетушителем. Пена покрывала его руки и стекала на пол. Он резко отдёрнул руки, и на пол упали большие комки пены. «Я не могу это контролировать», — раздражённо пробормотал он, и Хисаси хмыкнул. «Это нормально для новых причуд, особенно таких нестабильных, как твоя. Боже правый, как будто тебе не хватало этой чёртовой силы, теперь у тебя ещё и руки-бомбы?» — пробормотал он себе под нос, поворачиваясь, чтобы оценить ущерб, и нервно провёл рукой по волосам. «Мне придётся всё это привести в порядок, всё убрать... установи в своей комнате пуленепробиваемое стекло — чёрт, интересно, насколько сильны взрывы, насколько пуленепробиваемыми должны быть стёкла? Нам нужно будет провести несколько испытаний, чтобы измерить их громкость, а также придумать, как держать их под контролем — может, на время достать старые подавители причуд? Интересно, как это влияет на?.. — Хисаши, — рявкнул Кацуки, уставший от его бесконечного бормотания. Мужчина повернулся к нему, вопросительно приподняв бровь. — Что ты собираешься делать со мной, пока мы не разберёмся с этим? Куда мне идти? У тебя нет запасных комнат. Он намеренно избегал каких-либо намёков или подсказок, как и нравилось Хисаши. И из желания сохранить мир, и из-за потребности в информации. Как бы ему ни было неприятно это признавать, Хисаши был в этом экспертом, и какой бы ни была причуда Кацуки, он пока не знал, как с ней справиться. Ему нужно было, чтобы Хисаши был готов помочь ему, не впадая в панику от перспективы оказаться под контролем. Доверие Хисаши к нему, оправданное или нет, в данный момент было самым важным, что было у Кацуки, и если для того, чтобы сохранить это доверие, нужно было тщательно подбирать слова, то он был готов это сделать. Он долго и тщательно подбирал слова и действия, чтобы казаться максимально послушным и уважительным по отношению к Хисаши, пытаясь обуздать страх, который тот испытывал перед ним. Кацуки знал, что жизнь станет намного сложнее, если он когда-нибудь потеряет это доверие. Хисаси скривил губы, задумавшись. Ему явно пришла в голову идея, которая ему не очень нравилась. Однако в конце концов мужчина закрыл глаза и вздохнул, решив не искать других вариантов. «Нам придётся тебя обучить. На улице, чтобы не испортить лабораторию». Притворяться, что он не выходил на улицу почти каждую неделю в течение последних нескольких месяцев, было не так уж сложно. Как оказалось, не так уж сложно было и научиться контролировать свою причуду, к большому облегчению их с Хисаши. Самым сложным в том, чтобы выйти на улицу, было то, насколько параноидально к этому относился Хисаши. «Не разговаривай ни с кем, кроме меня», — тут же потребовал он, выводя Кацуки на улицу, крепко сжимая его запястье и почти волоча парня к своей машине, при этом лихорадочно оглядывая улицу по сторонам. «И даже не думай что-то выкинуть, потому что ты знаешь, что я это замечу. Ты никогда раньше этого не делал, ты ничего не знаешь о реальном мире, ясно?» Вам нужно, чтобы я был здесь. Это было совсем не так, но Хисаши явно успокоился, подумав, что Кацуки ему поверил, поэтому он молча кивнул и позволил затащить себя в машину, делая вид, что смотрит в окно с шоком и благоговением, как будто до этой минуты он никогда этого не видел. На самом деле он ел рамен в том самом магазине, мимо которого они только что проехали, но то, чего Хисаши не знал, не могло ему навредить. Кацуки не хотел, чтобы Хисаши узнал, не хотел ничего разрушать. Хисаси был всем, что у него когда-либо было. Они тренировались в лесу, на большой поляне, вдали от людей, чтобы снизить риск повреждения чего-то важного из-за взрывов Кацуки, когда он терял контроль. Впрочем, риск был невелик, так как к четвёртой тренировке он уже примерно понимал, как работает его причуда и как не взрывать всё подряд случайно. Он предположил, что все скажут спасибо за улучшенное восприятие. К тому моменту они уже действительно тренировались использовать его причуду как потенциальное оружие, а не пытались понять, как её отключить. Примерно в то же время Изуку начал ходить с Хисаши на тренировки, потому что Инко была больна и не могла присматривать за ним дома, а мальчику так нравилось наблюдать за этим шоу, похожим на фейерверк, что он продолжал ходить с отцом даже после того, как ей стало лучше. Изуку, естественно, был в полном восторге от новой силы Кацуки и начал разглагольствовать о его потенциале с той же горячностью, с какой обычно аплодировал самому Всемогущему. «Нам больше не нужно сюда приходить, учитывая, как быстро ты совершенствуешься», — заметил однажды Хисаши, почесывая щетину на подбородке, пока они оба наблюдали за тем, как Изуку со скучающим видом уходит все дальше в лес с маленькой сеткой в поисках жуков. «...