Бестия!!!

*****

Ворох пшеничных волос пушится, переливаясь искорками в ярких лучах солнца, светлые завитушки лохматятся от лёгкого ветерка, он сейчас шалит и играется с кучерявой копной, мягкие кудри развиваются, и то и дело разлетаются в стороны. Июльский бриз щекотит гладкую, смуглую кожу, пуская по длинной тонкой шее ряды мурашек, что словно волнами бегают от загривка до ворота белой рубашки, прячась в светлой ткани, и обратно до нежного загривка. Тихий смешок омеги от воздушных поглаживаний ветерка разносится по тёплому воздуху, путается в хвойных иголках и уносится ввысь, устремляясь к небосводу, на котором ни облачка, а лишь золотистые лучики солнышка падают стремительно на приподнятое к нему нежное личико и прыгают по точеному носику солнечными зайчиками. Тонкие запястья взмывают в воздухе, словно это руки пианиста, что уселся играть на рояле, когда омега лениво перебирает травинки, длинными пальчиками пробегаясь по всей длине листочков. Пухлые губки расплываются в улыбке, когда ярко-оранжевая бабочка закружила в полёте свой незамысловатый танец прямо возле умиротворённого лица, задевая крылышками пшеничные локоны. Шумный выдох и омега прикрывает глаза, запрокидывая голову немного назад, длинные ресницы трепещут и розовый язычок пробегается по нижней губе. Весь его хрупкий образ говорит об умиротворении и чувственности юной натуры. Мальчишка загорает на берегу озера, спрятавшись ото всех среди кустарников своей излюбленной магнолии, чьи белые, распустившиеся цветы пахнут им самим — нежной ванилью с кислинкой лимона. Белая, широкая рубаха с коротким рукавом и такого же цвета шортики до середины стройных, упругих бёдер, мягкая подстилка под округлыми ягодицами, чьи очертания сейчас отчётливо виднеются аккуратными половинками из-за облегающей их полупрозрачной ткани. И где-то сзади шумный, хриплый выдох чуть не сдаёт парней с потрохами, отчего огромного вида альфа, больше напоминающий не волка, а медведя, пригибается ещё ниже, толкая за собой непутёвую, смоляную головушку своего отчаянно влюблённого друга, заставляя спрятаться получше. — Гука, ты сейчас в нём дыру протрёшь. Ну сколько можно? — Намджун рычит и скалится, потому что ну правда, сколько можно-то вот так следить и втихушку подглядывать, пуская слюни. — Подойди к нему и скажи уже о своих чувствах. Глядишь, свезёт. — Не свезёт! Забей это уже на своём крупном носу, а если не получается, я могу помочь и забить сам! Ногой! Низкий, басистый тембр разливается над их головами отнюдь не мягким омежьим голосочком, а словно бьющим по мозгам молотом, грубые нотки звенят презрением в лесной тишине, и два здоровых лба шкодливо поднимают свои головы, смотря на прекрасного омегу, от милашного вида которого не осталось и следа, и кажется, ещё мгновение, и эти ореховые с всполохами яростного алого прожгут их до пепла, а сам омега от неистовства бурных, негодующих эмоций немедленно обратится в своего белого волка и разорвёт их к чёртовой матери. — Ещё раз увижу тебя неподалёку, тебе не сдобровать, Гу-ки! — имя омега произносит с таким отчётливым пренебрежением, что тот самый Гуки вжимает шею практически полностью в свои широкие плечи. — Тэхён, ну может… — смотрит снизу вверх, щурится от солнца и пытается хоть что-то сказать. — Не может! Кыш! Пшеничноволосый омега в буквальном смысле перешагивает наклоненного к самой земле альфу и фыркает, удаляясь с излюбленной полянки, гордо виляя бёдрами. — Чего он так на тебя взъелся-то? Огромного вида альфа, добряк по своей мягкой натуре, смотрит вслед уходящему красавцу и морщит в недоумении нос. — Не знаю, Джуни, но каждый раз, когда я хотя бы просто пытаюсь с ним заговорить, он фыркает, обзывается или вообще меня игнорит, словно я пустое место. Сил уже нет никаких. Несчастная моська глубоко влюблённого альфы вызывает смешок друга, что сам по себе вырывается и тут же сдерживается большой ладонью, зажимающей рот. Намджун ведь вовсе не хочет обидеть, но Чонгук сейчас так разбит и в чёрных, больших глазах столько тоски скопилось, а весь его образ мощного, чёрного волка-охотника сейчас размыт и не скажешь, что альфа на самом деле смелый и храбрый парень, сын вожака и вообще первый парень на деревне, в их стае. Светлый образ омеги расплывается в далеке, как мягкое, воздушное облачко, а вот аромат магнолии никак улетучиваться не собирается и, словно, ироничной издёвкой витает над головами молодых волков. — Ты же ощущаешь, как сгустился его запах, и он не горчит, не кислит на языке, а значит, ты ему симпатичен, Гуки, он явно заинтересован в тебе. Не сдавайся и может быть тебе улыбнётся удача и сам омега тоже тебе когда-нибудь улыбнётся. Ох, умеет Намджун успокаивать. Лучший друг с детства, самый близкий, но чуток постарше, вот и выбрался из стаи в город студентом на годик пораньше, а как вернулся на каникулы, так и обалдел от происходящего. Его любимый дружок, порядочный, но горделивый парень, воспитанный, но своенравный альфа, гроза для недругов и ярый охотник — с иссиня-чёрным окрасом храбрый волк…поплыл, как юнец на первом свидании. При виде этого светловолосого паренька сходит с ума и сразу становится, как дурачок — дебильноватая улыбка, оголяющая его крупные зубы; в угольных омутах сердечки плавают, крепкие в охоте пальцы подрагивают, а на лбу испарина, словно роса по утру прозрачными каплями собирается. Вот только представьте, на совете стаи по субботам, на законных собраниях, часто замещает своего отца — вожака, вещает своим звонким голосом на весь лес и оратор — будь здоров, ни на секунду не запнётся, не повторится, не замешкается, и вся огромнейшая стая из трёхсот голов ему внемлют, порой даже с гор снежные волки спускались, чтобы его послушать, поскольку дело говорит, за собой ведёт волков. На защиту, на оборону, да даже на войну созвать сможет, если понадобится. А как только взглядом с этими раскосыми глазами орехового оттенка пересечётся, скользнёт машинально по лицу нежному со смуглой кожей, просто голос или смех его услышит, своим учащённым сердцебиением за его холодность запнётся — теряется, путается в мыслях и сгореть готов заживо, лишь бы эта пытка безответности не продолжалась. Парню восемнадцать стукнуло, по рамкам волков он уже совершеннолетний, взрослый, самодостаточный. И семью завести может и щенят. И в будущем стаю возглавить. И в город по всем нуждам съездить и отца — вожака заменить. Чонгук на заочное поступил, высшее образование надобно, но вот стаю и здешние дела — заботы оставлять не хочет. Пыжится парень, тужится, всё у него ладно выходит, всё получается. Но… Ох уж этот Тэхён, чёрт его подери. — Бестия… — шипит и фыркает себе под нос, выбираясь из-под кустарника, отряхивая колени от сырой земли. — Все соки из меня выжал. — Никак в толк не возьму, чего он так от тебя шарахается, не просветишь? — Нам парень спокойный, как удав — тот самый обыкновенный уж, маленький, тоненький и безобидный. И хоть он внешне одна сплошная гора мышц, но как улыбнётся — аки солнышко, две милейшие ямочки на щёчках появляются, да глаза пропадают в узеньких щёлках, голос хоть и низкий, басистый, но вот речи из его рта всегда какие-то романтичные, разнеженные, как говорится, с верой, надеждой и любовью. Эдакий пацифист — за мир во всем мире. И смотрит на Гука сейчас пристально и головой качает из стороны в сторону в недоумении, мол, ну и? Чего я не знаю? А Чонгук не знает! Не знает и точка! Понятия не имеет, почему ему даже на «поздороваться» шанс не дают, не говоря о чем-то большем, уже почти год с ума сходит, места себе не находит, влюбился, как ошалелый, волком по ночам воет, а решения проблем не находит. И ведь поделиться со своими горестями ни с кем не может. Он же сын вожака, альфа, брутал, гордый до невозможности. Благо Нам с учёбы на летние каникулы вернулся, на него вся надежда, как говорится. — Нам обязательно нужно узнать, что именно в тебе твоего Тэхёна бесит. Подготовка к празднику как раз началась, думаю я смогу хоть что-нибудь разузнать, а ты не чахни раньше времени, прорвёмся, как обычно. Намджун подмигивает в моральной поддержке своему другу, а Чонгук в это время всё ещё внимательным взглядом сканирует точёную спину любимого омеги. И в тот момент, когда Намджун сначала прослеживает, куда направлен взгляд Гука, то уже одновременно вместе с ним натыкается на «говорящий» знак «Фак» средним, длинным пальчиком от того же самого омеги, чей прищур сейчас практически «сжёг» их обоих своим пренебрежением. — Ну точно — Бестия… И это уже хрипло шепчет Намджун… И уже вой двух волков разносится по лесной поляне. Ну от отчаяния, конечно…

