Фраппучино и айс-американо

      Феликс учится на педагогическом и планирует после выпуска работать преподавателем английского. Он говорит, что его всегда привлекала перспектива стать учителем, потому что так он пойдёт по стопам мамы. Хёнджин уверен, что он просто хочет свести с ума и его, и кучу будущих учеников своим низким, чуть хрипловатым баритоном. Ведь нет ничего сексуальнее, чем когда Ли Феликс говорит на английском.       Они делят один блок общежития уже не один год, и Хёнджину из раза в раз кажется, что он изучил его вдоль и поперёк, хотя потом понимает, что Ёнбок не перестаёт поражать его новыми деталями своей души. А для Хвана нет ничего прекраснее, чем узнавать его снова и снова.       У Феликса солнечная душа, обветренные костяшки и самые тёплые на свете руки объятия. Он любит сладкое и стабильно берёт в кофейне фраппучино с двойной порцией взбитых сливок, шоколадным сиропом и кучей всевозможной посыпки, потому что американо со льдом, который всегда выбирает Хёнджин — без сахара и каких-либо топпингов — слишком горький для него. Феликс непроизвольно морщится от одного только взгляда на кофе Хвана. Потом морщится ещё раз, когда отпивает у него немного. Всё-таки, на редкость отвратительная дрянь.       Феликс печёт брауни на весь блок каждую субботу. Просыпается раньше положенного для выходного дня, будит Минхо, извечно недовольного ранним подъёмом, и просит отвезти его в магазин, смотря своим оленьим взглядом, которому невозможно отказать. Хёнджин всегда в курсе, в какое время они уезжают, потому что делит комнату с Джисоном, а уж он никогда не упускает момента накинуть им сверху заказ на утренний кофе (без, мать его, кофеина). Они ведь всегда ездят в магазин именно мимо его любимой кофейни. Так что не проснуться попросту невозможно.       Готовит Феликс до ужасного вкусно. Хёнджину наблюдение за этим процессом приносит странное душевное успокоение. Внутри всё вмиг стихает до мирного штиля, стоит ему засмотреться: как Ёнбок сосредоточенно смешивает в большой миске ингредиенты, попутно пачкая всё вокруг в муке и какао; как он старательно выкладывает в жидкую массу кусочки горького шоколада и иногда, по желанию Сынмина, орехи; с какой нетерпеливостью он всегда поглядывает на таймер, а потом в который раз обжигает руки, доставая десерт из духовки. Тогда кухня полнится австралийскими ругательствами (Хёнджин уверен, что ругательствами) под громкий припев New Empire. Но всё это делает брауни Феликса только вкуснее. За последние порции они все едва ли не драться готовы. Только обычно их перепалки заканчиваются битвой не серьёзнее, чем баттлом в караоке. Если Сынмин или Чонин под шумок не утащат последние кусочки десерта, тут же смывшись в свою комнату.       Феликс, обвивая со спины кольцом тонких объятий, греет не хуже камина. Руки его, совсем уж по-мальчишески худые, даже полностью обхватить Хёнджина не в состоянии. Но представить что-то роднее сложно. Поэтому, наверное, Хван льнёт как можно ближе. Зарывается лицом в шёлковую шторку светлых волос, тычась носом куда-то в шею. Там, где запах его парфюма ощущается сильнее всего.       От Феликса пахнет по-разному, потому что он одеколон свой специально меняет каждый сезон. Зимой Ёнбок предательски манит едва ощутимыми сладковатыми, почти что ванильными нотами бобов тонка, оттеняющими резкий и насыщенный аромат миррового дерева. Ближе к весне уже переходит на что-то полегче. Хёнджин во всех этих нотах не то, чтобы хорошо разбирается, но ему нравится угадывать их созвучие.       — Ты пахнешь белыми цветами.       — Какими?       — Всеми сразу.       Феликс смеётся своим низким, грудными смехом, и его эхо отзывается у Хёнджина где-то меж рёбер. Так тепло-тепло. Как мёд, разлитый по солнечной тарелке.       — А ещё перцем. Я уже минут пять думаю, что сейчас чихну.       — Перец и правда присутствует.       Феликс похож на солнце. Нет, не полуденное и слепящее до боли в глазах. И не закатное, смородиновое. Он как золотая середина. Мягкий свет его души приятно сияет подобно муаровым разводам золотой краски. Тепло его прикосновений ласковое и нежное на ощупь, словно первые солнечные лучи. Да, он как рассвет в стойкую прохладу осеннего утра.       У Хёнджина крем для рук стабильно в сумке лежит. Феликс тоже покупает по миниатюре в каждый рюкзак (а у него их много). Только сам ими никогда не пользуется. Ждёт, когда Хван внезапно поймает его за запястье, присмотрится, тут же заворчит насчёт того, как загрубели обветренные костяшки, и попросит немедленно передать ему рюкзак. А потом возьмёт его руки в свои и, не переставая бубнить себе под нос, начнёт размазывать тонким слоем крем. Феликсу нравится видеть, как их руки смотрятся вместе. Только пальцы у Хёнджина вечно холодные, мёрзнут даже летом. Ли прячет их в замке собственных ладоней и греет горячим дыханием, делая вид, что совсем не замечает, как улыбка расползается по чужим губам.       Чонин как-то сказал, что будь у него такие же, он бы уже давно сделал бы себе пирсинг. Хёнджин тогда честно признался, что после окончания школы очень хотел лабрет в нижнюю губу, но тогда его ни в одну компанию не возьмут. Или заставят снять, когда будет устраиваться на работу. В офисах не очень-то любят такие выкрутасы, а ему слишком уж хочется попасть в солидную контору. А Феликс благодарит Вселенную за зацикленность Хвана на становлении успешным офисным планктоном, потому что проколи он себе губу, Ли с первой же секунды пропал бы безвозвратно.       Хёнджин учится на факультете архитектурного дизайна и участвует, кажется, во всей внеучебной деятельности Сеульского университета. В понедельник засиживается допоздна вместе с Минхо и Чаном на встречах профкома, во вторник после пар сразу бежит на урок танцев, в среду и субботу — спасибо, Будда — остаётся в блоке и зависает с ними, по четвергам заседает в классе для рисования, а пятницу и воскресенье проводит в спортивном зале, забрасывая баскетбольный мяч в корзину. Ему хочется попробовать всё, что он только может. Взять от этой жизни всё, что дают, а что не дают — забрать самостоятельно. Его амбиции и желания вкусить как можно больше от этой жизни сильны так же, как тройная порция эспрессо в утреннем кофе Чана.       Феликс думает, что совсем не знает его. Точнее, не все его стороны. Хван Хёнджин многослойный, многоуровневый, иногда непредсказуемый, порой и вовсе какой-то чужой. Язык не повернётся сказать, что у него душа нараспашку, но и чересчур закрытым его не назовёшь. Кажется, он показывает только то, что людям будет удобно увидеть: образцовый студент, забавный и поддерживающий друг, прекрасный принц Сеульского университета. Феликсу этого слишком мало. Он хочет узнать его ближе, теснее, роднее. И поэтому по крупицам собирает и бережно хранит в памяти то, что ему разрешили увидеть.       Например, что у Хёнджина подушечки пальцев в мелках и грифеле от карандаша вечно испачканы, самые крепкие руки, в которых Ёнбок когда-либо бывал, и проблемы со сном. Они частенько встречаются на кухне посреди ночи: Ли допоздна корпит над учебными материалами в их скромной столовой, потому что Минхо запрещает ему учиться после одиннадцати вечера, а Хёнджин неизменно приходит гораздо позднее полуночи якобы попить воды. Но в итоге стакан остаётся нетронутым, потому что Хван ладони опускает на худые, покатые плечи, давит немного, разминая затёкшие мышцы. Феликс, уже понемногу начавший клевать носом под гудение настольной лампы, во власть чужим рукам сдаётся податливо, расслабляется почти моментально.       