пуля для наркомана.

Воздух на высоте был холодным и разреженным, он обжигал легкие, словно крошечными ледяными иголками. Феликс стоял на самом краю, пальцы ног его потертых серых кроссовок свисали над бездной. Где-то внизу, за двадцатью с лишним этажами, кипела жизнь – мириады огней машин, спешащие куда-то люди, гул мегаполиса, доносившийся сюда как отдаленный, бессмысленный шум. Он был его частью, этой машины, винтиком, который давно перестал крутиться, но всё еще занимал свое место, пылясь и ржавея. Апатия. Это было не чувство, а его отсутствие. Полная, оглушающая тишина внутри. Он не чувствовал ни страха, ни печали, ни даже сожаления. Лишь всепоглощающую, утомительную пустоту. Комната за спиной была не убежищем, а продолжением этой пустоты – голые стены, коробка из-под пиццы на полу, пачка сигарет, купленная по дороге сюда. Всё это больше не имело значения. Единственным реальным, осязаемым был ветер, бьющий в лицо, и зов пропасти, тихий и настойчивый. Он сделал глубокий, последний вдох. Воздух больше не казался холодным, он был просто… воздухом. Его правая нога медленно, почти изящно, двинулась вперед, чтобы расстаться с шершавой поверхностью бетона. Вес тела начал неумолимо переноситься на носок. Мир сузился до точки прямо перед ним, до темноты, которая манила тишиной. --- Шум машин растворился, его сменил навязчивый, монотонный скрежет. Совковая лопата с усилием вгрызалась в плотную, холодную глину, издавая неприятный, скрипучий звук. Каждый ком земли, падающий на полированную поверхность гроба, отдавался в висках Феликса глухим, окончательным стуком. Он стоял, вытянувшись в струнку, руки сжаты в бессильные кулаки по швам слишком тесного, чужого костюма. Он не плакал. Слезы, казалось, высохли еще три дня назад, оставив после себя лишь стянутую, болезненную кожу на лице и пустоту, такую же бездонную, как эта могила. Похороны были такими же тихими и незаметными, как и жизнь его матери. Горстка сослуживцев из библиотеки, несколько соседей с виновато-скорбными лицами. И они – тетя Алексия и дядя Мэтью, его временные опекуны. Они стояли чуть поодаль, держась за руки. Их лица были вытянуты в масках приличествующей скорби, но Феликс, бросив на них украдкой взгляд, видел в их глазах не горе, а досаду. Досаду на неудобство, на сорванные планы, на необходимость теперь решать «проблему с мальчиком». Церемония закончилась так же быстро, как и началась. Люди стали расходиться, бросая на него беглые, сочувственные взгляды, которые лишь усиливали ощущение одиночества. Дорога к их дому в Бруклине прошла в гнетущем молчании. Машина – новенький, пахнущий салоном внедорожник – была таким же чистым и бездушным пространством, как и всё, что их окружало. «Я понимаю, это тяжело, Феликс, – нарушила тишину тетя, глядя в окно на пробки. Голос ее звучал натянуто, будто она репетировала эту фразу. – Но жизнь продолжается. Твоя мама хотела бы, чтобы ты был сильным». Феликс ничего не ответил. Он смотрел на мелькающие за окном огни Нью-Йорка, города, который теперь казался ему еще более чужим и враждебным. «Мэтью, не забудь заехать в химчистку, – сменила она тему, обращаясь к мужу. – Костюм нужно сдать, от него пахнет этой… землей». «Конечно, дорогая, – буркнул дядя Мэтью, не отрывая глаз от дороги. – Феликс, как насчет того, чтобы поужинать где-нибудь? Пицца? Бургеры?» Его попытка звучать радушно провалилась, утонув в формальности. «Я не голоден», – тихо, но четко ответил Феликс. В квартире тети Алексии пахло чистящими средствами и ароматическими свечами. Всё было идеально чисто, расставлено по полочкам, и от этого становилось не по себе. Ему показали его комнату – небольшую, с безликой мебелью из Икеи и серым постельным бельем. «Здесь ты сможешь побыть один, – сказала тетя Алексия, и в ее голосе слышалось нескрываемое облегчение. – Если что-то понадобится… ну, ты знаешь, где мы». Дверь закрылась. Феликс остался один. Он сбросил с себя ненавистный костюм, скомкал его и засунул в самый дальний угол шкафа. Надев старые спортивные штаны и футболку, он лег на кровать и уставился в потолок. Неделя пролетела в тумане. Он почти не выходил из комнаты, от еды