Ты... хочешь перестать выводить меня из себя?» — Кацуки сделал паузу и осторожно посмотрел на него. «В этом нет необходимости, к тому же это очень рискованно», — Хисаси покачал головой. «Что, если кто-то догадается, кто ты такой, и выследит тебя в лаборатории? Ты ещё не готов, мне нужно больше времени, чтобы разобраться в тебе». Кацуки облизнул губы, следя за тем, что говорит, и не желая ещё больше натягивать и без того тугой поводок. Ему нравились эти поездки, даже под присмотром Хисаши и Изуку. Это было не то же самое, что сбегать одному, это было больше похоже на... семейные посиделки. Хисаши запланировал эту экскурсию, чтобы вывести его на природу и провести с ним время. Почему это должно было прекратиться? Это же нормально, когда родители проводят время со своими детьми! Почему бы Хисаси не делать то же самое со своими проектами? «Я не хочу переставать приходить сюда». Хисаши фыркнул, и на его лице отразилось раздражение. «Ты должен понимать, что дело не в тебе. Ты не можешь здесь командовать, Кацуки! Я создал тебя, я твой куратор. Делай, что я говорю». Он предостерегающе взглянул на Кацуки. «Ты же не хочешь, чтобы я снова устранил риск взаимодействия с тобой, верно?» Кацуки посмотрел на него, сохраняя невозмутимое выражение лица и ровное дыхание. Он логически понимал, что здесь нет ничего, чего бы он не мог сделать, и что бы он ни сказал, ему подчинятся. Если Кацуки хочет, чтобы его отвезли в этот чёртов лес, то у Хисаши не будет другого выбора, кроме как отвезти его в этот чёртов лес. Конец. Но Кацуки не хотел заставлять Хисаши идти с ним в лес. Он не хотел, чтобы всё зависело от него, чтобы он контролировал каждый аспект жизни Хисаши только для того, чтобы тот смирился с тем, что Кацуки время от времени выходит на улицу. Он хотел, чтобы Хисаши сам смирился с этим. Он хотел, чтобы Хисаши сам хотел пойти с ним, провести с ним время, чтобы он любил его по собственному желанию, а не по воле Кацуки. Он начал думать, что этого никогда не произойдёт, несмотря на то, что он создал между ними атмосферу доверия. Глубоко вздохнув, Кацуки обернулся и посмотрел на лес, куда Изуку ушёл ловить бабочек и играть. Он подождал несколько секунд, обдумывая возможные последствия своих действий, а затем побежал. «Кат- КАЦУКИ? ЧЁРТ, ВЕРНИСЬ ОБРАТНО СЮДА!» Побочным эффектом всех этих самостоятельных прогулок по длинным улицам, окружавшим лабораторию, стало то, что Кацуки стал больше двигаться, чем когда-либо мог себе позволить в относительно небольших помещениях лабораторного здания. Его выносливость возросла, мышцы ног стали более рельефными, и он привык бегать и прыгать по разным поверхностям. Учитывая прибавку в скорости, которую давала ему недавно освоенная причуда, а также тот факт, что он тренировался использовать эту причуду последние полтора месяца в том же лесу, Кацуки действительно не составило труда сбежать. Он почти сразу потерял Хисаши из виду, бегая между деревьями и ловко перепрыгивая через корни. Он тяжело дышал, углубляясь всё дальше и дальше в заросли. Он догнал Изуку у ручья. Тот стоял по щиколотку в воде и с любопытством рассматривал камешек, который только что подобрал. Он от неожиданности выронил его, когда обернулся и увидел, как из кустов неподалёку выскочил Кацуки и уставился на него широко раскрытыми глазами. «Качан?» «КАЦУКИ!» — послышалось позади них, сначала тихо, но затем всё громче. Когда в подлеске зазвучали тяжёлые шаги, Кацуки рванулся вперёд и схватил Изуку за запястье. Вода заплескалась, когда он потащил его к толстому трёхствольному дереву и спрятал их за