Непослушный учёный

Вечер пятницы впился в город мокрым, холодным туманом, который Лололошка  принес с собой на плечах своей кожаной куртки. Дверь закрылась с тихим щелчком, отгораживая его от мира преступлений и улик, но погружая в другой, не менее интенсивный мир. Воздух в прихожей пахнет кофе, озоном от какой-то очередной работы Джона и сладковатым ароматом дорогого вина. Его встречает сам виновник этого спокойствия. Джон Дейви ,Харрис, облокотившись на косяк в коридоре, томно потягивает из бокала рубиновую жидкость. Его карие глаза блестят азартом, а на губах играет знакомая Лололошке дерзкая ухмылка. — Лололошка~ — его голос сладок, как патока. — У меня есть отличное предложение, чем мы можем заняться этой ночью. Названый молча снимает куртку, вешает на крючок. Его движения точные, выверенные, даже дома он не может до конца избавиться от следовательской привычки к порядку. Он чувствует на себе пристальный взгляд. — Ну и чем же? — его голос низкий, немного уставший, но в нем проскальзывает живой интерес. Он знает, что предложения Джона никогда не бывают скучными. Отталкивается от стены и, изящно избегая, подходит вплотную. Тепло его тела ощущается даже на расстоянии дюйма. Он встаёт на цыпочки, и его шепот обжигающе горячим вихрем касается уха Лололошки: — Как насчёт ролевой игры?~ Ло не отступает. Напротив, его рука молниеносно обвивается вокруг талии Джона, прижимая того к себе. Ладонь чувствует податливую гибкость тела под тонкой тканью лабораторного халата. — У тебя уже есть идеи, — это не вопрос, а констатация факта. Его темно-синие глаза затягивают, как омут. — Говори. Джон хихикает, его дыхание сбивается от внезапной близости. —Начнём с ролей? Как насчёт учитель и его непослушный ученик?~ — Банально, — парирует Лололошка, но его пальцы легонько впиваются в бок Джона, заставляя того вздрогнуть. — Может, строгий начальник и его неуклюжий секретарь? — не сдается Джон, игриво проводя пальцем по пряжке ремня Лололошки. — Скучно. — Тогда… — Джон замирает, и в его глазах вспыхивает настоящий огонь. — Полицейский и преступник? Что скажешь насчёт допроса с пристрастием?~ Уголки губ Лололошки поползли вверх, складываясь в редкую, но ослепительную улыбку. Он наклоняется и отвечает на предложение долгим, властным поцелуем, в котором чувствуется вся накопившаяся за неделю напряженность и обещание скорой разрядки. — Идеально, — он произносит, едва оторвавшись от его губ. Джон слегка запыхался, его щеки порозовели. —Ну… — он проводит пальцем по груди Лололошки, чувствуя под тонкой тканью рубашки жесткие шрамы. — ..и в чём же я обвиняюсь, офицер?~ — В нарушении общественного порядка, — голос Лололошки стал глубже, официальнее, полностью вживаясь в роль. Его пальцы разжали захват на талии Джона, но лишь для того, чтобы схватить его за запястье и провернуть спиной к себе. — И в соблазнение представителя закона. Это серьёзное преступление. Он ловко сдёрнул с шеи свой клетчатый шарф и одним плавным, отработанным движением обмотал им запястья Джона, затянув плотный, но не причиняющий боли узел. Джон ахнул от неожиданности, но в его глазах читался восторг. — Эй, это же не по правилам! Где мой телефон для звонка адвокату? — попытался он шутить, но голос дрогнул, когда Лололошка сильным, но не грубым толчком направил его в гостиную. — Отказ от права сохранять молчания, — отчеканил Лололошка, его дыхание стало горячим у самого уха Джона. — Все ваши слова будут использованы против вас. Он усадил Джона на жесткий стул с высокой спинкой возле книжного стеллажа. Привязал его кисти, обмотанные шарфом, к верхней перекладине спинки. Поза была не самой удобной, заставляя Джона слегка