анатидаефобия

Чимин уже не раз слышал, что Намджун хён бывает очень серьёзным и суровым в вопросах, которые касаются обстановки в коллективе и состоянии здоровья своих коллег. И после произошедшего обморока, отпаивания его чаем и часа сна на диване он в этом лично убедился. Этот важный разговор решили перенести на сегодняшнее утро перед началом смены, чтобы не перегружать его ещё больше и дать возможность отдохнуть. Но когда он соглашался, то ещё не знал на сколько здесь застрянет. Честно говоря, даже не засекал, сколько по времени они уже сидят в кабинете хирурга, но если это продолжится в том же духе, то либо у него завянут уши от потока информации, либо хён проделает тропинку, из-за хождения из стороны в сторону. —… И запомни, Чимин, наше здоровье — это очень важно. Что бы не происходило, ты должен сказать, если чувсвуешь себя странно или по-другому. — Я понял тебя, хён, — пристыженно отвечает ассистент, уже не в первый раз. Но, честно говоря, сказать ему больше нечего. Он и без помощи коллег знает, что совершил ошибку, не сказав никому о своём состоянии и только благодаря быстрой реакции врачей не ударился головой о пол. Прекрасно знает, что подвёл и ему это всё говорят не для того, чтобы он винил себя в этом. Они переживают и заботятся и это не привычно. Навевает давно забытое прошлое, когда можно было прийти к близким людям, сказать, что плохо и тебя обнимут, погладят по голове и вылечат от любой болезни. И вчера случилось тоже самое: его обнимали, держали и заботились. Это не могло не согревать искренней радостью. Благодарностью. —… Никто тебе здесь зла не желает, думай о нас всех, как о шестеренках, выпадает одна и перестают функционировать все. Всегда есть кто-то из нас рядом, чтобы ты мог отойти и отдохнуть, или уйти в ординаторскую и не храбриться, если чувствуешь, что ты не справляешься. Всё будет в порядке. Мы спокойны, а ты не в безсознательном состоянии — не сдержавшись подтрунивает Намджун и улыбается, наблюдая за кивающей головой на его слова. — Я думаю этого на сегодня достаточно, и очень надеюсь, что ты будешь осторожнее и более открытым в своём состоянии. Можешь приступать к работе. — Спасибо, хён, — с облегчением выдыхает Чимин и подскакивает с насиженного места, желая поскорее оказаться подальше от этого кабинета и мыслительного процесса хирурга, пока тот не вспомнил что-нибудь ещё в дополнении ко всему выше сказанному. Но он не может не признаться, что чувствует себя чуточку лучше после этого откровенного разговора с хёном и мысленно не раз уже поблагодарил за терпение, заботу и своеобразную поддержку. Его ни разу не упрекнули и злого слова не сказали, лишь объяснили реакции врачей и почему так делать не нужно. Вихрь из скачущих мыслей заполняет его голову, пока он привычно собирает по кабинетам пульверизаторы для спирта, смотрит что нужно принести из расходки, расставляет всё необходимое по кабинетам. И не важно, что сегодня он в смене только с Юнги и Намджуном. Пусть лучше будет на видном месте и уже лежит в кабинете, вдруг что. — Да ты прям летаешь сегодня. Намджун для ускорения тебя что-то подсыпал? — спрашивает Юнги, заходя следом в стационар, где младший подготавливает большую клетку для маленьких пациентов: раскладывает небольшой синий мат, поверх него мягкие одеяла и пелёнку. — Ничего он мне не подсыпал, — недовольно говорит Чимин и поворачивается к прислонившемуся к стене старшему. И тут же жалеет об этом: чуть взъерошенные волосы красиво распушились на концах, глаза прищурены и прикованы к нему, а губы поблескивают от гигиенички. Их у хёна много, ещё и с разными ароматами. — Значит это на тебя так повлияли его разговоры о важности своего здоровья? — тянет Юнги, не желая заканчивать диалог. — Я просто задумался… — О чем задумался? — О всем сказаном и о том, что не хотел бы больше причинять тебе неудобств своим бездыханным телом, — честно признается ассистент и пристыженно отводит взгляд, не желая смотреть в лицо своего хёна сейчас. Он не хочет видеть согласие с его словами. Уж точно не сегодня и не сейчас. Не готов к этому и вряд-ли когда-нибудь будет. — Шутки шутками, Чимин. Но я надеюсь, что ты так взаправду не думаешь, иначе