*****

Жгуче чёрный окрас волчьей шкуры переливается в лучах уходящего солнца, оранжево-розовые полосы разливаются по тёмному небосводу, озаряя лес яркими красками алого заката. Солнечный круг уже поравнялся с верхушками хвойных деревьев, задерживаясь ненадолго на горизонте, словно притаился, зависая в небе, и не спешит отдать бразды правления жёлтой луне, будто исподтишка наблюдает за легкой трусцой большого волка. Огненный шар любопытствует, из последних сил освещая тропинку, по которой бегут мощные, мохнатые лапы, чьи мягкие подушечки почти невесомо касаются нагретой за день земли, а кончики острых когтей слегка цепляются за зелёные травинки. Волк то останавливается, принюхиваясь, то снова разгоняется до лёгкой трусцы, после опять тормозит, опуская корпус вплоть до самой земли, пряча тёплый, влажный нос в очередном кустарнике. Уши топорщатся, их пушистые кончики слегка подрагивают от нетерпения. Он в слежке. Зверь не особо аккуратен, скорее даже ленив и расслаблен, но время нещадно утекает, солнце вот-вот договорится с луной и они поменяют свои позиции на небесном посту. А значит, надо ускориться… И как только слышит тихий шорох в кустах, чуть левее от себя, ещё ближе к земле опускает свою волчью морду параллельно со своим мохнатым задом. Животный, охотничий рык срывается из пасти, как только мелкий, ушастый прохвост пытается увильнуть от него и избежать столкновения. Но удача сегодня на стороне грозного зверя. Волк делает стремительный выпад, выпрыгивая из кустов, громко клацая острыми, белыми зубами и удачно закрывает пасть аккурат на загривке белого пушистика. Довольный собой, не обращая внимания на притаившегося зайца, что едва дышит, сгруппировавшись в его захвате и свернувшись эмбриончиком, волк медленно вышагивает к огромной лесной поляне, где жители поселения уже который день готовятся в летнему празднику. Иссиня-чёрный прищур сканирует территорию, выискивая лишь один, для себя особо важный объект. И как только видит пшеничную копну, склонившуюся над плетёной корзиной, уже направляется к нему, и с каждым шагом, что приближает его к омеге, сердце от волнения колошматится так неистово, что бедный волк боится оглушить несчастного зайца. Морда мощного, массивного волка склоняется в поклоне, как только он поравнялся с сидящей к нему спиной на брёвнышке его «Бестией», чёрные глазища прикрываются, успевая разглядеть чертовски тонкие, изящные щиколотки, а тихий, призывающий обратить на него внимание рык звучит вдруг как-то жалобно, даже просительно. Он не так планировал прорычать, ему хотелось бы по звериному, по взрослому, повнушительнее, но вышло, как вышло. — И что тебе надо, Чонгук? — омега фыркает пренебрежительно, с толикой очевидной брезгливости, ощущая за своей спиной аромат альфы, чей запах петрикора он не спутает ни с кем. Но в ответ тишина, волк не может ответить, он же зверь, да и в пасти зажато поднашение, в человека сейчас не обернёшься. И вот не задача, передача мысли в данный момент тоже невозможна, потому что любимый омега сейчас в образе человека. Об этом Чонгук как-то не подумал… Топает лапой, фыркает и шумно дышит через ноздри, привлекая к себе внимание, и хоть не с первого раза, но ему это удаётся. Омега вальяжно оборачивается. И высокомерный облик заносчивого красавца тут же слетает, как и не было, моська такая счастливая, ореховые глазища сверкают от переполняющих эмоций, когда он видит перед собой белого, ушастого пушистика, чьи глазки-смородинки уставились на омегу и от страха почти не моргают. Сердце Чонгука делает быстрый, тройной кувырок, отчего холка на собственном загривке приподнялась и шкура в этом месте дёрнулась от нахлынувших эмоций. Он во все свои глазища смотрит на Тэхёна, стараясь запомнить на веки вечные эту умопомрачительную, широкую улыбку, которой его никогда, ни разу, ни на секунду ранее не одаривали. Но возбуждённая восторженность с дивной красоты лица тут же слетает, растворяясь в воздухе, словно дымка, как только омега получает по ноге не сильный, но ощутимый пинок от второго омеги, сидящего с ним рядом. Словно этот черноволосый приводит «Бестию» в чувство, возвращая его с небес от умиления на грешную землю. И снова черты лица заостряются, точёный нос с родиной на кончике дёргается вверх, а огромные орехового цвета глазища сужаются до подозрительного прищура. Такая очевидная метаморфоза на глазах происходит, и это уже не впервой, когда Тэхён вот так ни с того, ни с сего снова злится. — Ты чего это удумал, Чонгук? Решил меня замаслить и подарить этого плешивого? Нафиг он мне не сдался, как и твои несчастные потуги никому не нужных ухаживаний. Проваливай. И отворачивается так же надменно, как и всегда. Чонгук замер в недоумении, совершенно идентично разделяя шок с офигевшим зайцем. Ну ладно альфу не подпускают к себе ни на шаг, зайчика то за что так оскорблять? Как можно назвать это белошерстное, милое создание — плешивым? Волк ошалело разжимает пасть, выпуская из своих зубных оков животинку, что оскорблённая омегой тут же срывается на запредельно быстрый бег, скрываясь в лесной чаще, сверкая пушистым, мелким задом. Альфа поворачивает голову на движение сбоку и видит своего лучшего друга, что устанавливал очередную палатку для праздника. Намджун растерянно и сочувственно разводит руками, качая в искреннем сожалении головой, а глаз волка нервно дёргается, в миллионный раз за этот злополучный год, что он безрезультатно ухаживает за этим заносчивым омегой. «Бестия!» Фыркают мысленно два альфы одновременно, совершенно не сговариваясь.