Закрываются тетради.       Выключается свет.       Погружается в кромешную темноту комната.       — Тебе нужно отдохнуть, — шепчет Хёнджин в макушку. — Уже поздно.       Феликс в ответ согласно мычит, но до своей комнаты не доходит — они остаются лежать на диване. Ёнбок пальцы в замок у него за спиной с трудом смыкает, поэтому сползает руками ближе к талии. Хёнджин — сплошные божественные пропорции. Мощные плечи, сильные руки, тонкая талия, крепкие бёдра. Точёные скулы, прямой нос и манящие, пухлые губы… Только Будда знает, сколько раз Ли мечтал хотя бы мазнуть невесомо по ним поцелуем. Но вместо этого довольствуется лишь тем, что, укрываясь лицом в сгибе его плеча, жмётся губами к выступающим ключицам. Аккуратно, будто бы невзначай. Ведь Хёнджин с тактильностью на вежливое «вы». Особенно на людях. Феликс знает, что рядом с ним Хван забывает о своей привередливости к чужим прикосновениям, но только когда они остаются наедине. Стоит ещё кому-то замаячить даже где-то на горизонте, так его от Ёнбока сразу шарахает на другой конец дивана-комнаты-планеты. Феликс не обижается. Понимает и принимает. Хотя глубоко внутри ему безусловно немного горько.       — Нам нельзя так засыпать, — особенно когда Хёнджин из раза в раз сонно шепчет ему в шею предупреждения, обдавая кожу горячим дыханием.       Его слова неприятно вяжут, пока Ли беззвучно повторяет их для себя, катая во рту.       — Определённо точно нельзя, — но с пониманием соглашается, и собственный приглушённый смешок расползается внутри острой дробью мириада ледяных иголок.       И всё же именно так их уединённые минуты в укромной темноте гостиной становятся куда более драгоценными. Благодаря подобной исключительности они запоминаются больше всего остального и не выцветают по прошествии времени. Эти моменты оседают на сердце звонко и ярко. И пробирают до мурашек, похожих на те, что расползаются по телу, когда Хёнджин смеётся.       Смех у Хвана громкий и заразительный. Он бесстыдно разливается искрящимся ручьём искреннего хохота. Особенно на ворчания Джисона по поводу очередной ненужной хрени, заказанной Хёнджином на маркетплейсах. Феликс в его комнате никогда не был, но Хан (исключительно справедливо, на правах соседа) вечно жалуется, что из-за коробок с ещё даже не распакованными посылками, которые курьеры оставляют у двери по несколько раз на неделе, скоро будет невозможной зайти в комнату. Хёнджина это только веселит, знает же ведь — едва Джисон увидит в одной из этих коробок новенькую гитару, предназначенную ему в качестве подарка на Чусок, как все его недовольства сменятся радостными визгами.       Хёнджин внимательный и очень дорожит своими друзьями. Он никогда напрямую ни о чём не спрашивает, но всегда подмечает детали из разговоров. Чего кому-то из них не хватает или кто о чём мечтает. Он молча прислушивается к ним, чтобы потом внезапно порадовать. Хван почти как Минхо. Хотя, возможно, чуть более красноречивый в периоды особой влюблённости в жизнь. Однако он всё ещё из того типа парней, которых обычно называют «ледяными принцами».       Безбожно красивый, но такой занятой и недоступный, что никто не решается к нему подкатить — знают, что получат отказ ещё когда начнут заикаться от неуверенности в попытке позвать на свидание.       