23 июля 2000 года
Дорогая мама,
Я знаю, что не писала тебе много лет. Я знаю, что и сейчас на самом деле не пишу тебе, — я собираюсь сжечь это письмо, как только закончу. Я знаю, что не могу писать тебе. Я знаю, что ты не помнишь, кто я. Но
Что-то случилось, и
Я не могу рассказать об этом Гарри. Это слишком опасно. А человеку, которому я обычно писала, ну...
Раньше я писала письма в никуда, но теперь каждое кажется адресованным ему.
Ему
Теперь я знаю, кто он. И
Пресвятая мать ее дева Мария, это Драко Малфой. Прости за выражение, мам, но это
Малфой. Драко Малфой. Уверена, ты его помнишь. Или помнила бы, если бы...
Боже. Человек, которому я писала все эти недели. Человек, перед которым я обнажала душу. Человек, с которым я глупо шутила, делилась личными историями, к которому начала испытывать привязанность, — это был Драко гребаный Малфой! И я не знаю, что делать с этим знанием. Не знаю, куда его поместить. Оно никуда не вписывается.
Милостивый Мерлин, я даже руку не могу держать ровно. Хорошо, что я это не отправлю, ты бы все равно не смогла разобрать. Сделаю перерыв. Лягу на кровать, сделаю несколько глубоких вдохов
и... и постараюсь не думать о том, чья это кровать. Был ли он здесь. Лежал ли он когда-нибудь...
Я вернулась.
Прости за драматизм, мам. Просто день был длинный. Я села писать это письмо, чтобы выговориться. Поместье Ноттов. Что почти случилось. Что
действительно случилось. Это настолько важно, что если я изложу все на бумаге, может быть, оно покажется немного менее значительным. Настолько, чтобы я могла думать хоть о чем-то, кроме сегодняшнего дня. Кроме провалившегося плана. Кроме него. Кроме... всего.
Так вот…
Жила-была глупая девушка и был у нее глупый план. Тебе не нужно знать подробности того, как мы туда попали, — просто знай: мы проникли в
дом крепость известной семьи Пожирателей смерти со старшим сыном в роли проводника. Мы собирались использовать его, чтобы добраться до одного объекта, в котором отчаянно нуждались… до сих пор нуждаемся, если на то пошло. Но я забегаю вперед.
Плана как такового не было — кроме того, что мы наложили
Империус на пленника и велели ему отвести нас к объекту, переодевшись его «сообщниками». Мы не стали тратить время на детальный план. Решили действовать быстро — уверенные, что на этот раз переиграли Пожирателей. Когда наши планы вообще срабатывали? Теперь-то я понимаю: именно Нотт подкинул нам идею, что скорость — ключ ко всему. Боже, ну, ты и так знаешь, что вышло. Я уже писала, наш план, будучи абсолютно ненадежным, провалился.
Через десять минут после входа в поместье нас схватили. До сих пор не знаю, как Нотт успел их предупредить, но теперь это уже неважно.
Нас было трое — я, Билл и Кингсли. Мы были в мантиях и масках Пожирателей, шли за Ноттом к комнате с объектом. Я все еще изумленно рассматривала слои защитных чар — никогда не видела столько заклятий, наложенных одно на другое, — когда услышала доносившиеся из комнаты голоса.
— Эй! Это он!
— Он не один.
— Взять их!
Я остолбенела. Билл тоже. Моя рука сжала палочку в кармане, а трое Пожирателей ворвались в коридор. Сражаться или притвориться своими? Ведь мы переоделись не просто так. Если нападем, они точно поймут, что мы не на их стороне.
Я взглянула на Кингсли, но он был сосредоточен на Нотте — наверное, приказывал ему вступиться за нас.
Однако Нотт не успел и слова сказать. Ближайший Пожиратель послал в нас заклятие. Оно рассекло воздух между мной и Биллом, так близко, что я ощутила жар заклятия на своей шее.
Я увернулась и отправила в ответ оглушающее — но оно развернулось и полетело обратно. Билл успел вовремя оттолкнуть меня.