весь двухчасовой разговор с Намджуном был на смарку, — недовольно отрезает старший и без спешки подходит к нему, присаживаясь рядом с клеткой и чужой опущенной головой. Юнги задумчиво наклоняет голову и подаётся корпусом чуть вперёд, играючи заглядывает в чужое лицо, спрятанное челкой. На лице появляется совсем лёгкая, ободряющая улыбка в которую Чимин пытается поверить, но у него не получается. Глаза наполняются непрошенной влагой, пока перед ним сидит его хён. Продолжающий поддерживать и настаивающий на диалоге. — Не знаю, хён. Я ничего уже не знаю, — честно шепчет ассистент и прикрывает глаза, не желая сталкиваться с пониманием тёмных глаз, красиво сияющих при тусклом освещении стационара. — Тогда я тебя просвящу. Скажу один раз. Честно и от чистого сердца, чтобы ты выключил незнайку и выкинул все сомнения из своей хорошенькой головушки. — без капли сомнений говорит старший и ждёт, когда младший откроет глаза и посмотрит на него. На него, а не разыгравшееся воображение, накрывшее его навязанными страхами. И Чимин впервые доверяет, открывает глаза и встречается с чужими, искренними и горящими, смотрящими с вызовом. Не для него. Для его страхов, не дающих дышать спокойно и чётко. — Ты важен и нужен, Чимин. Ты не причиняешь неудобств своим нахождением здесь и не важно в каком ты состоянии. Счастливый, грустный, уставший, заболевший это всё ты, Чимин. Такой же коллега и друг. Ты не лишний здесь, никогда не будешь. Запомни это. Вдави в свою черепную коробку эту информацию. А страхи выжги прямо сейчас, передо мной. Стационар наполняется тишиной, прерываемой лишь совсем тихим звуком, уведомляющем о том, что инфузомат включился. Лампочка слегка мигает над их головами, пока Чимин ошеломленно смотрит на старшего и не решается что-то сказать. Слова до сих пор звучат в голове, будто виниловая пластинка не желает проезжать дальше по проигрывателю, царапая иголкой одно и тоже место. Юнги осторожно стирает с чужой щеки прохладную слёзу, пока ассистент растерянно отводит взгляд, не выдерживая чужой искренности и настойчивости. Хён ободряюще улыбается ему и осторожно перехватывает чужие подрагивающие руки, легко проводит по ладоням, поднимается к запястьям, локтям и предплечьям, растирая покрывшуюся мурашками кожу. — Помни, что ты часть нашего коллектива и мы всегда готовы выслушать, поддержать и позаботиться. Мы поступаем так по отношению друг к другу и это нормально. И ты вольешься в это. Все мы боялись, приходили со своими тараканами и страхами, но мы вливались и привыкали. И тебе тоже будет нормально. Поэтому не кисни и ешь конфетку, — с этими словами Юнги легонько щёлкает младшего по носу и кладёт в карман хирургички яблочный холлз, как и обещал месяц назад. — А сейчас бери себя в руки, умывайся и топай в кабинет. У нас сейчас будет маленькая капризная леди на стрижку когтей. Чимин моргает обробатывая информацию, пока старший в последний раз касается его, взъерошивая волосы и поднимается. Он ждёт, пока ассистент подорвется следом и только тогда выходит из стационара, направляясь к ординаторской. В нём ещё теплится надежда на то, что ещё есть время успеть урвать ещё одну заслуженную порцию кофе, честным трудом и умением разговаривать. — Стрижка когтей? — спрашивает младший, хвостиком следуя за ним, не желая отходить далеко. — Я помню, ты меня учил. Можно я сам это сделаю? — Думаю, хозяйка не будет против. Она наша постояшка уже много лет. Есть высокая вероятность того, что ты самостоятельно справишься, а я побуду в сторонке и понаблюдаю, чтобы никто из вас не стрессовал, — спокойно объясняет старший, вплывая в ординаторскую. Здесь всё как всегда: стабильно. Свет на половину выключен, создавая приятный полумрак в помещении. Тихо ходят старые часы, которые Сокджин притащил с какой-то барахолки. Кипит чайник, принесенный Чонгуком из их квартиры, себе они купили новый, а этот ещё не плохо работающий отдали на нужды клиники. Жужжит холодильник, который начальник обещал не раз отремонтировать. Администратор валяется на большом мягком диване и пытается доспать, перед началом рабочего дня. — Там будет кот? — уточняет Чимин, с подступающим страхом, не желающим так просто его