ним, пригнувшись. Он хотел зажать рот Изуке, чтобы тот замолчал, но замер, увидев, что Изука мгновенно последовал его примеру и тоже пригнулся, чтобы его не было видно. «Мы прячемся от папы?» — прошептал он, серьёзно глядя на Кацуки. Кацуки, тяжело дыша, кивнул, и через мгновение Изуку улыбнулся ему в ответ, соглашаясь. - Ладно, - хихикнул Он. - Я с тобой. Кацуки нерешительно улыбнулся в ответ, а затем они оба замерли, услышав топот. Хисаши подбежал к ручью, у которого всего несколько секунд назад был Изуку, и, чертыхаясь себе под нос, стал лихорадочно озираться по сторонам, а затем снова бросился бежать, скрывшись в подлеске. Подождав минуту или две, чтобы убедиться, что они действительно одни, Кацуки расслабился и вышел из-за дерева. Изуку последовал его примеру. «Так куда мы идём? Что мы будем делать?» — невинно спросил он, поправляя маленькую москитную сетку, которую перекинул через плечо. Кацуки не знал, что ответить, и непонимающе посмотрел на него. — Я... э-э... — он запнулся. — Я не... — Прикусив губу, он выругался. — Чёрт. Я не знаю. Как мне... как мне это исправить? Что мне делать? Изуку непонимающе моргнул. «Исправить что?» - Я не знаю, как исправить эту ситуацию, - в отчаянии прошептал Кацуки. "Я имею в виду, он не... Хисаши просто не будет... гадить". Он топнул ногой, закрыв лицо ладонями от разочарования. Приглушенно он застонал в свои руки: "Я не знаю, как контролировать это, не будучи контролирующим". Через пару мгновений раздался неуверенный голос Изуку. «Эм, мне на самом деле вроде как нравится, когда Каччан главный». Кацуки поднял голову и в замешательстве посмотрел на него, а Изуку пожал плечами. «Ты хороший лидер. С тобой чувствуешь себя... в безопасности». «...Ты мне не помогаешь». «Прости». Три часа спустя Хисаси наконец вышел из леса, отчаявшись найти Кацуки в подлеске. Он выглядел измотанным и напуганным, лихорадочно тыкал в экран телефона и спешил к своей машине. Пройдя несколько метров, он наконец поднял взгляд на автомобиль и застыл на месте. Кацуки невозмутимо смотрел на него, терпеливо сидя на капоте машины. Внутри на детском сиденье сидел Изуку и играл в игру на своём iPad. Это был простой обмен. «Ты...» — Хисаши уставился на него, бледный и разъярённый. Кацуки оставался спокойным. «Я вернулся», — закончил он. «На самом деле я и не уходил. Пришёл прямо сюда. Мы уже давно ждём, когда сможем вернуться домой». Хисаши прищурился. В их взглядах было много недосказанности, но Кацуки был уверен, что Хисаши его понял. Кацуки ушёл. Легко. Мгновенное решение и пять секунд бега — и он был свободен, чтобы никогда больше не видеть Хисаши и его правила. Он полностью контролировал, куда идёт и что делает, и больше не было никаких иллюзий, что Хисаши сможет его удержать. Кацуки хотел уйти и ушёл. Но по доброте душевной он вернулся. Он снова подчинился Хисаси и даже не отдал никаких приказов, когда они снова встретились. Он оставил Хисаси полностью свободным в его собственных глазах. В любой момент он мог изменить это решение и в любой момент мог снова сбежать. Цена за то, чтобы Кацуки остался, была равноценной — он должен был отказаться от своей независимости. По сердитому, но в то же время растерянному выражению лица Хисаши он понял, что тот уже всё знает. «Так что, мы вернёмся на следующей неделе, чтобы ещё немного потренироваться?» — просто спросил Кацуки, когда стало ясно, что Хисаши не собирается нарушать молчание. Ещё несколько секунд. — Да, — сухо ответил Хисаси. Губы плотно сжаты. — Мы всё равно будем тренироваться. «Хорошо». Доверие, которое Кацуки испытывал к Хисаши, таяло на глазах, и он понимал, что происходящее здесь не может длиться вечно. Но пока он решил не заглядывать в будущее и вместо этого сел в машину рядом с Изуку, довольствуясь настоящим. Естественно, чем дольше продолжалась эта новая динамика, тем напряжённее становилось. Вся та паранойя и страх перед Кацуки, которые постепенно угасали с течением времени, когда он доказал, что может вести себя прилично, вернулись с удвоенной силой. Разница была лишь в том, что теперь Кацуки покончил с дерьмом Хисаши и не собирался позволять, чтобы о нём забывали или им