Мы не понимали, что творится, — только то, что каждое наше заклятие отскакивает обратно в нас. При таком раскладе долго мы не продержались. Нас обезоружили. А Нотт наблюдал с отстраненным интересом — с тем же выражением лица, что и в лагере, когда изображал из себя ученого. Хотя все остальное в его внешности уже было другим. Я должна была догадаться. Я провела с ним часы — и понятия не имела, что это тот самый мальчик, с которым я вместе училась в школе.
Я провела часы, переписываясь с другим мужчиной, тоже не понимая…
Опять забегаю вперед.
Мы сидели в коридоре, обезоруженные, с руками, связанными за спиной. Маски с нас сорвали. И тогда Нотт вышел вперед, будто сбросив невидимую броню. Еще минуту назад он был сгорблен и скован, а теперь — распрямил плечи, двигался гибко, словно вальсировал не касаясь земли. Его карие глаза, прежде тусклые, как старая пряжа, теперь сверкали, как драгоценные камни.
И тут мы все поняли — он никогда не был под
Империусом. С того момента, когда мы его раскрыли, он притворялся. Все, что он нам рассказал, — о поместье, о барьере, об объекте — все это звучало достаточно правдоподобно, чтобы убедить нас, что мы его контролируем. Но это была ловушка. Ловушка, в которую мы сами и угодили, когда он пришел в наш лагерь под маской ученого.
Нотт расписал все по пунктам, пока вел нас в подземелья. Он никогда не планировал попасть в плен, но на всякий случай подготовился. Сказал, что его тренировали сопротивляться
Империусу,
— стандартная практика для тех, кому приказано внедриться в Орден. Чтобы нельзя было перевербовать, в случае если его поймают.
Я была не в настроении слушать монолог злодея, слишком сосредоточенная на том, чтобы не упасть на лестнице. Хотя маленькая, отчаянная часть меня шептала: может, броситься с лестницы — судьба более милосердная, чем то, что ждало меня внизу.
Мне было страшно, мам. Легко казаться смелой, когда тебя никогда не брали в плен. Но меня брали. Я знала, что будет дальше. Я убеждала себя, что справлюсь, — ведь никто не сможет переплюнуть Беллатрикс, кроме, разве что, самого Волдеморта, — но проверять теорию не хотелось.
С каждым шагом шрам на руке жег, словно он уже знал, что меня ждет, — словно готовился быть вновь вскрытым.
Когда мы дошли до подземелья, я дрожала так, что все заметили. Билл, как всегда спокойный, накинул на меня свою черную мантию. А Нотт только ухмыльнулся жестокой, знающей усмешкой, словно говоря: «Ты не готова к тому, что будет».
Грохот двери, захлопнувшейся за ним, отразился во мне эхом. Мы остались одни. Единственным светом в каменной камере был догорающий факел, отбрасывающего жалкие тени на стены. Я опустилась на колени, пока Кингсли и Билл придвинулись друг к другу, шепотом обсуждая отчаянный план, — план, за которым я уже не могла следить, не то что принимать участие.
Я потерялась в воспоминаниях, снова мысленно вернувшись в ночь своего первого пленения. Мягкий ковер подо мной, скользкий от моей крови. Изысканная люстра надо мной, издевательски сверкающая. Жестокая гримаса, застывшая на лице перед моими глазами. И на периферии моего зрения — внимательный взгляд серых глаз человека, наблюдающего за происходящим, но не вмешивающегося.
Дверь с грохотом распахнулась, и я вздрогнула, отползая назад по холодному каменному полу. В дверном проеме стоял Драко Малфой — высокий, мрачный, как сама ночь. Его мантия была чернее беззвездного неба, а бледная кожа почти светилась в тусклом свете факела.
Он казался выше, чем я помнила, плечи шире, фигура мощнее. Эти изменения в нем вырвали меня из тумана воспоминаний. Я не в прошлом. Не вернулась в поместье Малфоев. Он не призрак, вызванный из глубин моей памяти. Он прямо здесь, в этой камере, и его холодный, стальной взгляд был прикован ко мне.