отпускать. — Нет, собака, — не замечая чужую смену настроения комментирует Юнги, будто говоря о погоде, пока в голове младшего уже бьётся тревога и желание сбежать куда-то и просто спрятаться. Чимин пытается дышать, пока осторожно присаживается за стол и по привычке открывает журнал, начиная записывать цифры. Это работает и успокаивает. Он это прекрасно знает. Научился справляться с этим состоянием, с помощью таких маленьких повседневных вещей, помогающих отвлечься и заглушить лишние мысли, не желающие отпускать. Они, словно липкие щупальца, утягивают в эту отвратительную пучину ненавистных чувств: заставляют дрожать, покрываться холодом и вздрагивать от шума. Он ненавидет это, но продолжает с этим жить уже много лет. И ему жаль, но сделать с этим ничего не может. Попросту не выходит. Пробовал не раз. Лишь притупить на какой-то недолгий срок, но не излечить давно затянувшуюся рану, вспыхивающую пульсирующим шрамом каждый раз при виде большой собаки. Наверно это важное для него уточнение, что собака должна быть большой. Ведь те были огромными, лающими, озверевшими. Они рычали, скалили свои зубы, клацали ими рядом с его маленькими руками, прикрывающими лицо. Оглушали на всю улицу своим лаем, пока он бежал по тихой улице и глазами искал знакомую и такую родную крышу дома. Чимин не помнит, что было потом. Была боль в коленях, когда было падение на асфальт. Он помнит, что не добежал до дома, когда спрятал в ладонях слезящиеся глаза. Пак Чимину двадцать девять лет и у него до сих пор есть панический страх перед большими собаками. — А большая? — пересиливая себя решает уточнить ассистент, наблюдая за чужим меланхоличным спокойствием и чувствует, как и сам заражается им. Привычные цифры появляются на бумаге перед ним, кисть не торопливо водит ручкой по разлинованной бумаге, пока глаза следят за линиями. Чувствует, как тело расслабляется, лёгкие наполняются кислородом, а стопы ощущаю твёрдый пол под собой. Всё будет в порядке. Он тоже будет. — Да чихуа-хуа обычная, не парься. Всё одно - карликовые проблематики, которых не следует заводить. — бубнит себе под нос терапевт, пока уже привычными движениями достаёт две упаковки. Одну с кофе, другую с какао. Ставит перед собой две кружки: свою и ассистента. И заваривает себе кофе, а младшему какао. Это работает и наконец успокаивает. Позволяет вдохнуть. — Почему так? — уточняет Чимин, любящий послушать чужие иногда резкие, но весьма правдивые суждения. — Да потому что дохуя характерные и в такой же прогрессии болезненные. То суставы, то сердце, то жкт, то аллергии... Вспоминать слова Юнги, смотря на маленькую дрожащую очаровашку нельзя, но они сами собой всплывают в голове. Маленькой леди ещё никто ничего не сделал, а она уже скалит предупреждающе зубы и готовится выбить своими маленькими лапками из его рук ногтерез. Или же его глаз. Чимин не уверен, что хотел бы это проверять. Бойкая и характерная леди, это определённо про неё. Хозяйка прижимает к себе маленькую чихуа-хуа и стойчески терпит все резкие взбрыкивания. А собака её не щадит: то откидывает голову назад, то скалит зубы, то резко дёргается всем своим тельцем, не давая подхватить лапку. Но Чимин боится только больших собак, а эту малявочку считает слишком милой с этим её, блестящим, из-за розовых страз, ошейником. Поэтому он профессионально перехватывает лапки и как можно скорее подстригает светлые ноготочки, стараясь не задеть сосуды. Собака печально поскуливает, не желая прощаться со своими длинными когтями. Пока Юнги стоит в проходе и опирается на закрытую дверь. Он, как и обещал наблюдает за ситуацией в кабинете, готовый в любой момент помочь ассистенту и женщине. — Ну, чего ты скулишь. Смотри, какой у тебя теперь маникюр красивый. — успокаивает хозяйка, пока Чимин доделывает работу. — Ты теперь маленькая леди, — воркует ассистент, поглаживая малышку по голове, пока хозяйка не отпустила. Потом такой возможности не будет. Потому что малышка скулит и готовится оттяпать ему пару пальцев. Юнги в стороне неодобрительно покачивает головой, но ни слова не говорит про чужую бесстрашность и глупость. Желание остаться без пальцев говорит о том, что разговор с Намджуном, как плавно втекал в одно ухо, так и плавно вытекал из другого. Ну ничего, у их глав.