пренебрегали. «Что это, чёрт возьми, такое?» — Хисаси замолчал и прищурился, снимая электроды со лба Кацуки. Кацуки проследил за его взглядом и посмотрел на недавно установленную стеклянную стену в спальне, а точнее на телефон, небрежно лежащий на подушке. Он повернулся и посмотрел на Хисаси, ничего не выражающим взглядом. «Мой телефон». — Твой что? — потребовал Хисаси, резко обернувшись и уставившись на него. «Ты что, глухой?» — огрызнулся он. «Откуда у тебя телефон?! » «Это не твоё дело». «Кацуки-!» — сдавленно вскрикнул Хисаси, сжал кулаки и выпрямился. «Даже если бы ты не был собой, тебе всё равно пять лет. У тебя нет телефона!» «Мы с тобой оба знаем, что я не совсем соответствую общепринятым возрастным критериям», — ответил он, не собираясь отступать. «И ты не можешь указывать мне, что делать». «Я СОЗДАЛ тебя!» — закричал Хисаши. «У тебя не должно быть доступа к интернету, Кацуки! Это слишком масштабно, слишком рискованно!» «Мне или тебе?» — невозмутимо спросил Кацуки. Хисаши не ответил, слегка приоткрыв рот и растерянно бормоча что-то. В гневе он развернулся и направился к открытой двери в спальню. Кацуки не сдвинулся с места. «Не забирай это у меня», — громко сказал он, открыто приказывая Хисаши вбить этот код в его голову. Тепло проникло в его сердце, и Хисаши замер. «И не злись из-за этого, чёрт возьми». Тишина, которая длилась добрых полминуты. Когда Хисаши вернулся в поле зрения Кацуки, он не был зол. Конечно, нет. Но гнев — это сильная эмоция, которую часто используют, чтобы скрыть другие чувства, которые люди не хотят показывать. Поэтому, когда гнев уходит, то, что остаётся, обычно выглядит не так привлекательно. Когда Хисаши вернулся к Кацуки и начал снимать последние электроды, его руки дрожали. На его лице не было гнева, но была изрядная доля бледного страха. Катсуки проигнорировал это. «Папа сказал, что больше не хочет, чтобы я ходил с вами, ребята», — прошептал Изуку Кацуки в следующий раз, когда они отправились на еженедельную экскурсию в лес. «Мне пришлось плакать двадцать минут, пока не пришла мама, и тогда он запаниковал и разрешил мне пойти». «Раньше ему было плевать, что ты рядом со мной», — с горечью ответил Кацуки, рассеянно тыкая палкой в мёртвую белку, лежавшую у подножия дерева, на котором они обычно тренировались. Он собирался убрать её, но пока ему было любопытно посмотреть, как внутренности вываливаются на траву — остатки пиршества других животных. Это напомнило ему уроки биологии, которые он видел в телепередачах, где ученики препарировали животных, чтобы изучить анатомию. Хисаши стоял на другом конце поляны, скрестив руки на груди, и расхаживал взад-вперёд. Он явно размышлял над сложной проблемой, которая, как не сомневался Кацуки, была во многом его делом. «Он сказал, что ты опасен и что мне не стоит с тобой дружить». Кацуки замер, уставившись в землю, а затем встряхнулся, бросил палку и вернулся к растяжке перед тренировкой. «Ты можешь делать, что хочешь. Ты можешь послушать его. Возможно, он прав». — Нет, — решительно покачал головой Изуку. — Я твой лучший друг. Ты так сказал. — ...Да. Думаю, что да. Ему действительно нужно было начать тщательнее подбирать слова, которые он говорит Изуку Мидории. Он не видел своих родителей больше года. Были ли они ему вообще родителями? Он полагал, что они никогда не были... родителями. В каком-либо смысле. Он знал только, что Мицуки родила его, потому что он был чертовски похож на эту женщину. Хисаси всегда был для него кем-то вроде родителя. Опекуном. Раздражающим старшим братом. Доктором. Другом. Начальником. Он, честно говоря, понятия не имел, как охарактеризовать их отношения. Хисаши не был создан для детей, он не был отцом в полном смысле этого слова, даже по отношению к Изуку, не говоря уже о Кацуки. Нет, единственное чувство ответственности, которое он испытывал по отношению к Кацуки, было связано с тем, что он был его собственностью, объектом, который он создал и на который у него был патент. Это была не любовь, а гордость за каждый успех Кацуки. Тем не менее они почти каждый день проводили вместе, запершись в одной комнате и активно работая, когда Кацуки