Вечно по уши в своих факультативах, картинах и книгах: «Финансиста», «Ярмарку тщеславия» и «Портрет Дориана Грея» даже за корешки трогать запрещает, мол, издания коллекционные, на языке оригинала. Но Феликсу даёт почитать. Конечно, только вслух и только на английском (хотя вряд ли Хёнджин поймёт хоть слово). Обязательно когда они останутся вдвоём в блоке. Обычно по субботам, как раз после борьбы за брауни, потому что всем остальным не терпится вырваться наконец из учебной рутины и сходить в кино, парк аттракционов или аркадный клуб. И каждый раз всё заканчивается одинаково.       — Рано или поздно ты сведёшь меня с ума, — на выдохе шепчет Хёнджин, обрывая повествование на середине абзаца.       Он книгу из рук Ёнбока забирает аккуратно, чтобы страницы не повредились. И, положив на чайный столик у дивана, тут же приподнимается на локтях, чтобы ухватить за шею и к себе притянуть. Феликс успевает только по щеке губами мазнуть, потому что Хван в излюбленной привычке спешит зарыться носом куда-то в шею. И Ли остаётся только наслаждаться хотя бы этим: вдыхать чужой запах в ответ, дыхание задерживать, смакуя.       От Хёнджина пахнет всегда одинаково — головокружительно и крышесносно. Вполне вероятно, что это лишь наваждение опьянённого мозга из-за дурманящих нот в его парфюме, который Хван не меняет годами.       Шлейф выдержанного в дубе коньяка стелется за ним тонкой, но ощутимой вуалью. На задворках по-сладкому разнузданно намекает на шварцвальдскую вишню. При этом он — совсем не громкий и надсадный, а лёгкий и окутывающий — обволакивает и манит в свои сети. Красивый и утонченный аромат. Немного тёмный по звучанию, он идеально, в абсолютном совершенстве ему подходит. Ведь Хван Хёнджин и сам будто бы расплескался серебристыми чернилами в размашистом почерке богини луны и звёзд.       Хёнджин говорит, что Феликс сведёт его с ума, но на деле всё в точности наоборот. Потому что именно Ёнбок теряет голову рядом с ним.       Это не Хван постоянно себя одёргивает от лишнего, «слишком интимного» прикосновения.       Это не Хёнджин миллион раз подумает перед тем, как поделиться в Kakao Talk новой серией снимков.       У него ведь всё выглажено, выверенно — ни единой лишней фотокарточки в профиле. Всё чётко. Словно по расписанию. Бэксайд с пары по дизайну. Вид на картину с последней выставки современного искусства в рамках факультатива. Образ из примерочной с опросом, идёт ему или нет. Токкальби крупным планом с подписью «после усердной тренировки по баскетболу». Всё всегда без лишних упоминаний и имён.       Хотя возможно ему тоже хотелось бы кричать.       Феликсу приятно мечтать об этом. Хёнджину привычно думать, что всё хорошо, пока никто ничего не осложняет.       Даже если на самом деле тяжко обоим.       Всё-таки на выставку они ходили вместе. В торговый центр ездили вдвоём. Да и на посиделки с токкальби Бан Чан помимо баскетбольной команды позвал весь их общажный блок.       Правда всегда кроется в разнице восприятий. И какой бы она не была, всё равно будет тяготить каждого из них. Пока один изнывает от нехватки, второй будет задыхаться, потому что для него и этот базовый минимум — уже слишком. Конечно, назревает вполне естественный вопрос: зачем тогда всё это? И ответ до ужаса банален. По-другому они не могут.       Феликс пускай и не принимает, но понимает. Осознаёт значимость каждого своего действия. Хотя вряд ли когда-нибудь сможет смириться с этой едва ли не шпионской секретностью, которой, казалось бы, совсем не место в их современным и прогрессивном мире.       