врача много времени на двухчасовые разговоры с новичками. Хозяйка счастливо улыбается, тихонько благодарит и идёт оплачивать услугу, Юнги следует за ней, пока Чимин наводит порядок в терапии. Он довольный собой протирает все поверхности спиртом и одноразовым бумажным полотенцем, выходит попрощаться с женщиной и малышкой, которая рычит и сидит у двери, желая поскорее выйти. Чимин улыбается с этой маленькой драмы квин и заходит в ординаторскую. С гордым видом он плавно вплывает в просторное помещение. Заявляет Намджуну и, уже заваривающему очередную порцию кофе, а младшему какао, Юнги: — Хён, я подстриг когти чихуйне. Юнги плескает кипятком мимо стакана и оставляет чайник к чёртовой матери, сразу поворачиваясь к младшему, вдохновленно стоящему рядом с дверью. И он честно даже не знает ему сейчас ругаться или смеяться, за такие каверканья. Намджун выбирает второе, и давится своим дневным кофе, пока администратор стоит в дверях сзади и таращится на них. — Кому? — Джун ошарашенно смотрит, то на Юнги, пока тот пожимает плечами, то с любопытством на младшего, надувшего свои пухлые губы и прищурившего смешно глаза. — Ну, ты же мне сам говорил, что карликовые собаки болезненные. Поэтому я дал новое название чихуа-хуа. Чихуйня или чихуяхуя, как удобнее, — обращаясь к Юнги отвечает ассистент и хмурит брови, пока до старших доходит информация. Юнги честно не знает, что хочет больше пофольчик в венку или придушить ассистента за тупые шутки с утра пораньше. Видимо вредно ему много общаться с Тэхёном и Сокджином, те определённо что-то бесполезное вливают в его уши, а он и рад. Намджун откашливается и начинает смеяться с чужой железобетонной логики. И ведь крыть это нечем. — Я даже ни один коготок ей не поранил, все сосуды целы, хоть эта крошечка с совсем маленькими коготками прыткая и без боя не сдастся, — гордо вещает Чимин, присаживаясь за стол, где его уже ждут недописанные журналы, на которые он старается сейчас не смотреть. Вдруг сами собой заполнятся или вообще исчезнут. — Сейчас другая крошечка останется без своего какао, если не свинтит с удобного стула, — методично напоминает Юнги, возвращаясь к своей важной работе: приготовлению напитков для них двоих. — Какая тебе разница где сидеть? — Поверь мне, когда ты будешь в моем почтенном возрасте, то разница будет ощущаться и спиной, и жопой. Когда один стул неудобный, а второй, как поднятие в небеса, — с умным видом заявляет старший, пока младший без особого энтузиазма пересаживается на другой стул, и разницу не особо чувствует. — Хён, тебе всего-то тридцать два, — напоминает Чимин, принимая из чужих рук свою кружку с горячим напитком, наполняющую сладким ароматом ординаторскую. — Мне уже тридцать два и я посмотрю потом на тебя и буду смеяться с твоих кряхтений. — Если ты до них доживешь, дедуля. — Сейчас договоришься, мелочь. Намджун не сдержанно смеётся с их перебранки и решает промолчать про свой возраст. Их послушаешь, так сразу начнёшь себя считать древней реликвией или последним динозавром. Поэтому он тактично молчит и смиряется со странными электрическими вибрациями в атмосфере этих двоих. Любовь штука сложная и не понятная. Но Джун уверен, что скоро до них это дойдёт и ему придётся быть поддержкой на этом сложном пути для Юнги, ведь друг ему припомнит про своеобразную поддержку и помощь во время их с Сокджином попыток отношений. *** На самом деле Чимин искренне полюбил эту работу и людей, окружающих его в этом месте. Они со своими приколами и не угасающими драмами в личной жизни. Вот недавно Тэхён и Чонгук поссорились и не разговаривали несколько дней даже на работе, и всё из-за того, что не смогли выбрать, что будут готовить. Поссорились, заказали доставку и разошлись по разным углам в квартире, а потом лопатили мозги своей домашней драмой всем на работе, пока Намджуну не надоели их пререкания и он не почесал им мозги трехчасовым разговором. Чимин не уточнял, но периодически слышал умные слова от старшего, которые красиво сплетались со словом «любовь, семья и пара». А есть просто смешные странности и без них это место наверно тоже не могло