Я вскочила, пытаясь гордо поднять голову. Ноги дрожали, но я отказывалась ползать как тварь, за которую он, вероятно, меня держал. Пусть монстр заберет меня. Пусть делает все, что хочет. Я сжала кулаки, готовясь к неизбежному — к хватке, ломающей кости, к иглам, пронзающим кожу, к огню, обжигающему вены.
Но он не причинил мне боли.
Он даже не шелохнулся.
Он замер как изваяние, каждая линия его тела была напряжена, челюсти сжаты. Но глаза… глаза выдавали его. За этой бледно-серой завесой рушилось небо. Звезды осыпались, миры распадались, и оглушительная тишина звенела громче любого крика. В одно мгновение я увидела, как он рассыпается изнутри. Откуда могла взяться вся эта боль?
Я обернулась к Кингсли и Биллу, и в голове мелькнула безумная мысль, что они ударили Малфоя
Круциатусом. Но у них не было палочек. Зато у Малфоя были. Четыре. Его пальцы сжимали тонкие деревянные стержни — один из них я узнала мгновенно. Моя палочка.
Малфой моргнул, и это едва заметное движение изменило выражение его лица. Пустота вернулась, но в ней появились трещины. Словно одно неверное слово — или, наоборот, верное — могло разрушить маску окончательно.
Малфой тяжело сглотнул и сделал шаг ко мне. Поднял свободную руку, длинные пальцы потянулись вперед — и застыли. Рука опустилась, и он снова замер в выверенной неподвижности.
И тут я поняла.
Его внезапное появление в этом подземелье. Пустота в глазах. Палочки. Протянутая рука. Он пришел за мной. Но не для того, чтобы пытать. Нет. Вовсе не для того, чтобы причинить мне боль.
— Лоялист.
Слово едва сорвалось с губ, но он услышал. Вздрогнул. Его взгляд скользнул в сторону, и все же я успела уловить момент, когда боль вновь затопила его взгляд.
Не думаю, что когда-нибудь смогу снова смотреть в эти серые глаза, не вспоминая того, что увидела тогда: боль, хрупкую надежду, горечь — все переплетенное в одно живое, нестерпимое чувство, пожиравшее его изнутри. Но сильнее всего запомнилось, как быстро он сумел это чувство подавить.
Малфой обратился к Кингсли, спокойно отдавая распоряжения. Я почти не слышала слов — сознание все еще гудело от озарения.
Лоялист пришел. Лоялист — это Малфой.
Все те ночи, когда я изливала душу на пергамент. Все часы, проведенные в мыслях о нем, в надежде, что он жив… Я думала о Драко Малфое.
Это не могло быть правдой. Это должен был быть обман, очередная игра Пожирателей смерти, которую мы еще не раскрыли.
— Откуда нам знать, что ты не ведешь нас в ловушку? — голос Билла прорезал мои мысли, выдергивая меня в реальность.
Малфой протянул нам палочки. Но Билл и Кингсли только переглянулись, прищурившись, словно палочки были отравлены. Малфой снова ткнул ими в нашу сторону, но Билл лишь отступил.
— Я думал, вам нравится попадать в ловушки, — холодно заметил Малфой. Когда никто не ответил, он добавил:
— Надеюсь, со следующей ловушкой вам повезет больше. По крайней мере, теперь у вас будут палочки.
Он снова протянул их, и на этот раз Кингсли шагнул вперед и забрал их. Его палочка тут же оказалась у горла Малфоя.
Малфой не дрогнул. Стоял неподвижно, почти скучающе, словно ждал этого.
— Я сейчас залезу в карман и достану портключ, — ровным тоном произнес он.
Кингсли кивнул, не опуская палочки.
— Без меня вы не сможете покинуть убежище. Попытка будет смертельной.
Кингсли снова коротко кивнул.
Малфой отвернулся. Он упрямо отводил взгляд, демонстрируя мне только свой резкий профиль. И лишь у самой двери я поняла: мы уходим, а он остается.
— Но что ты будешь делать? Как объяснишь? — слова сорвались прежде, чем я успела их сдержать, — полные беспокойства, которого я не хотела показывать.