*****

«Ночь волшебства» неумолимо приближается, осталось лишь пару дней и самый долгожданный Чонгуком праздник наступит. Хотя, долгожданным он был весь этот год, когда альфа сначала влюбился так стремительно в новенького в их стае омегу, потом долго присматривался, обходил стороной и сильно не отсвечивал, ведь омега не подпускает к себе ни на шаг, с самых первых дней пребывания на их лесной поляне. Ким Сокджин — сводный брат Тэхёна, тот самый черноволосый, что практически всегда присутствует рядом с омегой, сразу же породнился с сыном нового мужа своего отца, Тэхён с папой приехали издалека сразу после того, как отец Сокджина сделал предложение своему избраннику. Стая приняла их, как родных, любовь двух взрослых волков чувствовалась даже на расстоянии, оба были вдовцами, а посему все радовались, что в стае новая, крепкая семья. Тэхён чудесный, воспитанный, мягкий и чуткий мальчишка, он ведь даже и с другими альфами вполне себе спокойно общается, хоть и не принимал ухаживания ни от одного из толп желающих. Не дерзит, не ругается, его длинные пальчики творили чудеса и он мог сплести невероятной красоты корзину или связать крючком шикарные полотна, что на «ура» распродавались в городе. Учится заочно, как и сам Чонгук, работает и помогает всем и во всём, все его обожают и он всегда со всеми любезен. Почему на Чонгуке свет клином сошёлся, он не понимает! И если в течении всего этого года он верил и надеялся, что сможет хоть немного обратить на себя внимание и так ждал этого судьбоносного волчьего праздника, который между собой они называют «Ночь признаний», то сейчас все надежды рухнули практически окончательно. Сдаются только слабаки, Чон это знает и даже проповедует, особенно на собраниях стаи вещает подобные мысли, давая фору всем волкам, отправляя тех на длительную охоту или работу в поля. Но сейчас его вера в самого себя уже знатно пошатнулась. А как иначе, если толпами омеги ходят чуть ли не хороводами вокруг него, строят глазки, томно вздыхают и хвостиками виляют, специально в волков обращаясь, чтобы понаглядее себя продемонстрировать, так сказать, во всей омежьей красе, окрасом шкур похвастаться да и звериной попкой повертеть чуть ли не под носом. А ему НЕ НАДО никого, ему ЭТОТ нужен, своенравный, гордый, неприступный и закосмически красивый, но вечно не довольный и раздражённый при виде Гука. Чон никак в толк не возьмёт, что он делает не так? Чем заслужил такое холодное к себе отношение? Откуда к нему такое пренебрежение омеги, что чуть ли не с ног его сносит, когда тот смотрит своим убивающим, ледяным взглядом? Вот и воет альфа ночами на луну, подальше убегая от поселения, чтобы не будить крепко спящую стаю. Да и не спится ему, поэтому всё чаще отпускает часовых, а сам блюдит за порядком и стережёт чужой покой, грустно вздыхая в темноте ночи. Положит свою чёрную морду на чёрные лапы, сливаясь с ночной мглой, прищурит свои угольного цвета глазища и мечтает, мечтает, мечтает… «Гука, ты так всех врагов пропустишь, если будешь тут поскуливать в одинокого». — серый волк потешается над несчастным другом, подкрадываясь сзади, мысленно к нему обращаясь. Чонгук даже не вздрогнул. «Нам, я твой запах давно учуял, не умничай. И я не скулю! Так… размышляю… " — разносится тяжёлый, шумный выдох. «Не пыхти, придумаем что-нибудь! У нас ещё целых два дня, уверен, завтра я смогу добыть информацию, за что именно твоя «Бестия» тебя так невзлюбила». — Нам успокаивает, как может. «Я уже не знаю, что делать. Как я подойду к нему с признаниями в «Ночь волшебства», если он меня на дух не переносит. А если он другого в эту ночь выберет? Я ж сдохну прямо там от ревности. — звонкий скрип зубов дополняется к тяжёлому дыханию. — Ну или придушу обоих.» «Так, давай без кровопролития, разберёмся, есть у меня идейка, как раздобыть информацию. А пока иди давай, выспись, я за тебя покараулю, а то тебя скоро от ветра качать начнёт, бедолага.» — серый волк кивает в сторону поселения. «Да, ты прав, высплюсь, а завтра с новыми силами в «бой». — чёрный волк приподнимается с прохладной земли, что успела остыть за пару часов без солнца, медленно и понуро покидая охранный пост. «Хвост подними, вояка…» — Джун фыркает, морщит свой тёплый нос и укладывает свою волчью тушку в аккурат на то самое место, где лежал друг — нагрел лежанку страдалец. И снова раздаётся волчий вой. Это Гук напоследок, перед сном, так сказать.

*****

Утро встречает Гука разбитым от бессонницы телом и урчащим от голода животом. Что-то мастрячить на завтрак желания нет, а вот идея «Икс», а вернее, две идеи, зародились в его шальной головушке ещё задолго до появления первых лучей солнца. Первую он решает воплотить прямо сейчас, потому что знает, что в это время омеги его возраста разбредаются по рабочим местам и молодняк скапливается в центре поселения, кто-то занимается воспитательной работой с щенятами, кто-то собирает ягоды и лесные, оздоровительные травы для местного лекаря, кто-то пошивом одежды для стаи, а кто-то, кто Тэхён, плетением новых корзин и вязаний красивых полотен. Чонгук наскоро принимает душ, оставляет длинные, смоляные, вьющиеся локоны мокрыми и, зачесав крупной пятернёй чёлку назад, оголяя высокий лоб, направляется на центровую лужайку, где установлены их местные тренажёры. Специально оголённый торс, чуть приспущенные с талии серые, широкого покроя трико, так, чтобы внутренние, косые мышцы живота, уходящие под резинку штанов, очевидно проглядывались. Мощные мышцы под кожей перекатываются, когда он усаживается за самую тяжёлую качалку, беря в руку огромную гирю. Широко расставленные крепкие ноги, чёрные кеды подошвой прижимаются к земле, ища опору, одной рукой держится за поручень, второй отчаянно качает бицепс, размахивая гирей вверх — вниз. Для подобного рода манипуляций нужно обладать нехилой спортивной подготовкой и влюблённые в него омеги уже поскуливают от восхищения, замирая на местах, напрочь забывая, что они до этого вообще делали. Рты открыты по всей поляне, у некоторых текут не только слюни, но Гук не смотрит по сторонам, его взгляд целеустремлённо направлен лишь на любимый, пшеничный затылок, что сегодня затянут в прекрасный, пушистый хвост, а ярко кораллового цвета шёлковый платок завязан поверх, придерживая непослушные, светлые пряди. Белая, кружевная рубашка обтягивает стройное тело, оголяя тонкие руки, а короткие шортики такого же цвета и ткани, как и платок, облегают аппетитные бёдра, подчёркивая их сладкую мясистость. Сердце Чона громыхает в грудной клетке и если бы он не знал наверняка, что эта Бестия его люто ненавидит, решил бы, что тот точно так же, как и сам Гук, принарядился сегодня и явился сюда с показательными выступлениями. Сидит, молча плетёт свою корзину и даже глаз на Гука не поднимает, иногда лишь лениво взмахивает головой, убирая со своих ореховых глазищ надоедливую прядку, что выбилась из кудрявого хвостика. Чон готов сию же минуту завыть от безнадёжности, проклиная свою нелепую идею хоть как-то привлечь внимание этого холодного красавца, тот не обращает на него никакого внимания, ни на секунду не взглянул, даже носом не повёл, хотя Чон ко всем своим накачанным мышцам добавил побольше накопленных феромонов, отчего поляну заполонил его стойкий аромат петрикора. И вот если Тэхён не реагирует, то добрая половина всех омег уже сходит с ума, стоят истуканами, все свои дела побросали, позабыв собственные имена. «М-да, гиблая идея!» — проносится у грустного Гука в голове и он наклоняется к земле, аккуратно устанавливая тяжеленную гирю на место. Опускает голову, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, вздыхает и резко выпрямляется в спине, чтобы тотчас же свалить отсюда и перестать себя позорить перед «Бестией» в своих «красующихся потугах». Но замирает на пол пути, так до конца и не разогнувшись, когда встречается с ореховыми, что смотрят на него потяжелевшим и, даже, потемневшим прямым взглядом. Омега тут же вздрагивает от неожиданности, впопыхах отводя взор, заполошно бегая глазами по своей корзине, удерживая её в своих тонких… дрожащих пальцах. Чон шумно сглатывает, встаёт и застывает статуей, не в силах пошевелиться, когда чувствует, отчётливо чувствует усилившийся аромат белой магнолии, ведя носом по воздуху, отчего сердце уже вышибает рёбра от восторга. Чон уже готов собраться с духом и подойти, сказать что-нибудь, что угодно, лишь бы заговорить, ведь он видел, точно видел растерянность своей «Бестии», видел, как тот замешкался. И, видимо, Гук расчувствовался и поплыл в своих глупых надеждах, что потерял бдительность и расплылся в счастливой улыбке, когда неожиданно слышит громкий, звонкий голос черноволосого, что неизменно сидит рядом с Тэхёном. — Чего встал, как вкопанный, Гук, иди, куда шёл! — Джин явно злится, а Бестия с ним рядом уже отворачивается от альфы, выказывая своё безразличие. Чон часто моргает, чувствуя себя полным идиотом, ругаться с Сокджином он не будет, вообще не имеет привычки грубить омегам — воспитание! Однако и понять такую озлобленность в его сторону никак не может, что он такого опять сделал-то? Он вообще ничего сделать не успел, даже подумать не было времени, как на него опять рявкнули, причем не сам Тэхён, а его явный защитничек. Альфа фыркает, мотая головой от отчаяния и удаляется с поляны, задерживая дыхание, чтобы подольше удержать в носоглотке столь очаровательный аромат нежной магнолии. Достаточно возбуждённый аромат, надо сказать.