бы существовать так, как существует сейчас. Именно эти колупания в мелких поручениях и сближают. Насколько бы отвратительными они иногда не были. Он уже даже начинал привыкать. Это определённо прогресс. — Хён, вот здесь иголка торчит, не уколись, — предупредил Чимин, зоркими глазами успевая смотреть не только в свою весьма не лицеприятную кучку из шприцов, иголок и чего-то очень похожего на залежавшиеся кровавые ошметки. У их начальника своеобразные методы бороться со своей тревогой с поводом и без. Сегодня, например, он влетел в ординаторскую и запряг ассистента тем, что нужно перебрать все ведерки для использованной расходки, рассортировать по отдельным пакетам шприцы, иголки и ошметки, а затем помыть. И всё бы ничего, но кабинетов много, в каждом стоит по три таких ведёрка и они уже давно не выносились. А ещё он как бы один и второго ассистента искать только планируют, да и вряд-ли он появится в ближайшее время. Но, конечно же, кто его будет спрашивать. Внезапный порыв в генеральной уборке объясняется тем, что скоро должна нагрянуть какая-то проверка. В глазах глав.врача явно читалось: «вот им больше нехуй делать». Но Чимин просто старался об этом не думать и был благодарен, что когда все конфеты были съедены, чай с сахаром допит, сигарета в компании Намджуна выкурена, а начальник наконец-то уехал на другой филлиал, что врачи предложили ему свою помощь, чтобы поскорее с этим всем закончить. — Ебучая вонючая марганцовка, будь она не ладна. Какой идиот додумался залить ею шприцы и иглы, — ругнулся старший в очередной раз откидывая со своей кучки фиолетовую слизь, которая мешала пальцам работать и заставляла скользить по поверхности иголок и шприцов. Довольно опасное занятие. — Аккуратнее, хён. Не хотелось бы, чтобы ты укололся, — предупредил Чимин, наблюдая за чужими резковатыми движениями. Пока сам возился с такой же омерзительно выглядящей и не менее ужасно пахнущей кучей отходов, которые до его прихода никогда не убирались. — Вот узнаю, кто это был такой умный и заставлю драить не только клинику зубной щёткой, но и эти ведерки, — с садистской улыбочкой прокомментировал старший, отделяя иголки от шприцов и сразу закидывая в нужные пакеты. — Фу, тут чьи-то внутренности похоже остались. — Не показывай мне эту дрянь, иначе я буду блевать и целиться в тебя. — Вроде работаешь с внутренним миром пациентов, как в терапии, так и в хирургии. А как на эти же внутренности посмотреть сейчас, так сразу отворачиваешься, — ерепенится Чимин, продолжая выковыривать иголки и закидывать их в специальный пакет, пока на фоне совсем тихо работает дорама. Они её недавно начали смотреть, чисто по приколу, в перерывах от работы. Сегодня им не так повезло и нужно совмещать приятное с полезным, а ещё потом нужно будет протереть экран влажной салфеткой, потому что марганцовка и какие-то органы успели побывать на нём. — Одно дело видеть перед собой внутренний мир живого зверька и совсем другое колупаться в почерневшем, слипшемся и провонявшем месиве, — напоминает старший, поглядывая за чужой кучкой и придвигает небольшую часть из неё ближе к себе, решая помочь. Иначе они тут до вечера такими темпами проторчат. — Ты отвратительный и странный. — напоминает Чимин, прищуриваясь, пока пытается отломать иголку от шприца. — О, милый, поверь. Я и не на такое способен. — усмехается Юнги и младший поворачивается к нему, наконец расправившись с маленьким шприцом и микро-иголкой. Чимин видит блеск в чужих глазах. И это уже не первый раз, когда он ловит этот взгляд, задерживающийся чуть дольше положенного на нём. Изучающий и обжигающий. О, да он определённо знаком с таким взглядом. Не раз видел его на себе и своих губах в ночных клубах. Но одно дело ловить заинтересованные взгляды в свете разноцветных прожекторов, пока рядом есть лишь мрак и красиво скользящие по людям яркие красочные блики. И совсем другое сидеть перед кучей отходов, умазюканных в них же по самые локти, периодически возвращать внимание к экрану и наблюдать за происходящей там резней, и лишь иногда в очередной раз жаловаться на мерзко мигающую лампочку. Это другое, но тоже весьма опьяняющее. Ему интересно и он не может себя