Хёнджин не понимает, может ли правильно осознать хоть что-нибудь, но точно знает, что правильнее, чем рядом с Ёнбоком, не ощущается нигде. Однако собственные ультиматумы давят, заставляют прогибаться и скрываться. Он ведь даже такими урывочными знаками внимания положил на кон слишком многое. И в первую очередь — свою репутацию. Наследник HH Enterprises. Такой статус нельзя посрамить. Звучит дорого, всё равно что синоним принцу с бриллиантовой ложкой во рту с рождения. Мать уже недовольна его выбором профессии, пусть хоть позволит оправдать своё местонахождение в Сеульском университете, всех тех многочисленных кружках — пропади они пропадом — и компании таких снобов, как Ли Минхо. И хотя они во многом схожи, Хёнджин понимает, что собственный бунтарский дух подчинить гораздо сложнее, чем сдаться во власть хладнокровно доминирующей над собой воле.       — Это может плохо кончиться, — потому и честно признаётся Феликсу, когда тот руку спускает гораздо ниже положенного.       Они просто смотрели фильм в общей гостиной в субботу. Как раз когда в блоке не осталось никого и даже Сынмин, который всеобщие гулянки пережидает в их с Чонином комнате, уехал на выходные к родителям. Хотя Хёнджин за сюжетом не следил с самого начала. Все реплики актёров мимо ушей, потому что он слухом полностью обратился к чужому сердцебиению, стоило только голову уложить на груди Ли.       Мы просто смотрели фильм — эта фраза молотом бьёт по вискам, потому что Хёнджин повторяет её, словно заучивая, чтобы она естественным оправданием сорвалась с языка в нужный момент. Ну так, если вдруг к нему, к ним возникнут какие-либо вопросы. Хотя Феликс наверняка бы сострил, что с такой показательной отстранённостью никаких вопросов быть не может в принципе.       Однако даже непрерывное эхо навязанных мыслей не даёт возможности сосредоточиться или хотя бы отвлечься. Рядом с Ёнбоком Хван становится совсем уж безнадёжным, потому что тренируемая годами сдержанность рушится, как карточный домик от случайного вздоха, а вся выдержка летит к чертям.       Рядом с ним всегда хочется бо́льшего. Не чего-то мимолётного, урывочного, секундного. С ним хочется долгого, продолжительного… постоянного.       И это желание опасно в своей неподконтрольности. Так что Хёнджину многого стоит остановить Феликса. Они всего-то смотрели этот треклятый фильм, поэтому Хван и не улавливает миг, когда лёгкие поглаживания по голове перешли на плечи и талию. Ускользает из памяти и то, в какой момент Хёнджин ловко изворачивается в руках Ли и седлает его бёдра.       — Я абсолютно отвратителен в плане контроля над чем-либо, — судорожным выдохом предупреждает Хёнджин, кладя руку на чужой затылок и наклоняясь ближе, тем самым оставляя между их лицами считанные миллиметры.       — Но со своим влечением ко мне при этом справляешься просто потрясающе, — с откровенной насмешкой отвечает Ёнбок.       — По-твоему, я должен… — слова Хвана прерываются судорожным вздохом от сладкого поцелуя в адамово яблоко.       — Предпочитаю думать, что ты никому ничего не должен. И уж тем более мне, — Ли полосует встречным взглядом. Острым, но без обиженного прищура. Прямым и распахнутым. Наверное, даже немного отстранённо-небрежным.       — Грубо. — замечает Хван, пока чужие губы касаются его шеи-подбородка-скул (но на губы, специально или нет, не нападают).       — Зато правдиво, разве нет? — шепчет в ответ Феликс.       — Ёнбок, — Хёнджин нащупывает внизу его руку, плавно перехватывает и прижимает к груди, заставляя наконец установить зрительный контакт на дольше, чем жалкие крохи утекающих сквозь пальцы секунд.       Ли выжидающе молчит. Но у Хёнджина внезапно воздух в лёгких кончается, а все слова, до этого вертящиеся на языке, ускользают, тонут в бесконечном потоке мыслей о том, насколько же Феликс прекрасен. Прежде, чем наконец заговорить, Хван горло прочищает покашливанием, время нарочно тянет, потому что не знает, как лучше начать.       — Я хочу, чтобы ты понял… — что ты, чёрт возьми, хочешь, чтобы он понял, Хван Хёнджин? Насколько ты привязался к нему? Что он стал так сильно дорог тебе, что ты без него и дня уже представить не можешь?       — Тебе вовсе необязательно предостерегать меня или оправдываться передо мной, — Феликс врывается в его мысли мягким баритоном. Смотрит своими оленьими улыбающимися глазами. Тянется ближе медленно, аккуратно так. И тихо произносит в самые губы: — Просто поцелуй меня. Хотя бы сегодня, сейчас, в этот раз.       И Хёнджин целует. Хоть и совсем не так, как представлял у себя в голове бесчисленное количество раз. Ведь собственные фантазии рисовали всё гораздо жёстче. Они мучали Хвана по ночам так долго, что даже сосчитать невозможно, делали его сны невыносимыми в своей грубой страсти и стыдливой влажности по утру. Но на деле всё получается куда более неловко, с какой-то стороны и неумело вовсе. Хотя они и впрямь целуются впервые. А первые поцелуи разве не всегда такие неуклюжие? Когда вы, словно слепые котята, ищите губы друг друга судорожными мазками поцелуев, сталкиваетесь языками и зубами и ведёте себя, как стеснительные подростки? Или проблема исключительно в самом Хёнджине? Потому что ситуация в корне меняется, когда инициативу в свои руки берёт Феликс.       Господь Иисус Христос, Будда, Шива — Хёнджин не знает, какие высшие силы благодарить за то, что этот момент наконец настал. Ведь целоваться с Ли Феликсом — всё равно что глотнуть хоть каплю яшмового сока. Нет, кажется, даже лучше, чем попробовать на вкус всю жизнь в одночасье.       Это похоже на немое восхищение, слепое благоговение. Ведь перед его губами — сладкими, манящими, четко очерченными тугим купидоновым луком — невозможно устоять. Перед его поцелуями — напористыми, сминающими и страстными — уж тем более. Хёнджин отдаётся во власть его движениям, а двигается Феликс много. Шарит руками от шеи до талии. Притягивает ближе к себе, давая понять, что далеко не только у Хёнджина проблемы с самоконтролем. А ещё руки чужие кладёт себе на задницу, кусается и — твою мать! — сдавленно стонет. Негромко, только Хвану в ухо несдержанно, на пике собственного возбуждения. Но долго наслаждаться не позволяет: губу закусывает, переходя на сдавленное и едва слышное мычание, когда Хёнджин уже сам притирается ближе. И руку его за запястье перехватывает, стоит Феликсу почувствовать, как чужие пальцы смыкаются на пряжке ремня.       — Держи себя в руках, — Хван не смотрит на него, просто не может, но отчётливо слышит, как беззлобный смешок сквозит в голосе Ёнбока, словно пробежавшая по воде рябь. — Ребята могут вернуться в любой момент…       — Они не говорили, во сколько закончат? — хрипло выдыхает Хёнджин, кладя подбородок на худое плечо.       Феликс успевает только отрицательно качнуть головой, как в коридоре слышится громкий смех Чанбина. Нельзя сказать, что у них в общежитии стены из картона сделаны, но Со хохочет так, что даже звукоизоляция ему не помеха. И Хван думает, что ещё никогда не был так рад слышать своего громогласного друга, как сейчас. Его вторжение даёт им небольшую фору, чтобы протрезветь, оставляет момент на то, чтобы вновь на расстоянии оказаться, позволяет даже мысли в кучу собрать. Хотя было бы что собирать — в голове у обоих словно тайфун прошёлся, смёл всё к чертям и бросил самосознание лежать на руинах непонимания, что делать дальше.       Хёнджин уходит в комнату сразу после того, как с деланной небрежностью бросает заученное «просто смотрели фильм» в ответ на вопрос Чана, как прошёл их вечер. Чанбин провожает удаляющуюся фигуру Хвана удивлённым взглядом и хочет уже присесть с расспросами к Феликсу, но Чонин перебивает его предложением заказать наконец курочку, потому что они не ели целый день и у него уже желудок сводит от голода. Со тут же отвлекается на выбор доставки, а Ёнбок с немой благодарностью смотрит на младшего и под обеспокоенным взором Чана выскальзывает из гостиной к себе в комнату.       