Запредельная синхронизация

Он проснулся от того, что сквозь веки бил слишком яркий свет. Брюс Уэйн привык просыпаться в почти абсолютной темноте своей спальни в особняке Уэйнов, где даже утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы. Здесь же было ослепительно светло. И… шумно. Не тихий гул далекого от города Крэйна, а навязчивый, мелодичный гул, который, казалось, исходил отовсюду сразу. Он попытался сесть и почувствовал, как матрас под ним мягко подался. Слишком мягко. Слишком… не его. Брюс открыл глаза и замер. Стены были не темно-серыми, а выкрашены в теплый, мягкий кремовый цвет. На тумбочке вместо лаконичных часов и книги Ницше стояла кричаще яркая лампа в виде ракеты и фотография в простой деревянной рамке. На фото улыбались Джонатан и Марта Кент, обнимая своего усатого сына. Сына. Брюс медленно поднял руку перед лицом. Это была не его рука. Ладонь шире, пальцы длиннее, кисть больше и… сильнее. Он сжал кулак, и даже это простое движение отозвалось в мышцах предплечья непривычной, колоссальной силой. Он почувствовал, как поет каждая клетка этого тела, наполненная солнечной энергией, которую он мог только ощущать как нечто внешнее, чуждое. Он чувствовал сквозь стены вибрацию лифта, доносившийся с улицы разговор двух голубей на крыше соседнего дома, биение сердца старушки этажом ниже. «Кларк», — пронеслось в голове холодной, отточенной сталью мысль. В тот же момент его собственный телефон, лежавший на тумбочке (телефон Кларка Кента, черт возьми), завибрировал. На экране горело имя: «Лоис Лейн». Паника, холодная и стремительная, как всегда, когда дело касалось потери контроля, схватила его за горло. Он не мог ответить. Он не мог говорить ее голосом. Он потянулся к очкам, лежавшим рядом с лампой. Надел их. Мир тут же погрузился в приемлемую, размытую дымку. Маскировка. Гениальная в своей простоте. Дверь в спальню с скрипнула открылась. На пороге стоял он сам. Вид собственного тела, ведомого кем-то другим, был одним из самых жутких зрелищ, которые Брюсу когда-либо доводилось видеть. Его собственная осанка, обычно идеально прямая, даже в расслабленном состоянии, была сейчас неестественно сутулой. Его собственные пронзительно-голубые глаза смотрели растерянно и широко распахнуто, а на лице застыла гримаса легкой паники, которая на его, Брюсовом, лице выглядела абсолютно неправдоподобно. — Брюс? — произнес его собственный голос, и это звучало так странно — слышать в нем дрожь и неуверенность. — Это… это ты? — Похоже на то, — ответил Брюс голосом Кларка. Он говорил тише и ниже, чем это обычно делал настоящий Кент. — Я предполагаю, вчерашний артефакт в лаборатории Лекса не просто испускал странное излучение. — Он сработал как какая-то аномалия, — «Брюс» прошелся по комнате нервными, резкими шагами, которые настоящий Уэйн никогда бы не позволил себе на людях. — Я проснулся и почувствовал… слабость. И темноту. Так темно, Брюс. Я никогда… я не чувствовал себя таким уязвимым. В его голосе звучала неподдельная боль. Брюс смотрел на себя со стороны и видел в этих глазах не свою холодную расчетливость, а открытую, почти детскую уязвимость Кларка. Это было больно видеть. И… завораживающе. — Уязвимость управляема, — автоматически сказал Брюс, переходя в режим решения проблемы. — Нам нужно найти этот артефакт и понять, как обратить эффект вспять. А пока мы должны поддерживать видимость нормальности. — Нормальности? — «Брюс» горько усмехнулся. — Как мне быть тобой? Я не умею… быть таким». Он махнул рукой в направлении всего тела. — А я не умею быть тобой, — парировал Брюс. — Ты слишком… искренний. И громкий. — Я не громкий! — Твое сердцебиение сейчас заглушает сигналы всех спутников в радиусе пятидесяти миль, Кент. Для меня это — громко. Кларк (в теле Брюса) замер и прислушался. Его глаза (глаза Брюса) округлились от изумления. —Ты… ты все это слышишь? Всегда? —Всегда, — тихо подтвердил Брюс. — Это невыносимо. Как ты с этим справляешься? Вопрос повис в воздухе. Они смотрели друг на друга — каждый в оболочке другого, каждый запертый в самом точном и самом жестоком зеркале. Следующие несколько дней стали для них адом и откровением одновременно. Брюс, пытаясь изображать Кларка Кента в «Дейли Планет», чуть не провалил свое же интервью с хедлайнером светской хроники, потому что вместо того, чтобы записывать милые глупости, он проанализировал бизнес-схемы интервьюируемый и чуть не вывел его на чистую воду. Лоис смотрела на него с подозрением, а Перри Уайт хвалил за «неожиданную жесткость в подаче». Кларк же в теле Брюса на совете директоров «Wayne Enterprises» сидел, сжавшись в комок, и пытался сделать свое знаменитое «лицо Брюса