отказывался, выходя на кухню лишь за стаканом воды, когда понимал, что начинает кружиться голова. Он слышал обрывки разговоров тети и дяди из-за двери. «…не знаю, как долго это продлится, Мэтью. Он совсем не ест. Просто лежит целыми днями. Это ненормально». «Дорогая, дай ему время. Он только что потерял мать. Что ты хочешь от него? Веселья и песен?» «Я хочу, чтобы он хотя бы вышел из комнаты! Чтобы не ходил тут как призрак. Меня это нервирует. И потом, скоро тот визит… из социальных служб. Как это будет выглядеть?» «Скажем, что он в депрессии. Это правда. Они поймут». «Они должны понять, что мы не можем вечно его содержать! У нас свои планы. Поездка в Европу весной… Ты же поговорил с его отцом?» «Да, Лекси, говорил. Тот ждет. Как только все бумаги будут готовы, Феликс поедет к нему. В этот… Реквием. Готов поспорить, там даже приличного кофе нет». «Реквием? Звучит зловеще. Как город-призрак. Ну, по крайней мере, это не наша проблема. Мы сделали всё, что могли». Феликс слушал и молча сжимал кулаки. Он был обузой. Временной проблемой, которую нужно было решить, переправив по назначению. Мысль о переезде к отцу, которого он почти не знал, вызывала тошноту, но она была лучше, чем оставаться здесь, среди этой фальшивой чистоты и показной заботы. Наконец, бумаги были готовы. Его скромные вещи упаковали в две сумки. Прощание было быстрым и неловким. «Ну, будь здоров, мальчик, – похлопал его по плечу дядя, сунув в руку пятьдесят долларов. – На всякий случай». Тетя Алексия наклонилась для быстрого, сухого поцелуя в щеку. «Звони, если что. Хотя… там, наверное, связь плохая». Машина тронулась, увозя его от бездушного комфорта Нью-Йорка к неизвестности. --- Реквием встретил его серым, низким небом и гнетущей тишиной. Городок, казалось, замер в каком-то своем временном промежутке. Автомобиль медленно катил по пустынным улицам, и Феликс видел через окно одноэтажные домики с потемневшей обшивкой, заколоченные витрины бывших магазинов, ржавые автомобили на подъемах. Редкие прохожие, попадавшиеся на пути, не поднимали голов, спеша по своим делам с опущенными, усталыми лицами. Дом его отца оказался на самом отшибе, на улице, где между участками зияли пустые пространства, заросшие бурьяном и колючками. Дом был двухэтажный, некогда, видимо, белый, но теперь краска облупилась, обнажив серую, потрескавшуюся древесину. Он стоял немного криво, будто устало прислонившись к земле. По соседству не было видно ни души, лишь пара старых почтовых ящиков, покосившихся у дороги, да одинокое высохшее дерево. Дверь открылась, прежде чем они успели подъехать вплотную. На пороге стоял его отец. Он улыбался широкой, неестественной улыбкой, которая не дотягивалась до глаз. Он выглядел постаревшим, но пытался это скрыть – аккуратная стрижка, новая, слишком яркая рубашка, которая морщилась на нем, будто чужая. «Сынок! Наконец-то!» – отец распахнул объятия. Феликс позволил себя обнять, оставаясь неподвижным, как бревно. Объятия были недолгими, формальными, пахли дешевым одеколоном и чем-то чужим. «Я так по тебе скучал. Ты даже не представляешь, как я дорожу тобой», – произнес отец, но слова звучали заученно и пусто, как плохая реплика из старого фильма. Феликс знал – это была ложь. Если бы он дорожил, он бы не бросил их с матерью, не появлялся раз в полгода с ненужными подарками и виноватым взглядом. И тут из-за спины отца появилась она. Хэйзел. Феликс знал о ее существовании из редких, тягостных телефонных разговоров, но видел впервые. Молодая, слишком молодая для его отца, с платиновыми волосами, собранными в тугой, идеальный конский хвост, и холодными, бледно-голубыми глазами. Она оценила его с ног до головы одним беглым, безразличным взглядом, и на ее губах заиграла слабая, кривая улыбка-усмешка. Она выглядела стервозно и чужеродно в этом постаревшем доме, как пластиковый цветок на заброшенной могиле. От нее пахло сладкими, навязчивыми духами, перебивающими запах старого дерева. «Ну, проходи, знакомься, это Хэйзел», – отец пытался создать видимость уютной, семейной атмосферы, похлопывая сына по плечу и нервно поглядывая на девушку, словно ожидая ее одобрения. Но Феликс чуял