*****

Белая шуба очаровательного, небольшого роста волка блестит на солнце ослепительно ярко, переливаясь кристалликами белых и голубых искорок. Они, будто, взрываются под лучами золотого шара и разлетаются по густой чаще леса малюсенькими, серебристыми звёздочками. Огромное, огненное светило, словно, играется с невероятно нежным окрасом шкурки, то появляясь бликами озорных лучей, что сверкают между шерстинками, а после пробегаются по красивой мордочке, ненадолго задерживаясь на кончике влажного носа, отчего омега довольно щурится и фыркает, когда лучики потешаются и скользят своими лапками уже по раскосым глазам. Шкурка волка настолько белёсая, что страшно к ней прикоснуться, не желая замарать столь чистейшую породу и богатость натуры. Чонгук захлёбывается слюной, когда этот чёртов Тэхён проходит мимо него, гордо подняв свою морду, фыркая очередным, уже привычным пренебрежением. Белый волк с севера божественно красив, умопомрачительно восхитителен, альфа дышит ноздрями, пытаясь прийти в себя, когда эта «Бестия», прищурив свои ореховые глазища, медленно, вальяжно и губительно сексуально вышагивает мимо него, лишь на секунду одарив своим томным взором. Чон знает Этот ритуал… Омеги, признанные в этом году совершеннолетними и самодостаточными могут сами выбирать себе партнёра на жизнь и дать намёк своему избраннику до того, как Оранжево-жёлтая Луна взойдёт на свой Олимп и объявит «Ночь Волшебства». Ночь, когда альфы признаются в своих чувствах полюбившимся омегам. И ведь жизнь так устроена, что чувства зачастую не совпадают… А значит, перед святой ночью глобального выбора всегда присутствует «День Обаяния». Тот самый, когда омеги строят глазки, мурчат, виляют хвостами и выпускают свои феромоны соблазнения, дабы намекнуть будущему избраннику, чтобы выбор пал именно на него. И сегодня именно тот самый день… Чонгук захлёбывается слюной и теряет почву под ногами, когда видит это Занебесно-Прекрасное «Чудо» перед собой. Он всего лишь рубил дрова, как и всегда в это время года, запасаясь на зиму, под жаркими лучами июльского солнца обливаясь потом, шарахает топором по поленьям, не думая ни о чём, ведь парень он ответственный. «Напомню — сын вожака!» И когда Его «Бестия» вот так демонстративно прошагала мимо него, своими розовыми подушечками на лапках подмяла весь зелёный «ковёр», взрощенный Гуком годами, за которым он скрупулёзно и тщательно ухаживал, вздёрнула вверх свой пушистый хвост, чуть ли распустив его, как павлин — Гук отчаянно взвыл от тоски… Пронизывающий взгляд белого, до безумия любимого волка проник в каждую клеточку мозга, в каждый капилляр сердца, провалился в каждую быстротечную мысль, разливаясь по крови нескончаемым потоком печали… Взгляд омеги беглый, лишь секундный и, как всегда, не сулит ничего хорошего… Альфа понимает, что ему не может так повезти! Гук простонал… Истошно и отчаянно… От понимания того, что эта «Бестия» его уже, видимо, никогда и не выберет. Но зачем тогда прошёл так медленно и, словно, дразня мимо него? А??? Издевается? Лааааадно… «У альфы есть в загашниках ещё одна идея, мы же помним…» Волк в нём рычит и бесится, негодует и неистовствует… Чон в сердцах отбрасывает к чёртовой матери подальше от себя топор, со всей дури пинает нарубленные поленья и срывается в сторону леса, уже на бегу обращаясь в волка. Мощные лапы шлёпают по земле громким топотом, психованный рык разносится по лесной чаще звонким эхом. Как же всё это достало… Достало болеть и изнывать по этому красавцу. Что не так с ним — с Гуком? Почему от ворот поворот каждый раз? Почему каждая попытка хоть немного сблизиться летит в пропасть? Почему нельзя хоть словом переброситься? Что, блядь, с этим омегой не так? А что альфа такого сделал-то? Сколько можно ему душу наизнанку выворачивать? Больно же… Больно, чёрт подери… Так больно, что сердце в комочек сворачивается, кровь в жилах стынет от безысходности, под рёбрами сосёт, тянет, скуривает, словно все соки вытягивает… Неужели непонятно? Чонгук со всеми серьёзными намерениями же пытается… Не просто так, не шутит он, он любит, любит. Больше жизни любит… Волк тормозит уже в густой лесной чаще, чуть ли не носом врезаясь в огромный дуб, так глубоко ушёл в свои мысли. Он не отступится! Не сдастся! Он воплотит в жизнь ещё один план покорения! Ведь все омеги любят цветы, верно? И через пару часов мощный, чёрный волк уже несётся назад в своё поселение, крепко удерживая в зубах огромный букет полевых цветов, фыркая по дороге от щекотки в носу, аромат сочных лепестков врезается в нос и мощный, огромный зверь премиленько так чихает, матерясь в своих мыслях на собственную аллергию на цветочную пыльцу, что у него с рождения. И снова, в который раз за этот нескончаемый и такой долгий год снова выискивает замутнёнными от постоянного чихания глазами объект своего обожания. Тэхён стоит к нему спиной у колонки, наливая в большое, деревянное ведро ледяную воду, слегка покачивая бёдрами в такт той музыки, что льётся из наушников ему прямо в милейшие ушки. Чонгук притормаживает, ступает медленнее, тише, крадучись подходит сзади и тычется своим мокрым носом прямо в точёные щиколотки, привлекая к себе внимание. Слышится лёгкое шуршание летнего, почти воздушного одеяния, когда омега оборачивается. Тэхён облачён в длинную тунику небесно-голубого цвета, что достает ему до самых колен и смотрится на нём закосмически восхитительно. Бедное, безответно влюблённое сердце альфы замирает и перестаёт биться, ожидая очередного приговора безразличия к себе, но всё же, как всегда, исступлённо надеясь хоть на капельку снисхождения к своей скромной персоне. Омега затихает и не двигается, ошалело уставившись перед собой, он совершенно точно перестаёт дышать, лишь на мгновение задушенно, приглушённо всхлипнув. И Чонгук не понимает, что происходит, когда сначала он практически задыхается и умирает в блаженстве от окутавшего его невероятно сладкого, усилившегося аромата магнолии, что щекотит его ноздри ещё пуще, чем зажатые в пасти цветы, а после, буквально через минуту, столь долгую минуту их пересеченных взглядов, когда ореховые смотрели так внимательно и так… «мягко?» их грубо прервал надменный смешок того самого черноволосого Джина. Ну как же, он неизменно рядом! Тэхён словно приходит в себя, словно выныривает из глубины, иначе не назвать ту физическую метаморфозу, что творится с ним. Взгляд мгновенно фокусируется на прижатой к его ступне волчьей морде, замутнённые ореховые молниеносно вспыхивают алым от негодования, омега отводит свой взор от влюблённых и преданных ему чёрных глаз, а нога тут же дёргается, брезгливо отталкивая от себя морду покорного ему волка. — Уходи! Не приближайся ко мне, слышишь, никогда! Тэхён сипит, так низко басит, грудным хрипом вырываются его слова. «Бестия, чёрт тебя, сука, дери!!!» Чонгук хочет сказать ему столько всего, столько, что, возможно, этот гадёныш и не унесёт, хочет высказать так много, что аж слюни от адского негодования брызнули. В голове шальная мысль — он сейчас в обличии волка, а Бестия человек, а значит… Чон мгновенно оборачивается человеком, оставаясь перед любимой Бестией в разорванных шортах и голым торсом, босой и лохматый, мелкие кудри смоляных волос ниспадают на плечи, переливаясь глубоким синим оттенком под солнцем, словно неон. По крепкой, накачанной груди скатываются капельки пота, соски топорщатся от возмущения, ноздри раздуваются от бешенства, его петрикор сейчас не ласковый запах дождя, а словно горькая, мокрая трава, душит и мучает. Но он видит…видит и слышит… Сначала вдруг расширенные зрачки этих безумно любимых ореховых, что закрыли всю карюю радужку, в которых будто молнией промелькнул интерес, а после вздох, шумный, хриплый, тяжёлый… А вот выдоха Гук так и не дождался… Это чёртова Бестия лишает его рассудка, бесит, сводит с ума — его хочется обнять, любить, но одновременно просто придушить, убить нахрен. И так сильно вдруг хочется чихнуть, нос заполнен грёбаной травой и Гук понимает, что всё ещё удерживает в зубах всю эту собранную в лесу охапку цветов. Чтоб тебя…блядь… Альфа отфыркивается, выплёвывая радужный букет прямо к ногам ошалевшего омеги и чихает, чихает, чихает, в три погибели сгибаясь перед любимым. Но тут же подрывается, выпрямляясь в спине, гордо задирая голову. Он хоть и влюблён бешено и, видимо, на всю жизнь, но насильно мил не будешь, чёрт разбери, что у этого омеги в голове! Реагирует на него — однозначно Да! Дать шанс на взаимность — снова Нет! Унижаться Чон не будет!!! Лишь в «Ночь Волшебства» он кое-что покажет… Напоследок, так сказать!!! И развернувшись на голых пятках, Чонгук торопливо уходит, разочарованно чертыхаясь себе под нос. И не замечает, как заполошно выдыхает его «Бестия», с глубокой грустью смотря ему в след.