Они ударили Малфоя, словно заклинание. Плечи дернулись, потом расправились — словно мой голос придавил его тяжестью на одно-единственное биение сердца.
Мои щеки загорелись. Я резко бросила, чтобы скрыть смущение:
— Хотя кого я обманываю? С тобой все будет в порядке. Никто не умеет прикрывать свою задницу лучше Малфоев.
Он почти с облегчением улыбнулся, и это облегчение только усилило жар на моем лице. Еще несколько минут назад я не знала, кто он на самом деле, а теперь читаю его эмоции по изгибу челюсти? Эта мысль потрясла меня до глубины души. Я отвернулась — и лишь когда услышала тихий стук двери, поняла, что он ушел.
Я не могла смотреть на него и испытывать горечь, которую должна была чувствовать. Но теперь стало легче. Теперь, когда его нет. Теперь, когда я снова в безопасности, — в доме, на обеспечение безопасности которого он, должно быть, потратил годы.
В доме две спальни, и как только я вошла в одну из них, я поняла, что она принадлежит Малфою. И хотя его здесь нет, я чувствую его повсюду. В мелочах. В кресле, идеально расположенном между окном и камином. В орлиных перьях, аккуратно разложенных на столе. В едва уловимом запахе парфюма, впитавшемся в свежие простыни.
— Я займу эту комнату, — сказала я, прежде чем мозг успел осознать мысль.
И теперь я сижу за его столом, окруженная его вещами, убеждая себя, что мне все равно, что будет дальше. Мне все равно, какой опасности подверг его наш побег. Мне все равно, какие оправдания он придумает. Мне все равно, поверят ли ему Нотт и остальные.
Хотя, если быть честной, я не уверена, что верю сама себе.
Все это должно быть ложью: письма, признания, предательство. И все же... зачем он вытащил нас? Зачем привел сюда, в убежище, которое, я теперь понимаю, принадлежит ему?
Я сказала, что отправляюсь в поместье Ноттов, — и он пришел. Спас, как и обещал. Вернул нам палочки. Это невозможно объяснить.
Зачем рисковать? Ради меня? Ради нас?
Может ли Драко Малфой действительно быть на нашей стороне?
Сколько раз я читала его письма и думала: «Он звучит как Драко Малфой».
Но я гнала эту мысль. Потому что Малфой — наш враг. Не просто один из Пожирателей, а ближайший соратник Волдеморта. Даже выше Нотта и его отца. Он сделал столько ужасных, непростительных вещей. И все же...
Он ведь сам говорил мне, какое он чудовище. Снова и снова. А я позволяла себе пробегать глазами по этим строкам. «Он просто выполняет приказы», — убеждала себя. Отчасти это правда. Но Малфой выполняет приказы самого Волдеморта.
Боже, это отвратительно. И все же я сижу здесь затаив дыхание и думаю, где он.
Что мне делать, мам? Мерлин, как бы я хотела отправить это письмо. Мне нужен кто-то, кто знал бы, что произошло. Кто-то, кто сказал бы, не сошла ли я с ума, раз чувствую себя в безопасности в этом доме. Раз хочу проснуться и увидеть утром письмо на этом столе. Раз хочу увидеть Малфоя.
Но даже несмотря на то, что часть меня жаждет увидеть строки, написанные его почерком, больше всего я хочу вернуться в прошлое и остановить себя — не начинать эту переписку.
Теперь, когда я знаю, я не могу думать ни о чем другом. Это груз, который я должна нести, но он слишком тяжел. Особенно если учесть все то, что я и так несу на своих плечах. И все же я не могу просто оставить его и уйти. Если бы я никогда не взяла его на себя, все было бы проще.
Я знаю, это письмо уже давно перестало иметь смысл. Мне стоит остановиться и попытаться уснуть, но уже так поздно, что почти рано. Я слышу, как пробуждаются птицы, готовясь к рассвету. И все же я не могу позволить себе закрыть глаза. Я знаю, что ждет меня в темноте.
Я знаю, что увижу его лицо.