выгибаться, подставляя грудь. Лололошка отошёл на шаг, изучающе оглядывая «задержанного» холодным, профессиональным взглядом. Его собственные шрамы, проступающие сквозь расстегнутый ворот рубашки, казались в этот момент не отметинами боли, а знаками отличия, атрибутами власти. — Так-так-так, — он медленно прошелся перед Джоном, снимая с пряжки ремень. Тяжелая кожаная полоса со свистом разрезала воздух, заставляя Джона инстинктивно вздрогнуть. — Что же нам с вами делать, мистер Харрис? — Может, договоримся полюбовно? — Джон попытался сохранить маску бравады, но заигрывающая нотка в голосе выдавала его волнение. — Сомневаюсь, — Лололошка остановился позади него. Он не касался Джона, лишь наклонился так близко, что его губы почти коснулись раковины уха, а грудь — спины. Парень замер ожидая. — Словам таким, как вы, верить нельзя. Только действиям. Его свободная рука скользнула под белый халат, под тонкую ткань рубашки, ладонью ощущая учащенное сердцебиение Джона, бившееся, как птица в клетке. Кожа под перчаткой была горячей. — Только… правде тела, — прошептал он, и в его голосе впервые за вечер прорвалась та самая, едва сдерживаемая страсть, что всегда клокотала под слоем ледяного спокойствия. Он выпрямился, и плоская сторона ремня легким, но звучным шлепком коснулась бедра Джона сквозь ткань брюк. Тот вскрикнул — не от боли, а от неожиданности и вспыхнувшего унижения. — Вот видите, — голос Лололошки вновь стал металлическим и бесстрастным. — Тело уже начинает давать показания. А мы только начали. Джон глубже вжался в стул, сжимая связанные запястья. Его алая щека прижалась к прохладному дереву спинки. Игра только начиналась, и он уже полностью был в её власти. Во власти своего следователя. Лёгкое жжение на коже бедра растеклось тёплой волной, смешиваясь с острым чувством стыда и пьянящим возбуждением. Джон сглотнул, пытаясь отдышаться. Его привычная клоунская маска треснула, обнажая ту самую уязвимость, которую он показывал лишь Лололошке. — Тело даёт показания, а рот всё ещё молчит, — констатировал Лололошка, снова обходя стул и останавливаясь перед ним. Он снял перчатку, и его оголённые пальцы, покрытые шероховатыми шрамами и мозолями, грубо, но без жестокости взяли Джона за подбородок, заставляя того поднять взгляд. — Глаза выдают тебя, преступник. В них я читаю вину. Полнейшую и безоговорочную. Его большой палец провёл по влажной нижней губе Джона, заставив того снова сглотнуть. — В чём я виновен? — выдохнул, уже почти не играя. Его голос был сиплым и искренним. — В том, что украл мой покой. В том, что всё время крутишься у меня в голове, как назойливая мушка, которую никак не прихлопнуть. В том, что заставил меня… чувствовать. Это самое тяжкое преступление. Он отпустил его подбородок, и его рука опустилась на затяжку его же собственного шарфа на запястьях Джона, слегка дёрнув за него, чтобы проверить прочность узла и ещё раз напомнить о лишении свободы. — И каково наказание? — прошептал Харрис, уже полностью отдавшись течению игры. — Наказание будет… соответственным, — тень улыбки тронула строгие губы Лололошки. Он отошёл к старому дубовому комоду, который стоял тут же, в гостиной, и открыл верхний ящик. Оттуда он извлёк несколько предметов, которые Джон узнал мгновенно: прочные нейлоновые стяжки для дополнительной фиксации, чёрную повязку на глаза и длинный, гибкий, отполированный до глянцевого блеска кожаный хлыст. Вид хлыста заставил сердце Джона забиться чаще. Это была не игрушка, а серьёзный инструмент, и они оба знали ему цену. Лололошка медленно приблизился. Сначала он затянул стяжки вокруг лодыжек Джона, приковав их к ножкам стула. Любая возможность