*****

Намджун знатно так задолбался караулить двух омежек, что уже давно должны были прийти на обед, высиживая за дубовым столом добрых полчаса. Где носит этих двоих — неизвестно. А вот «засланный казачок» уже семафорит ему из-за угла, мол, долго ещё? Ким хмурится, поглядывая на наручные часы. Пора бы уже им и появиться, обеденный перерыв подходит к концу, а свой план он в действие так и не привёл. Он и так пол дела сделал ещё утром, уговорив Гука не светится сегодня и отправил его в лес за дровами, чтобы альфа выпустил свой пар. Ночь «Волшебства» наступит уже сегодня, её начало вступит в силу ровно в тот момент, когда яркая, большая Луна взойдёт на небосклон и сдвинет летнее солнышко, отправляя его за горизонт. У альфы в запасе ещё целый день, но вот внутри всё свербит, сил нет. Он же не слепой, видит, что белый волк ощутимо реагирует на его влюблённого друга, хоть и скрывает это усиленно, демонстрируя полное безразличие. Ким — волк достаточно взрослый и со стороны ему виднее, излишних надежд своему другу он внушать не хочет, но и оставить всё, как есть сейчас, не желает. Чонгука реально уже жалко, он ведь совершенно ни в чём не провинился, почему его так жёстко игнорят, не понятно, а после, когда Гук уходит, эта самая «Бестия», как прозвал своего любимого омегу друг, печально смотрит тому в след, тоскливо вздыхая. Намджуну это хорошо и отчётливо видно со стороны, он уже который день наблюдает эту картину, а причину не находит. Вот и сидит в ожидании, уже все ягодницы онемели от деревянной лавки, но сдаваться не желает, подносит к губам указательный палец и тихонько шипит, давая понять своему «помощнику», чтобы раньше времени не высовывался. И дождался, слава тебе Господи! Тэхён в сопровождении своего названного брата Сокджина вырисовывается в пределах их лесной столовой, омеги усаживаются за обеденный стол недалеко от него, что-то тихонько между собой обсуждая. И как только эти двое приступают к еде, Ким незаметно поворачивается в ту сторону, где спрятался его «разведчик» и кивает. Пора. Молоденький омежка вальяжно выплывает из-за кустов и лениво направляется к двум парням, присаживаясь за стол, приветствуя их. Завязывается обычная омежья болтовня о нарядах, что они собираются нацепить сегодня в великую ночь, шутки об альфах и много прочей чепухи. «Разведчик» очень грамотно подводит парней к главной теме дня, ради которой здесь и притаился сам Ким, изо всех сил изображающий увлечённое чтение книги, которую он в самый ответственный момент вовремя перевернул, замечая, что держит ее вверх тормашками. Саним мальчишка совсем юный, ему всего пятнадцать, а посему он совершенно не вызывает сомнений у этих двоих и лепечет без остановки, как он мечтает найти себе большого и властного волка, желает поскорее вырасти и вступить во взрослые отношения. И уже тут же, как бы невзначай задаёт свой коронный вопрос. — А ты, Тэхён, уже выбрал себе альфу? Ведь сегодня такая великая ночь, а тебе уже стукнуло восемнадцать. И Намджун отчётливо слышит тот самый тяжёлый вздох, вырвавшийся из уст пшеничноволосового, который он уже не единожды слышал. Но ответить тому не даёт Сокджин, крепко вцепившись в ладошку сидящего рядом Тэхёна. — Нет, не выбрал, тут и выбирать-то некого, походит ещё годик одиноким, да, Тэхёни? — и заискивающе заглядывает тому в лицо, когда омега в какой-то растерянности опустил голову. — А чего это ты за него отвечаешь? Он что, немой? Вон за ним как Чонгук ухаживает, все лапы себе уже отбил бегать за ним, мечта же всех омег нашего поселения, да и не только нашего, горные тоже по нему дико тащатся. Намджун хмыкает про себя, молодец малый, хорошо подвёл. Но и тут Тэхён ничего не успевает сказать, да и видно, даже не пытался, когда снова за него отвечает Сокджин. «Ну что за вреднючий омега! Ты посмотри!» — Хах, скажешь тоже. Чонгук? — и переходит на фальцет, звонко взвизгнув на имени альфы. — Тоже мне, кандидатура. Да он ни один омежий хвост не пропустит, там же пробы негде ставить, бабник нереальный, таскается по омегам без разбора. Тэхён ему явно для развлечений, новенькую кровь почуял, шалава в штанах. И Намджун не замечает, как его «забрало шумно захлопнулось», он даже подумать ни о чём не успел, как оказался уже перед омегами, грузным телом сдвигая щупленького Санима, да так рьяно, что тот чуть с лавки не слетел. Ну такая обида за друга взяла. — Да ты ошалел что ли, морда твоя бесстыжая! — Ким уже пышет гневом, изрыгая злость в премиленькое, но гаденькое личико черноволосого. — Ты чего это наговариваешь на моего друга. Да будет тебе известно, что Гук девственник, ясно, а всё, что про него щебечут текущие по нему омеги — враньё! А ты! — и резко поворачивает голову к невероятной красоты омеге, что смотрит на него во все свои ореховые глазища. — Нечего слушать всякие сплетни, своей головой думать надо, неужели не видишь, что мой друг сохнет по тебе совершенно искренне, уже год, между прочим, никого к себе не подпуская, только о тебе и мечтает! Дурья твоя омежья головушка! Эх вы… И подскакивает так стремительно, что всё же бедный Саним летит с лавки, не успев ухватиться за стол. Да и лавка следом за ним опрокинулась, с грохотом падая на землю. — Достойные альфы вот так и страдают из-за вашей омежьей болтовни! А я всё голову ломал, почему к Гуку такое отношение, нет, ну надо же! Бесите, сил нет! Выкрикивает уже на ходу, мысленно извиняясь перед упавшим омежкой. Он ему потом большую коробку конфет подарит, ну и извинится, конечно же. Он ему вон как помог, умница мальчишка! Ким уходит, снова различая сквозь столовый гул тяжёлый выдох очаровательного, пшеничноволосового омеги. Отыскать Чонгука Намджуну не удалось за весь день, тот видимо настолько страдает, что ушёл далеко в лес. Как бы с горяча Великую Ночь не пропустил. Но ближе к вечеру, когда над поселением уже стали сгущаться сумерки, смоляная морда волка наконец-то объявилась. Тот вышагивает тяжело, медленно ступая, таща на своём горбу огромную вязанку дров, крепко удерживая в острых зубах большой колун. Весь его вид внушает нехилое уважение, ведь мышцы мощного волка перекатываются под густой шкурой, что переливается синими лучиками под светящейся луной, мохнатые крупные лапы бесшумно ступают по поселению, голова поднята высоко вверх, но вот немую тоску в глазах альфе спрятать не удаётся. И как только Ким уже решается подойти к Чонгуку, чтобы рассказать тому о своих детективных расследованиях, боковым зрением замечает, как та самая очаровательная Бестия мнётся у колонки, в волнении перебирая пальчиками, внимательно наблюдая за Гуком. Но Чон омегу не замечает, ну или делает вид. И Намджун вдруг решает не вмешиваться, возможно, он не ошибся и Чон всё же нравится Тэхёну и до омеги дошло, что он был не прав, веруя в несправедливые слухи. А значит, у него должно хватить мозгов самому исправить ситуацию. Вот Намджун и поглядит, а пока не будет мешать Гуку, пусть собирается. «Ночь Волшебства» наступит уже через час.

*****

Всё поселение пестрит и светится в лучах игривой, загадочной Оранжево-жёлтой Луны, что наконец-то взошла на свой Олимп, освещая и без того яркий от многочисленных разведённых костров лес. Вожак стаи занял своё место в центре огромного круга, восседая на большом пеньке и вещая молодым волкам о ценностях семейных уз, о таинстве брака, о вечной любви и счастье в поношении щенят. Молодняк восторженно и доверительно смотрит на своего вожака, ведь он им, словно, отец родной, всегда хоть и строгий, но справедливый, внимательный к своей стае, по натуре своей добродушный и отзывчивый волк. Тот голосит на всё поселение грудным басом, подбадривая напутственными словами молодых самцов, а сам незаметно оглядывает волков по правой стороне от себя, ведь здесь восседают альфы, что разглядывают перед собой молоденьких омежек, расположившихся по левую руку от вожака. Сына не находит, но видит внимательный взгляд Намджуна, тот кивает вожаку и улыбается, всем своим видом давая понять, что всё в порядке и Гук скоро появится. Намджун внимательно осматривает омег и находит того, кого искал. Тэхён сидит с самого краю в длинном ряду молодых омег, его пшеничные кудри рассыпаются над изящными плечами, иногда разлетаясь от дуновения лёгкого, летнего ветерка. Его белоснежная рубашка, словно, воздушная, волнистые кружева ткани расположены на груди, как жабо, а длинные рукава скрывают длинные пальчики, что крепко удерживают наикрасивейший венок, сплетённый из лесных цветов, возможно даже из тех, что притащил ему вчера сам Чонгук. Белые, широкие брюки струятся тонкой шёлковой тканью по стройным ножкам, на худеньких ступнях надеты милые, белые черевички. Весь его образ настолько нежный, что его хочется приобнять и поддержать, поскольку Намджун ведь не слепой и видит, как у омеги дрожат кончики пальцев. «Так волнуется перед выбором? А вдруг его выбор всё-таки не Гук и Нам ошибается?» Об этом думать даже не хочется, Ким отгоняет от себя дурные мысли, возвращая всё своё внимание вожаку, что продолжает свою ежегодную лекцию о настоящей любви и вольчей верности. И лишь запоздалая мысль проносится в голове. Он не видел рядом с Тэхёном Сокджина…