нужно было присутствовать на тестировании или эксперименте. Со временем они научились ладить и даже получать удовольствие от общества друг друга. У Кацуки, конечно же, был развит ум, поэтому ему не составляло труда следить за безумными рассуждениями и теориями Хисаши о различных аспектах науки о причудах. А поскольку Хисаши не видел смысла упрощать свою речь для Кацуки, они могли вести вполне нормальные (по их меркам) беседы, хотя речь Кацуки была несколько неестественной, пока он привыкал к тому, как звучат слова. Кацуки испытывал симпатию к Хисаши, не зная точно, была ли это дружба или наставничество, но, учитывая тот факт, что Бакуго избавились от него, как от горячей картофелины, как только «проект» Хисаши начал давать сбои, можно с уверенностью сказать, что самыми позитивными отношениями со взрослым человеком для него была дружба с Хисаши. Он вспомнил, как сидел на столе Хисаси, пока тот работал за компьютером, болтал ногами и жевал шоколадный батончик, пока они дружелюбно обсуждали разные группы крови и их влияние на человеческий организм. Он вспомнил, как Хисаси взъерошивал ему волосы и искренне извинялся, предлагая еду каждый раз, когда забывал о нём на несколько дней. Всякий раз, когда происходили какие-то неприятные события, на следующий день ему давали новую сладкую закуску и разрешали пользоваться компьютером под присмотром. Он помнил, что световой люк установили только после того, как он сказал, что хотел бы видеть дождь во время грозы, и помнил, как бережно он старался вести себя во время тестов, всегда прислушиваясь к тому, что Кацуки говорит о боли. В этом и заключалась проблема. Кацуки помнил всё плохое, что было в его детстве. Страх, заточение, пренебрежение, унижения и граничащие с пытками издевательства. Но он также помнил и хорошее и не мог не чувствовать, что Хисаши не был злым человеком. Он просто сошёл с ума. А теперь он и сошёл с ума, и боится Кацуки. Безумие и страх плохо уживаются в человеческих головах. Кацуки видел это, видел, как смешиваются мозговые волны и как в течение следующих недель постепенно нарастает его недовольство Кацуки. Вся его привязанность к Кацуки, которая росла с годами, всё чувство товарищества, возникшее за время их совместной работы, и гордость за то, что Кацуки был готов оставаться его маленьким хорошим проектом, исчезли. Слились в канализацию в мгновение ока. Кацуки, очевидно, доказал Хисаши, что он вышел из-под контроля, и теперь вместо успешного проекта он стал просто опасным неудачным проектом, о котором нужно было позаботиться. Теперь Кацуки ел только тогда, когда его заставляли. Больше не было беззаботных разговоров о психологии или науке, не было больше улыбок и счастливых выражений лица. Хисаши держался на расстоянии и не делился своими мыслями. Как будто это могло защитить его от способностей Кацуки. Он даже не нуждался в защите, Кацуки ничего не делал. Он безучастно наблюдал за тем, как росла ненависть, как Хисаши становился всё более и более безумным, и он ничего... не делал. Он не хотел ничего делать. Внутри него была странная пустота, которая каким-то образом соперничала с холодом, возникавшим всякий раз, когда он слишком долго не использовал свои способности. Эта пустота становилась всё больше по мере того, как он наблюдал за тем, как единственные позитивные отношения, которые у него когда-либо были, рушились с такой скоростью, что становилось ясно: они изначально были фальшивыми. Он был марионеткой Хисаши, и ничем больше. Он не хотел бороться с этим человеком, пытаться переубедить его или манипулировать им, чтобы понравиться ему. Он не хотел навязывать себе отношения, которые никогда бы не сложились естественным образом. Это казалось жалким и печальным, и он предпочёл бы сидеть сложа руки и смотреть, как растёт обида. По крайней мере, обида имела смысл Поэтому он снова впал в странное, бездумное подчинение. Он по-прежнему старался время от времени уходить, выполняя их договорённость о еженедельных экскурсиях, и публично пользовался телефоном, просто чтобы подчеркнуть — напомнить Хисаси, что он больше не неудавшийся эксперимент с младенцем, а человек, и он больше не будет