Уэйна» — томную, слегка надменную улыбку, — но получался жалующийся щенок. Он чуть не пролил на Альфреду старинное виско сорокалетней выдержки, потому что не рассчитал силу своего нового, человеческого тела. Вечером второго дня они столкнулись в Бэтпещере. Кларк сидел на краю медицинского стола, сгорбившись, смотря на свои — Брюсовы — дрожащие руки. — Я не понимаю, как ты живешь в этом теле каждый день, — прошептал он. — Оно такое… хрупкое. Все болит. Все устает. Брюс, стоя рядом в теле Кларка, чувствовал каждую ноющую мышцу в теле друга. Он видел тень усталости на своем собственном лице. —А я не понимаю, как ты живешь с этим… шумом в голове, — ответил Брюс. — Это сводит с ума. Мир кричит на тебя каждую секунду. Они замолчали. Тишина в пещере была оглушающей. И в этой тишине что-то надломилось. — Я слышу его, — вдруг тихо сказал Брюс голосом Кларка. — Твое сердце. Оно бьется так же, как мое. Раньше. Сейчас оно… другое. Напряженное. Испуганное. Кларк поднял на него глаза. —А я вижу тебя, — сказал он. — По-настоящему. Не маску Бэтмена, не маску плейбоя. Я вижу, как ты напрягаешь бровь, когда концентрируешься. Как твои глаза сужаются, когда ты что-то вычисляешь. Я вижу… тебя. И это красиво. Брюс замер. Никто и никогда не говорил ему такого. Никто не осмеливался. Красивым был Брюс Уэйн, миллиардер. Бэтмен был пугающим. А он сам… он сам был ничем, просто силой воли, которая всех их связывала. Он сделал шаг вперед. Тело Кларка двигалось с непривычной грацией и силой. Он оказался прямо перед Кларком, который сидел, запрокинув голову, чтобы посмотреть на него. — Это не я, — прошептал Брюс. —Это твоя сущность, — возразил Кларк. — Я ношу ее сейчас. И она тяжелая. И одинокая. Боже, Брюс, ты так одинок. И тогда Брюс потерял контроль. Он протянул руку — большую, сильную руку Кларка — и коснулся щеки своего собственного лица. Кожа под пальцами была знакомой и чужой одновременно. Он чувствовал легкую щетину, напряжение челюсти… и невероятную теплоту. Кларк замер, его глаза (глаза Брюса) закрылись. Он повернул голову, и его губы едва коснулись внутренней стороны запястья Брюса. —Я всегда хотел это сделать, — признался он, и голос его сорвался. — Всегда хотел прикоснуться и не бояться сломать. Брюс наклонился. Миры суперсил и человеческих ограничений, тьмы и света, сошлись в этом одном пункте. Их губы встретились. Это был самый странный поцелуй в истории мироздания. Брюс целовал свои собственные губы, но чувствовал в них жар и неумелую, искреннюю нежность Кларка. Кларк целовал губы, которые тысячу раз видел улыбающимися на обложках журналов, но теперь они были тверды и правдивы в своем желании. Они потеряли баланс и рухнули на холодный каменный пол пещеры, но Брюс (в теле Кларка) успел мягко поймать их обоих, не дав Кларку (в теле Брюса) даже малейшего ушиба. Они лежали, сплетясь в немыслимом объятии, два тела, которые не были их собственными, но которые вдруг стали единственным местом, где они были по-настоящему собой. — Я тебя чувствую, — выдохнул Кларк, запуская пальцы (пальцы Брюса) в темные волосы над собой. — Везде. Твое сердцебиение. Твое дыхание. Это как… синхронизация. — Я тебя вижу, — ответил Брюс, глядя в свои собственные, но наполненные совершенно иным светом глаза. — И я не хочу это терять. И в тот самый миг, когда их сердца забились в унисон, по пещере пронесся странный вибрирующий гул. Мир поплыл перед глазами, свет померк, а потом снова вспыхнул. Очнулись они от резкой боли во всем теле — каждый в своем. Брюс снова чувствовал знакомую боль в ребрах и скудный свет, пробивающийся сквозь маску. Кларк снова чувствовал солнце под кожей и оглушительный хор планеты. Они лежали на полу Бэтпещеры, уже в своих телах, но все еще сплетенные в объятиях. Кларк медленно поднял руку — свою руку, большую и сильную — и коснулся лица Брюса. Настоящего лица. Без масок. —Брюс? — тихо спросил он. Брюс не отстранился. Он лишь прикрыл глаза, позволяя пальцам Кларка исследовать линию его скулы, изгиб брови. —Я здесь, — хрипло сказал он. Они снова поцеловались. Уже не как двойники в чужих оболочках, а как двое мужчин, наконец-то нашедших общий язык за гранью слов и тел. Это был поцелуй, в котором тьма нашла свой свет, а свет обрел свою твердь. И когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Кларк улыбнулся той самой улыбкой, которая могла осветить всю пещеру. —Знаешь, — сказал он. — Твое сердцебиение теперь будет для меня самым громким и самым важным звуком на свете. А Брюс Уэйн, Человек-летучая мышь, который никогда не улыбался просто так, позволил уголкам своих губ дрогнуть. —Придется смириться, — пробормотал он, притягивая Кларка обратно к себе.