*****

Чонгук после душа долго расхаживает по своей избе, всё больше и больше погружаясь в свои нерадостные мысли. Пора уже одеваться и идти на собрание стаи, громкий и властный голос своего отца он слышит даже отсюда. Вожак правильные вещи вещает и Чонгук гордится своим отцом, знает, что молодняк сейчас внимательно внемлют его лекции, ловя и запоминая каждое слово. Да, ему однозначно пора выдвигаться. Смотрит в зеркало, разглядывая собственное отражение. Чёрная, облегающая его мощный торс футболка и узкие чёрные джинсы — это всё, на что он сейчас способен, наряжаться как-то поярче желания нет, как и выделяться среди толпы. Он идёт туда только для того, чтобы поставить жирную точку и не больше. Он покажет Тэхёну всю серьёзность своих намерений, даже если, не дай Бог, покалечится. Это его последний план и отступать он не намерен. Тем более, что в волка он не собирается обращаться, для того, что он планирует совершить, ему однозначно нужно оставаться человеком. И будь, что будет. В этом весь его замысел! Другого, к сожалению, нет! Но может именно так он докажет своей Бестии, что любит до глубины своей души и мечтает лишь о нём! Обувает чёрные кроссовки, резво их зашнуровывая, и отчётливо слышит, как половица на крыльце измученно скрипнула, словно кто-то топчется на ней. А вдруг это… Резко открывает дверь, сталкиваясь нос к носу с омегой, что будто пытается устоять на ногах, но всё же валится всем телом вперёд, попадая в руки удивлённого альфы. — Сокджин? Чего ты здесь? — Чонгук ловит омегу и тут же отстраняется от него, отходя на шаг назад, морщась от томного выдоха парня. — Ох, Чонгук, я просто пришёл узнать, придёшь ли ты на праздник? Тебя долго не было, мы все заволновались. Особенно я… — А чего тебе волноваться, с чего такая забота? — альфа хмурится, делая ещё один шаг назад. — Ох, всё дело в том, что я… я… Ах, Гуки, позволь мне кое-что сказать тебе, обещай выслушать. — Джин так неестественно жеманничает, склоняя голову к плечу. Дует свои и без того пухлые губы, прикрывает глаза ладонью и снова шумно вздыхает. — Говори. У тебя минута. — рыкнул чуть громче, чем планировал. — Ты совершенно не обращаешь на меня своего внимания, никогда даже словом не обмолвишься со мной, не смотришь в мою сторону. А ведь я… я… Уже давно неравнодушен к тебе… Гук… Омега видит округлившиеся в шоке чёрные, как сама ночь, глаза и тараторит ещё быстрее. — Ты весь год только и пялишься на Тэхёна, а ведь ты ему совершенно безразличен, зато я уже давно испытываю к тебе глубокие чувства и только и ждал этой ночи, чтобы признаться. Зачем тебе глупый Тэхён, когда есть я, более старше и красивее, опытнее и намного интереснее, чем он. Из меня вышел бы прекрасный супруг, я умею вкусно готовить, шить, я бы рожал щенят… — А ну-ка стой, стой… — альфа ошалело смотрит перед собой, громко перебивая неугомонного омегу. — Что ты несёшь? Ты? Влюблён в меня? Серьёзно? Да ты же первый меня и гадишь постоянно, не давая возможности даже заговорить с Тэхёном, не позволял даже приблизиться к нему, ты же сам вечно меня… — и осекается. Словно, проговорив всё это вслух, до него, наконец, доходит весь смысл происходящего. — Ты это специально делал? — у альфы желваки заходили так устрашающе, что черноволосый отпрянул на пару шагов назад. В глазах омеги мелькает что-то отчаянно яростное, безумное. Он тут же рывком подаётся вперёд, хватаясь за широкие плечи альфы и не теряя ни секунды, не давая альфе прийти в себя, уже впивается в мягкие губы парня, тихонько постанывая от удовольствия. И злобный рык Гука сплетается с удивлённым возгласом за спиной омеги. Чонгук отрывает и отталкивает от себя очумелого Джина, что смотрит на него сейчас осоловевшим взглядом, и переводит свой взор на замеревшего в шоке парня. — Нам, я хрен знает, что здесь происходит, но он сам. — А я всё слышал и видел, Гука, и поверь, мой пазл сейчас однозначно сложился… Намджун хочет ещё много чего сказать, ведь всё, что он слышал сегодня днём в столовой обрело смысл и чёткие очертания ситуации, ещё сильнее убеждаясь, что его выводы про Тэхёна были верны, тому просто-напросто не давали и слова вымолвить, специально настраивая против Гука. Джин старался для самого себя. — Ах ты ж морда хитрожопая… И Нам не успевает договорить, как раздаётся звонкий, оглушающий гонг, оповещающий стаю, что Великая Ночь вступила в свои права, Ночь Волшебства официально началась и настал момент отбора пар. — Гук, нам пора. Уверен, что у тебя ещё есть шанс… И парни срываются на бег, оставляя разочарованного и злобного омегу так и стоять на пороге дома альфы.