сидеть и ждать, пока за ним будут наблюдать, как за драгоценной фарфоровой куклой. Но обо всём остальном он не говорил ни слова. Каждую ночь он позволял запирать себя в комнате, задергивал занавеску и не выходил на связь с Хисаши, если только не нужно было с ним взаимодействовать. Целыми днями он сидел в темноте, задернув занавеску и плотно закрыв дверь. У него не было ни еды, ни воды, кроме той, что текла из крана в ванной, потому что Хисаши либо не приходил в лабораторию, либо просто решил не выпускать его, пока он там. Он не знал, почему сказал это. Что за момент заставил его сорваться, что за момент перевёл его через край, когда он наконец достиг предела своих возможностей. Он не был ни расстроен, ни зол, ничего особенного не произошло. Может быть, дело было в том, что у него сломалось зарядное устройство для телефона, а ему было лень пойти и украсть другое. Может быть, дело было в раздражающем зуде на ноге, который не проходил, как бы сильно он ни чесался. Может быть, дело было в том, что в следующем году Изуку должен был пойти в начальную школу, и Кацуки в глубине души понимал, что ему никогда не будет так же просто приобщиться к системе образования, как всем остальным в его возрасте. В любом случае это был просто ещё один скучный вечер. Ещё одна спокойная поездка, наполненная злобой и неприкрытой настороженностью. После неё Изуку ждал в машине, пока Хисаши запирает Кацуки на ночь. Вероятно, все ожидали, что ничего не произойдёт. Кацуки не сопротивлялся уже несколько недель. Каждый раз, когда они заходили в лабораторию, его взгляд был пустым, а лицо — бесстрастным. Он без колебаний и возражений соблюдал меры предосторожности. Кацуки не ожидал, что что-то произойдёт. Он сам не знал, зачем это сказал. «Тебе стоит покончить с собой». Хисаши замер, положив руку на дверную ручку. Его лицо побледнело до синевы, став мертвенно-бледным, как будто одной этой мысли было достаточно, чтобы высосать жизнь из его души, без каких-либо дополнительных действий. На самом деле Кацуки ничего не сделал. Он не проник в сознание Хисаши и не закрепил его мнение в качестве окончательного решения, даже не попытался его в чём-то убедить. Это было лишь лёгкое давление, едва заметное прикосновение к нервам в префронтальной коре, что сделало это пассивной опцией. Этого было достаточно, чтобы это заметил хотя бы кто-то вроде Хисаши, который приучил себя постоянно быть начеку в отношении подобных ментальных манипуляций. Это был просто случайный комментарий, который служил напоминанием о том, что при желании он мог бы надавить ещё сильнее. Он просто посеял семя. Семя, которое Кацуки решил не выкапывать. Хисаши на мгновение замер, испуганно моргая, словно только сейчас осознал, в какую опасность его может втянуть Кацуки. Он сделал глубокий прерывистый вдох и медленно взялся за дверную ручку. Кацуки спокойно наблюдал за его действиями, мрачно гадая, не попытается ли тот захлопнуть дверь и сбежать. Он казалось, вот-вот сорвётся с места. — Ты не можешь... — в ужасе прошептал он. — Нет. Нет, я не должен. — Он говорил так, словно пытался убедить самого себя, но его слова прозвучали скорее как мольба. Кацуки хмыкнул. «Хотя звучит неплохо». — Нет, не так, — отрезал Хисаши, слегка дрожащими руками. Он покачал головой, словно пытаясь выбросить эту мысль из головы, а затем покачал ею ещё раз, отчаянно пытаясь избавиться от голоса Кацуки в своих ушах. Не говоря больше ни слова, он захлопнул дверь, отошёл на несколько шагов от стекла и тяжело задышал. Кацуки невозмутимо стоял по другую сторону двери и смотрел на него. Он помахал ему на прощание. Хисаси выбежал из лаборатории так быстро, что даже не потрудился задёрнуть занавеску. После этого Кацуки не разговаривал с Хисаши. Ему и не нужно было. Он видел, как его слова повлияли на мужчину, видел, как стремительно ухудшалось его психическое состояние из-за одной-единственной фразы, которую он едва ли отверг бы, несмотря на все свои убеждения. Она застряла у него в голове. Хисаши зациклился на ней, зациклился на ней, не мог выбросить её из головы. Едва ли требовались какие-то манипуляции, когда семя было оплодотворено той же безумной