только фальшь. Воздух в доме был густым и спертым, пропитанным притворством, старыми обидами и чужими запахами. Тошнота, знакомая и горькая, подкатила к горлу. Ему показали его комнату на втором этаже. Такая же безличная, как у тети Марты, только больше и запущеннее. Пыль лежала на комоде тонким слоем, на окнах – старые, пожелтевшие занавески. Он механически разложил свои вещи, ощущая на себе спиной пристальный взгляд отца, который стоял в дверном проеме и что-то болтал о новых начинаниях, о ремонте, который они вот-вот сделают с Хэйзел, о светлом будущем. «…а это вид, – отец распахнул штору, открывая вид на пустырь и лес вдали. – Свежий воздух, природа. Не то что в Нью-Йорке, да?» Феликс молча кивнул. Ему нужно было остаться одному. Смыть с себя дорожную пыль, этот липкий налет чужого дома, чужих людей и чужих жизней. «Я… я приму душ», – пробормотал он, прерывая поток слов отца. Тот выглядел немного смущенным, но кивнул. «Конечно, сынок. Отдохни. Мы с Хэйзел будем внизу». Дверь закрылась. Феликс остался один. Он запер дверь на ключ и долго стоял посередине комнаты, просто слушая тишину. Она была другой, не нью-йоркской. Здесь не было гудящих проводов, сирен машин, гула голосов. Здесь была мертвая, давящая тишина, изредка нарушаемая скрипом половиц или завыванием ветра в щелях оконных рам. Он зашел в ванную. Она была тесной, обложенной старым кафелем с потрескавшейся затиркой. Он включил воду, разделся и залез в душ. Горячие струи ударили по коже, но не смогли прогнать внутренний холод. Он прислонился лбом к прохладной кафельной стене, и вдруг стена, которую он так старательно выстраивал все эти дни, недели, рухнула. Тело вдруг страшно ослабло, подкосились ноги. Он сполз по мокрой стене и сел на холодный пол душевой кабины, подставив голову под почти обжигающие струи воды. И тогда это случилось. Рыдания. Тихие, сдавленные, но такие сильные, что всё его тело содрогалось от них. Он плакал о матери, о ее тихой улыбке, о запахе ее духов, о книгах, которые она ему читала. Он плакал о сломанной жизни, о фальши отца, о мерзостной ухмылке Хэйзел, о своем абсолютном, вселенском одиночестве в этом чужом, враждебном мире. Отчаяние, густое, черное, липкое, накатило на него, затопило с головой. Боль внутри стала такой острой, такой физической, что он не мог ее вынести. Ему захотелось заменить ее чем-то другим, любым другим ощущением. Чтобы заглушить внутреннюю агонию, чтобы ощутить что-то реальное, он резко, с размаху, ударился головой о кафельную стену. Разок. Боль пронзила череп, ослепив на мгновение. В другой. В висках зазвенело, и по лицу, смешиваясь с водой и слезами, потекла теплая, алая струйка крови. Мир поплыл, запрыгал перед глазами… --- …и его сознание, вырванное из одного отчаяния, перенеслось в другое. Сигаретный дым стелился сизой дымкой, медленно растворяясь в холодном ночном воздухе. Он сидел на краю крыши, свесив ноги в бездну, и смотрел вниз на огни города, но не видел их. Его взгляд был пустым и уставшим, будто он уже прожил не одну, а несколько жизней, и все они привели его сюда. Он был старше, в его позе читалась привычная усталость, а в уголках глаз залегли морщины, которых не было раньше. Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок вниз, следя, как тот падает, искрясь и исчезая в темноте. И тут движение на периферии зрения заставило его повернуть голову. Парень. Худой, светловолосый. Стоял на самом краю, в нескольких метрах от него. И его нога уже делала тот самый, последний шаг. Время сжалось в тугую пружину. Не было ни мысли, ни анализа, лишь чистое, животное действие, вырвавшееся из самых потаенных глубин памяти. Он резко оттолкнулся от парапета. Руки сами собой выбросились вперед с криком, который застрял где-то в горле. Пальцы впились в рукав куртки парня, сжимая ткань до хруста, с нечеловеческой силой, рожденной адреналином и знакомым до боли отчаянием. Рывок. Резкий, мощный, отчаянный. Он отшвырнул худое тело назад, на безопасный, грязный бетон крыши, а сам едва удержал равновесие, его собственное тело сильно качнулось над пропастью, сердце на мгновение ушло в пятки. Они оба рухнули на пол – один с