Некоторое время им кое-как удаётся вообще не пересекаться. На самом деле, с загруженным графиком Хвана это не составляет особого труда — Феликс под него просто подстраивается, вынужденно меняя некоторые привычки.       Брауни теперь печёт вечерами пятницы, ближе к возвращению Чана и Хёнджина с баскетбольной площадки. Оставляет поднос под фольгой до возвращения соседей с курсов, тренировок и подработок, предварительно взяв порцию на свою долю, и уходит в комнату.       За учебными материалами засиживается уже в библиотеке в компании Сынмина. Допоздна теперь не получается, конечно, потому что госпожа Ким, склочного вида библиотекарша, едва ли не пинками выгоняет их из книжной обители ровно за пятнадцать минут до закрытия.       Разве что крем для рук в каждой сумке оставляет. Да и что с ним делать? Не выбрасывать же…       — Рюкзак свой давай.       Хёнджин ловит его у раздевалок учебного корпуса после последней пары. Одно его появление заставляет оживлённо щебетавшую стайку одногруппниц умолкнуть за секунду. Феликс чувствует их взгляды — не только на Хване, но и на себе самом. Охваченные безудержным интересом, любопытные, слишком уж красноречивые, но поглядывающие на них лишь исподтишка.       — Ты что здесь забыл? — шепчет Ёнбок и тянется к рюкзаку, чтобы тот не попал в чужие руки, но Хван оказывается быстрее.       Он достаёт из маленького кармана почти не израсходованный тюбик и, аккуратно сжав тонкое запястье, выдавливает крем на покрасневшие трещины на острых костяшках.       — Совсем крыша поехала? — Ли переходит на возмущённое шипение, пытается выдернуть руку, но хватка Хёнджина с виду хоть и не цепкая, но на деле оказывается гораздо сильнее.       Хван не видит причин отрицать: да, спятил. Только не сейчас, а ещё несколько недель назад, когда отсутствие Феликса дало о себе знать особенно ощутимо. Хотя на самом деле Хёнджин сходил с ума постепенно, сам того не замечая. Сначала бессонницу запустил до точки невозврата, когда приходилось с горькой иронией радоваться, если удавалось поспать хотя бы пару часов в сутки. Из-за чего постепенно становился всё более и более раздражительным, отвечал резко, один раз даже Джисона нахер послал, за что сначала чуть не отхватил по лицу от Минхо, а потом ещё несколько дней извинялся, покупая Хану утренний кофе перед парами. Дошло до того, что Чану на тренировке даже пришлось отправить его на скамейку за грубую игру, а преподаватели предложили освободить от ответственности за ведущие проекты и передать кому-нибудь обязанности старосты группы на недельку-другую.       У него словно отобрали спасательный жилет, а затем выплюнули прямиком в безжалостный шторм.       Поэтому когда Феликс спрашивает, свихнулся ли он, думать над словами особо не приходится.       — Ага, — звучит в ответ. Буднично так, спокойно, как если бы Хван ему такое каждый день говорил. А ещё достаточно громко, чтобы Феликсу от его голоса стыдливой неловкостью сначала припекло на кончиках ушей. Потом жаром смущения по щекам плеснуло, когда Хёнджин, втиснув его руки в свои перчатки, глаза наконец поднял и произнёс: — Говорил же, что рано или поздно ты меня с ума сведёшь.       Он тянет его на улицу, в завывающие промозглым ветром объятия незаметно подкравшейся осени. Туда, где Ёнбок будет держать его руки в своих ладонях, грея их горячим дыханием и теперь уже с готовностью встречая прикованный к нему нескрываемой влюблённостью взгляд.       И плевать, какой тайфун вокруг них разразится: буря рано или поздно уляжется, а следующее за ней затишье Хёнджин хотел бы встретить вместе.