паранойей, которая обычно была направлена на Кацуки. После этого он несколько дней не появлялся в лаборатории. Когда он наконец пришёл, то выглядел измождённым. Под глазами у него были глубокие мешки, а щёки впали. Он был нездоров. Как только он ворвался в лабораторию, он встретился взглядом с Кацуки и замер, а затем бросился через всю комнату, чтобы задернуть штору. Штора оставалась задёрнутой больше недели. У Кацуки ужасно сводило желудок от голода, но когда Хисаши, бледный как полотно, наконец отдёрнул занавеску и уныло уставился на него через стекло, он не подал виду. Лежа на кровати, он подпёр голову одной рукой, а другую вытянул вверх, и она повисла в воздухе, как иссохшее, холодное растение. Оно тянулось вверх и едва заметно покачивалось в воздухе, умоляя о солнечном свете, а его листья бурели и ломались от недостатка внимания. Он был таким напряжённым и бесполезным, словно его кости вот-вот сломаются. Он лениво наблюдал за тем, как она парит в воздухе, безучастно скользя взглядом по комнате, пока сквозь стекло не проник столь необходимый свет и штора наконец не отошла в сторону. До его слуха медленно донёсся скрежещущий звук открывающегося отсека для еды. Они оба знали, что это рискованно, но ведь рискованно было даже просто смотреть на него через стекло. Это был просчитанный риск, на который они пошли из-за отсутствия других вариантов. Кацуки мог одним лишь жестом усугубить его положение, не говоря уже о силе его слов. Но он также мог сделать его положение лучше Он задумался, можно ли это назвать доверием. — Кацуки, — пробормотал Хисаши, зажмурившись. — Это не прекратится. Катсуки что-то промычал. «Он продолжает копать всё глубже, я не знаю почему. Ты никогда раньше этого не делал, как ты это сделал? Что ты сделал? Почему я не могу просто...» Хисаши захлебнулся в рыданиях и упал на колени по другую сторону стекла. Кацуки выпустил несколько искр из кончиков пальцев, любуясь тем, как крошечные завитки дыма поднимаются вверх, танцуя с красивыми огоньками, которые его пламя создавало в воздухе. «Пожалуйста, я не знаю, как это игнорировать». Его создатель, его куратор, его друг умолял. «Я не хочу умирать», — прошептал он. Кацуки задавался вопросом, было ли это из-за него или из-за того, что Хисаши с ним сделал. Если бы объектом был Изуку или какой-то другой, более достойный ребёнок, закончилось бы всё так же? Должен ли он нести ответственность и за это, как и за всё остальное? Или это был предопределённый исход, который должен был наступить независимо от игроков? Он не знал. Что он действительно знал, так это то, что в свои пять лет он знал слишком много. Чувствовал слишком много, видел слишком много. Он обладал тем, чем не должен обладать ни один человек, и причиной этого приобретенного набора навыков были тихие рыдания по другую сторону стеклянной клетки, в которой он находился, все еще живой и все еще способный совершать те же ошибки, которые изначально привели их на этот путь. «А что, если ты это сделаешь?» — тихо пробормотал он. В горле у него пересохло, но голос звучал уверенно. Хисаши заплакал ещё громче, и он опустил руку ему на грудь, медленно вдохнул и, чтобы не думать о том, сожалеет ли он о своих поступках, сосредоточился на жгучем голоде в груди. Он немного боялся ответа. По иронии судьбы именно Изуку спас жизнь Кацуки. Хотя, вероятно, он догадался, что что-то не так, и вспомнил, как добраться до лаборатории, только благодаря своему слегка ускоренному мыслительному процессу, так что, возможно, это Кацуки спас себя сам много лет назад. Какой бы ни была причина, Кацуки не пытался выбраться из своей комнаты. Да и вряд ли смог бы, даже если бы попытался. Стекло и дверь были укреплены специально для защиты от его причуды, и даже с открытой форточкой и задёрнутой занавеской манипулировать было некем. Если бы его никто не навещал, он бы в конце концов исчах и умер от голода. И хуже всего было то, что Кацуки даже не был до конца уверен, волнует ли его это. Изуку помнил дорогу к лаборатории своего отца, ведь эти еженедельные походы запечатлелись у него в памяти. Он придумал, как незаметно выбраться из квартиры и уйти от мамы, и