тихим, потерянным стоном, другой с тяжелым, прерывистым дыханием, больше похожим на рыдания. И в этот миг, глядя на бледное, испуганное, залитое слезами лицо незнакомца, которого он только что вытащил с того света, его отбросило. Не в будущее, как того парня, а в его собственный ад. Ад, который он носил в себе десять лет. --- Ванна была старой, с облезлой эмалью и коричневыми подтеками ржавчины вокруг слива. Он наполнил ее до краев ледяной водой, но не чувствовал холода. Он уже почти ничего не чувствовал. В его влажной, дрожащей ладони лежала горсть разноцветных таблеток. Он набрал их из аптечки отца наугад – что-то от давления, что-то от головы, пачку старых снотворных, оставшихся еще с тех времен, когда… Он не хотел разбираться. Он просто хотел, чтобы всё это прекратилось. Прекратился постоянный пресс одиночества, прекратились насмешки в школе, которые он так тщательно скрывал за маской бравады, прекратилось это давящее, всепоглощающее чувство, что он – ошибка, ненужное никому существо, как и его мать… Мысль о ней, о том, как она напилась и шагнула с балкона их старой квартиры, заставила его содрогнуться. Он остался один. С отцом, который целыми днями, а то и неделями пропадал непойми где, возвращаясь домой пьяным и злым, обвиняя его во всех своих бедах. Никто не нуждался в нем. Никто. Он с трудом приподнялся, закинул голову и запихнул все таблетки разом в рот. Проглотил, давясь горькой пылью и оболочками, запил водой прямо из крана, которая показалась ему такой же горькой. Потом опустился обратно в ледяную воду, закрыл глаза и стал ждать. Ждать конца. Ждать, когда он наконец встретится с ней и спросит: «Зачем?» Прошло две, может быть, три минуты. Тишину нарушал лишь стук его собственного сердца в ушах, который начинал замедляться. И вдруг, из глубин подсознания, из самого что ни на есть животного начала, рванулся наружу слепой, яростный, неконтролируемый инстинкт выживания. Его глаза резко открылись, в них читался не страх, а чистая, первобытная воля к жизни, та самая, что когда-то заставляла его мать бороться, пока она не сдалась. Он выскочил из ванны, поскальзываясь на мокром, грязном полу, едва не падая, задевая локтем дверцу шкафчика с грохотом. Рука судорожно нащупала ручку унитаза. Он упал на колени, сунул два пальца глубоко в глотку, давясь и плача, и его вырвало всей этой цветной, смертоносной химией прямо в белую, потрескавшуюся фаянсовую чашу. Он сидел на коленях на холодном кафеле, обнимая холодный унитаз, весь мокрый, трясущийся, с едким вкусом желудочного сока, страха и дикой, неистовой радости оттого, что он жив. Слезы текли по лицу сами собой, смешиваясь с грязной водой. Он едва не сделал это. Едва не оборвал всё. Стал таким же, как она. И тогда, сквозь прерывистые, хриплые всхлипы, сквозь сжатое спазмом горло, из самой глубины его измученной, но все еще живой души вырвался один-единственный, горький, сиплый шепот, полный осознания всего ужаса и всего чуда произошедшего: «Ебучий пиздец». --- В то же самое мгновение, за тысячи миль от него, в душевой кабине дома в Реквиеме, Феликс, придя в себя после удара головой о стену, ощутил всю тяжесть, всю беспросветность своего нового существования. Физическую боль в виске. Тошноту от сладких духов Хэйзел, пропитавших весь дом. Давящую фальшь в голосе отца. Ледяную, режущую как стекло пустоту в груди вместо матери. Он поднял голову, глядя на запотевший, потрескавшийся потолок, на струйку крови, растекшуюся по воде у его ног, и его губы, беззвучные, дрожащие, тоже выдохнули в шелест воды и пара, в хлюпающий звук душа, смешавшийся с его рыданиями: «Ебучий пиздец». Два голоса. Два разных времени. Два острова отчаяния, разделенных океаном лет и расстояний, но связанных невидимой нитью будущей встречи. Они еще не знали, что их пути уже начали свое движение навстречу друг другу, что эта встреча перепишет всё, что боль одного станет опорой для другого, а прошлое, которое они пытались забыть, окажется ключ к их спасению. Но всё это было впереди. А пока было только два шепота в ночи, два признания миру в его несовершенстве, две клятвы выжить, данные самим себе в самые темные минуты их жизни.