остановить, когда с губ слетает совсем тихий вопрос: — А на что же ты ещё способен? — Зависит от того, что тебе нравится, — с ухмылкой заявляет Юнги, отставляя в сторону опустевшее яркое ведёрко. Очередная кучка закончилась, но он не спешит брать себе новую. — Мои хирургические пальцы знают много способов, как заставить человека кричать и скулить от удовольствия, способного вознести на небеса с помощью моих пальцев внутри или же снаружи. Тут уж как больше понравится — шепчет старший, придвигаясь чуть ближе. Он знает, что его слышат. Вслушиваются в хрипловатый голос, делящийся сейчас такими откровенностями. Чимин давится воздухом и ошалело смотрит перед собой. Щеки горят, пока он представляет себя распластанного на мятых простынях, цепляющегося за них руками, сжимающего пальцы в кулаки. Пока над ним возвышается старший и размеренными движениями оглаживает его внутри, с профессиональной точностью находящий нужное место и давящий на него как можно чаще. Свободная рука не спеша проводит пальцами по чернилам татуировок. Изучает. Заставляет кожу покрываться мурашками... Как же ему нравится этот обжигающий взгляд. Знающий. Заглядывающий в самые откровенные фантазии. Юнги, будто читает его мысли прямо сейчас. Он прекрасно знает, что там происходит, ведь в его голове сейчас тоже самое. Чимин в долгу не остаётся. Осторожно отодвигает от себя уже своё опустевшее ведёрко, пока ненужные ошметки летят в пакет для мусора. Он поворачивается к старшему и видит этот вызов. Не стесняясь его принимает и прочищает горло, пока на губах остаётся обманчиво нежная улыбка, которую сопровождает совсем лёгкий блеск его островатых клыков. — О, дорогой, — с той же интонацией произносит младший, придвигаясь немного ближе. Ощущая, как старший прищуривает глаза, следя за ним с не меньшим интересом. Завораженно наблюдает. Изучает. Прощупывает границы. — Я бы с удовольствием после произошедшего отдался тебе, а затем дал бы в два раза больше. Я знаешь ли не брезгливый и умею работать языком как снаружи, так и внутри, — будто рассказывая о погоде шепчет младший, наблюдая за всполохами огня в чужом взгляде. И Юнги ему верит, наблюдая за неспешно высунувшимся языком, который осторожно прошёлся по пухлым губам. Очаровательно. Это то, что ему нужно, чтобы фантазия окончательно улетела на всё те же смятые простыни. Там всё так же лежит Чимин, мускулы которого напрягаются от происходящих нагрузок, пока он придерживает чужие бедра и игриво скользит по ним пальцами. А старший над ним тяжело дышит. Задыхается и барахтается, не зная, за что хочет схватиться: за руки, придерживающие его, за спинку кровати или за копну волос, шевелящуюся вслед бесстыдным движениям рта младшего, согревающегося внутри него и доводящего до неописуемого блаженства... — Бесстыжий, — глаза горят, пока со рта срывается совсем тихое слово. — Весь в тебя, хён... — Вы оба такие отвратительные. Мы с Чонгуком о таком говорили только после третьего свидания, — прерывает их громкий возглас, а затем и обвинительная тирада. Их пузырь, созданный один на двоих, мгновенно лопается. Вся атмосфера резко улетучивается, когда пронзительно-обвинительный возглас от Тэхёна, наконец доходит до них. Приходит осознание, что они всё ещё на работе: с отвратительно влажным столом, из-за ошметков, марганцовки, шприцов и иголок; с раздражающе мигающей лампочкой над головой, которую уже давно обещают поменять; с работающей дорамой на фоне и стоящими в дверях, с уже пустыми ведёрками из под отходов, Тэхёном и Чонгуком. — У вас есть чему поучиться, — с умным видом кивает сам себе младший и задумчиво смотрит, на мельтешащую голову своего парня, который не замечает этого и отчитывает раскрасневшихся врача и ассистента за бесстыдство и горизонтальный флирт на рабочем месте. Может быть, Тэхён думает, что они стыдятся того, что их услышали. Но каждый из них думает о своём. Юнги всё ещё мыслями на той кровати и сжимает своими бёдрами голову младшего, доводящего его до дурмана. А покрасневший и растерявшийся Чимин летает в облаках от осознания, что эта игра была разделена на двоих. Она была взаимная. Вау. Его давно так прямолинейно не кадрили. Но в этом определённо что-то есть.