теперь в одиночестве шагал по улицам, нервничая в медленно сгущающихся сумерках. Он помнил код от входной двери, тянулся на цыпочках, чтобы дотянуться до замка, и помнил дорогу по извилистым коридорам до главной лаборатории. Он тихо открыл дверь и замер, осматриваясь. Хисаси висел вниз головой, его губы посинели, а шея покраснела от удушения. Верёвка была привязана к светильнику в центре потолка. Он не шевелился, не дышал, не сопротивлялся. Его не было 29 часов. Кацуки сел на пол за стеклом и посмотрел сначала на Хисаси, а затем вниз, на сына мужчины, который смотрел на него с открытым ртом. «Качан...?» — едва слышно прошептал он. «Ты в порядке?» Секунда. Кацуки почти не мог в это поверить. «Я?» — ответил он. «Я не тот, кто покончил с собой, Изуку». Изуку вздрогнул. Он оглянулся на Хисаши и медленно выдохнул. Он сглотнул. — Знаешь, — пробормотал он, входя в комнату. Он обошёл место, где висело тело, и посмотрел на него с непонятным выражением лица. — Думаю, ты нравился папе больше, чем я. «Не думаю, что ему нравилось что-то, кроме его собственных мыслей», — ответил Кацуки, когда Изуку подошёл к стеклянной перегородке. Он потянулся к ручке, встал на цыпочки и без колебаний открыл её, давно запомнив код. Дверь распахнулась, и Изуку тут же подошёл к Кацуки. Не обращая внимания на мёртвого отца, он выбрал Кацуки. Кацуки старался не думать о том, было ли это искренним желанием сблизиться с ним или искусственной преданностью, которую он случайно внушил ему за эти годы с помощью ментального кодирования. «Вам нужна еда?» «Нет». Он солгал, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. И всё же: «Мне нужно позаботиться о более важных вещах. Ему нужно уйти». Внимание снова переключилось на труп. Изуку замолчал. Наконец он кивнул. «Хорошо. Что тебе нужно?» Примерно через пять лет после того, как Мицуки Бакуго родила в лаборатории в компании своего мужа и старого школьного друга, в её входную дверь постучали. Была уже глубокая ночь, и она, слегка раздражённая этим вторжением, спустилась в прихожую и открыла дверь с большей силой, чем требовалось, уже готовясь обругать того, кто посмел их побеспокоить. Вместо того чтобы воспользоваться ими, она безвольно опустила челюсть, и все слова вылетели у неё из головы. На пороге, освещённый лишь луной и светом с крыльца, стоял её сын. Её собственные глаза, сверкающие силой и полные тёмной неизвестности, смотрели на неё из тела маленького мальчика. Он был одет в слишком большие штаны, которые были туго затянуты на его тонкой талии и бёдрах, а чёрная рубашка в тон так же свисала с выступающих ключиц. Он выглядел измождённым, больным и опустошённым. Он уставился на неё, и внезапно у Мицуки возникло ужасное предчувствие, что, что бы Хисаси ни делал с их сыном все эти годы, это было совсем не то, на что они соглашались. Несмотря на мёртвую пустоту в глазах Кацуки, его губы растянулись в неестественной, жуткой ухмылке, словно появились на его лице против его воли и были удерживаются на месте невидимыми пальцами. «Вы с мужем — мои родители, — сказал Кацуки вежливо, но слишком твёрдо. — И я думаю, что вам пора, чёрт возьми, вести себя соответственно. Я переезжаю, так что где моя спальня?» И Мицуки смогла ответить только одним вопросом. Её ноги сами собой сделали шаг в сторону, пропуская его в дом. «Что ты сделал с моим лучшим другом?» Примечания: это была моя предыстория cry! bkg с тех пор, как вышел like. cry # 4. так что, если вы когда-нибудь замечали какие-то странные строчки в прошлых фильмах о криках, которые не совсем имеют смысл, с вероятностью 99%, это пасхалка, когда я ссылаюсь на историю криков подобным образом, потому что знание того, что детство bkgs на самом деле такое трагичное, было единственным способом сохранить мне рассудок, когда вы, УБЛЮДКИ. не ОСТАВЛЯЛ БЫ МЕНЯ В ПОКОЕ. опять же, я отказываюсь объяснять унижение, через которое я прошел в связи с этим сериалом несколько недель назад несколько раз. так что, если вы хотите узнать, как я стыжусь этого и на каком этапе находится эта серия, посмотрите мой пост в закреплённых публикациях в Tumblr; аккаунт указан в профиле ao3. а теперь ЗАТКНИСЬ