*****

Огромные костры яркими пятнами в ночи хаотично расположены по всему периметру центровой площадки, языки пламени разлетаются по воздуху, возносясь к небу от дуновения усилившегося ветра. Гук спешит и дышит ноздрями, всё сильнее и сильнее распаляясь, когда приближается к празднеству и видит, как его ненаглядный омега восседает на бревне, а вокруг него уже скопились несколько альф, привлекающих к себе его внимание и зазывающие принять участие в выборе пар, предлагая свои кандидатуры. Совершеннолетние альфы уже начинают прыгать через костры, обращаясь в волков, переводя на себя взоры полюбившимся им омег. Это их ежегодный ритуал, сначала альфы склоняют голову перед любимыми омегами, давая понять о своих чувствах и желании объявить во всеуслышание их парой, а после, стремительно превращаясь в волков, уже прыгают через высокие и огромные костры, выказывая свои серьёзные намерения. И план Чонгука уже близок к свершению, когда он располагается близ своей Бестии, вставая прямо напротив него, достаёт из заднего кармана джинс маленький бутылочёк с горячительной смесью. Рывком срывает крышку и рычит, хмуро осматривая столпившихся вокруг альф, давая понять лишь своим озлобленным взглядом, чтобы разошлись в разные стороны. Подходит ближе к основному, самому большому костру и брызгает смесью прямо в него. Пламя отчаянным вихрем вознеслось на пару метров ввысь, яростные языки которого чуть не опалили кожу возбуждённого альфы. Чонгук свирепеет ещё больше, когда видит в руках Тэхёна венок, а это значит, что омега готовился, плёл его для кого-то, старался. И тормоза срывает на раз, когда его Бестия медленно встаёт с насиженного места, фыркая в сторону Чона. Альфа воспринимает всё происходящее, как вызов, раскалённое чувство ненужности, безразличие любимого им омеги, его вечный игнор, слащавое признание Джина, всё смешалось в одно целое. В одну вакханалию безответных чувств. И Чонгук, пятясь спиной, отбегает на несколько шагов назад, чтобы в ту же секунду рвануть вперёд. И нет, он не будет оборачиваться волком, он прыгнет в образе человека. И пусть это не сулит ему ни чем хорошим и невредимым он точно отсюда не уйдёт сегодня — как-то знатно похер. Это его последний шанс. Он принял это решение давно. Он готов. Ему нужен этот заносчивый омега, этот невероятный во всех смыслах закосмический красавец, эта гордая, неприступная «Бестия». И трава не расти, блядь… Гук несётся к костру на всех парах и, как в замедленной съёмке, сначала видит в ужасе раскрытые глаза своего отца, ошалевшее выражение лица Нама и слышит едва различимый из-за громких криков болеющих за него альф и омег тяжёлый, хриплый выдох Бестии. И уже в следующую секунду, когда его ноги отрываются от земли, когда он вытянулся всем торсом, преодолевая столь страшный, высокий и огнедышащий костёр, в его бок врезается что-то мощное и мокрое, сбивая с ног и заваливая на прохладную землю. Громкий удар его собственного тела, что грузным мешком грохнулось о земь вдали от бешено полыхающего костра, разнёсся по всему периметру площадки, Чон осоловело промаргивается, пытаясь восстановить зрение и сфокусироваться, чтобы разглядеть зверя, помешавшего ему сделать столь отчаянный шаг, и затихает, когда вдруг видит белую шкурку склонившегося над ним волка, в чьих зубах крепко зажат тот самый венок из им же подаренных цветов. Влажный нос тычется ему в лицо, волк тихонько урчит и фыркает, когда альфа пытается приподняться. Изящная, мохнатая лапа омеги упирается ему прямо в грудь, снова укладывая альфу на лопатки. Чонгук не дышит в дичайшем волнении, не веря в происходящее, а белый волк снова и снова утыкается ему носом в лицо, смотрит пронзительно своими ореховыми в чёрные, а после медленно кладёт свой венок на притихшую голову альфы, разжимая крепко сжатую пасть, водружая символ любви прямо на смоляную макушку. Чон слышит громкие визги стаи, оглушительные аплодисменты, что разносятся по всей лесной поляне и отчётливо различает словесные поздравления новоявленной паре и не может поверить, что это правда происходит. Омега сделал свой выбор и подарил свой венок выбранному альфе и это первая пара на сегодня. Чонгук во все глаза смотрит на волка над собой и ощущает весь спектр окутавших омегу эмоций. Там беспокойство, тревога, нежность, любовь, восхищение и… подчинение. Его Бестия только что по волчьи призналась ему в любви и склонила перед ним голову. Не переставая в волнении фыркать… В волнении за жизнь Своего Альфы. — Тэхён, это… это… Да? — альфа заполошно выдыхает, боясь даже пошевелиться, лёжа спиной под ослепительно красивым волком. И Чон готов поклясться, что отчётливо видит в ореховой радужке глаз напротив мягкость и даже ласку. Нос белого волка настойчиво тычется ему в запаховую железу, вдыхая яркий аромат раскрывшегося от счастья петрикора. И альфе ощутимо ударяет в нос запах белой магнолии его любимого омеги. Ночь Волшебства для них завершилась обоюдными желаниями.

*****

Глаза в глаза… Им обоим кажется, что время остановилось… Словно всё вокруг замерло и перестало существовать. Высокий, накачанный альфа, что так и продолжает лежать на спине и невероятной красоты волк с кипенно белой шкуркой, возвышающийся над ним. Они не в силах отвести друг от друга проникновенного взгляда, будто не могут насмотреться. Чонгук облизывает в волнении губы и шепчет тихонько, зная, что его услышат даже не смотря на громкий гул вокруг, ведь праздник продолжается. — Тэхён, обернись, прошу тебя. Нам нужно поговорить… Волк кивает, убирает лапу с груди альфы, пятится назад, чтобы в ту же секунду предстать перед Чоном лохматым, взбудораженным, с розовыми от смущения щеками омегой. В порванной рубашке… Чонгук не думает, что делает, мгновенно стаскивает с себя свою чёрную футболку и протягивает её любимому омеге. — Наденешь? — звучит как-то просительно, даже боязно, ведь неосознанно ожидает очередное фырканье или в негодовании сморщенный нос. Ну или «Фак», что ранее был показан Гуку с завидным постоянством. Но его удивлению нет предела, когда парень послушно берёт предложенную футболку, обходит Гука и, прячась за его спиной, переодевается, протягивая альфе свою изодранную после обращения рубашку. Словно они уже Пара. И того, что происходит далее, альфа никак не мог ожидать. Тэхён встаёт напротив него, заглядывая Чону прямо в глаза, чуть задирая голову вверх, ведь Чонгук выше, и берёт того за руку, крепко сжимая пальчиками чужую, крупную ладонь. — Давай прогуляемся. — низкий бархат шелестит необычайно сексуально, у альфы по коже табун мурашек от этого тихого, хриплого голоса. — Пойдём к речке. — Надеюсь ты не собираешься меня утопить, Тэхён? Я планирую создать с тобой семью и жить долго и счастливо. Если ты согласен, конечно… — У тебя на голове мой венок, глупый альфа. — мягкий смешок, как самое невероятное чудо, звучит и выделяется среди шумных выкриков людей вокруг. — А что мы будем делать у речки? — Чонгук улыбается от долгожданного счастья так широко, что ему кажется, что он слышит треск собственной кожи в уголках губ. — Целоваться. — омега выдыхает шёпотом и краснеет ещё сильнее, но сам тут же улыбается яркой, очаровательной улыбкой, он весь будто светится неистовым калейдоскопом восторга от происходящего. — Тэ… — Чонгук поднимает омегу на руки, прижимает к себе, наслаждаясь его грудным смехом, который он слышал так редко, но так обожает. — Сегодня же заберу тебя к себе. — Ну уж нет, сначала благословение надо попросить у папы и отчима, а уж после… посмотрим. Омега хихикает, покрепче обхватывая широкие плечи своего альфы и сам поверить не может, что всё это реальность, а не его мечты и фантазии. Ступая по площадке, держа курс к речке, альфа бережно несёт свою ношу, почти невесомо касается носом пшеничных прядей и наслаждается тихим рокотом своего омеги. — Тэхён… Почему ты вдруг передумал? — А ты правда девственник? Выдали оба одновременно, секунда в секунду, уставившись друг на друга во все глаза. И настало время им обсудить, что да как происходило всё это время на протяжении долгого года, когда оба изнывали от мощных, сильных чувств. Только вот Чон любил и ничего его чуств не омрачало, кроме безразличия омеги, его любовь для него была и остаётся святым чувством, светлым и нежным, маялся лишь от безответной любви, а Тэхён любил и ненавидел одновременно, убеждённый своим названным братом, что Чонгук слишком легкомысленный и перебрал под сотню омег, поэтому его собственные чувства и эмоции душили, не давая покоя, лишь мучали, когда казалось, что он альфе нужен, чтобы лишь развлечься. И как же легко стало на душе, когда поняли, выяснили, обсудили. И Тэхён, узнав про Джина, сначала сник плечами, грустно и разочарованно вздохнув, но его подбородок тут же ухватили крепкие, тёплые пальцы альфы и приподняли вверх, чтобы тихонечко шепнуть прямо в губы. — Можно? И омега кивает, прикрывая в застенчивости глаза, утопая вместе с альфой по щиколотки в прохладной воде реки. И получив согласие альфа уже не в силах держать себя в руках, впивается в такие желанные губы, те, которые снились ему каждую ночь и рычит от блаженства, потому что ему несмело, но искренне отвечают. Руки альфы обнимают узкую талию, прижимая к себе хрупкий стан парнишки, отчего тот выгибается в спине, целует жадно, искромётно и с полной самоотдачей проваливаясь в страстный поцелуй. Губы терзают мягкие губы напротив и альфа порыкивает от наслаждения, когда слышит тихий, задушенный стон омеги, они целуются бесконечно долго, не могут оторваться друг от друга, словно боятся, что если остановятся, вся эта волшебная ночь исчезнет, как и не было. — Тэхён. — заполошный вдох Чона сливается с таким же взбудораженным выдохом омеги. — Ты выйдешь за меня? — Я подумаю. — хихикает, смешно морща свой тоненький нос, а сам восторженно смотрит своими ореховыми прямо в чёрную смоль напротив. "Ну что за маленькая вредина!" И альфа возбуждённо хрипит своё излюбленное: — Бестия…