пошевелиться была теперь окончательно украдена. Затем его пальцы коснулись висков Джона. — Последний шанс сознаться, — его голос был низким и бархатным, прямо в ухо. — Некуда уже сознаваться, офицер, — сдался Джон, и в его капитуляции была своя сладость. — Я уже полностью в вашей власти. Повязка плотно легла на глаза, погрузив мир Джона во мглу. Обострились все другие чувства. Он услышал, как скрипит пол под тяжёлыми ботинками Лололошки, как зашуршит его одежда. Он почувствовал лёгкое движение воздуха от его приближения. И затем — услышал сдержанный свист кожи, рассекающей воздух. Шлёпк! Удар хлыста пришелся чуть ниже предыдущего шлепка ремнём, по задней поверхности бедра. Острый, жгучий, огненный. Джон вскрикнул, и его тело дёрнулось в попытке увернуться, но стяжки удержали его на месте. — Молчи и терпи, — прозвучал безжалостный, командирский голос. — Это лишь начало твоего искупления. Шлёпк! — удар пришёлся симметрично, на другое бедро. По коже поползло жгучее тепло. Джон сжал зубы, издав сдавленный стон. Унижение от беспомощности, боль и дикое, животное возбуждение смешались в один клубок. Лололошка действовал с методичностью следователя. Он не спешил, выдерживая паузы, позволяя Джону полностью прочувствовать каждый удар, осознать каждый след, оставляемый на его коже под тонкой тканью брюк. Он бил несильно, рассчитывая силу, чтобы было больно, но не травматично. Чтобы было унизительно, но не жестоко. Он читал тело учёного, как открытую книгу, по напряжению мышц, по срывающимся стонам, по учащённому дыханию. — Ты… ты всегда так допрашиваешь подозреваемых? — выдохнул Джон, пытаясь шутить сквозь стиснутые зубы. Шлёпк! — удар пришёлся выше, по самой чувствительной области ягодиц. — Только самых строптивых, — последовал спокойный ответ. — И только самых красивых. Его голос прозвучал так близко, что Харрис снова вздрогнул. Пальцы Следователя потянули за пряжку его брюк, расстегнули её. Змейка молнии поползла вниз с тихим шелестом, обнажая горячую кожу, уже отмеченную алыми полосами. Повисла тишина, напряжённая, густая. Джон замер, ожидая продолжения, его всё тело трепетало от предвкушения. Он чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Затем на оголённую кожу легло шершавое, тёплое прикосновение — ладонь Ло. Он медленно провёл ей по вспухшим полосам, и это прикосновение было одновременно болезненным и невероятно нежным, заставляя Джона выдохнуть сдавленный стон. — Вот она, — прошептал Лололошка, и его голос наконец-то потерял официальный холод, в нём зазвучали тёплые, тёмные нотки собственничества. — Правда. Выступающая на коже. Гораздо красноречивее любых слов. Он наклонился, и его губы обожгли одну из алых полос влажным, горячим поцелуем. Парень вздрогнул всем телом, его пальцы судорожно сжали перекладину стула. Игра изменила свой оттенок. Грань между допросом и иным, более древним ритуалом, начала стираться. Лололошка выпрямился, и его пальцы вновь легли на затянутые шарфом запястья Джона. Он развязал узел, и убрал нейлоновые стяжки с тихим щелчком. Кровь хлынула обратно в онемевшие конечности, вызывая мурашки и покалывание. — Встань, — его голос прозвучал приказом, но в нём уже не было прежней ледяной сухости. Он был низким, густым, как смола. Учёный, всё ещё ослеплённый повязкой, пошатнулся, пытаясь подняться на дрожащих ногах. Следователь не стал ему помогать, лишь наблюдал, как тот, спотыкаясь о спущенные брюки, нащупывает опору. Это было частью игры — оставить его в уязвимости, лишить последних остатков контроля. — Руки за спину, — прозвучала команда. Джон послушно сложил запястья за спиной. Тот же шарф, ещё хранящий тепло их обоих, плотно обхватил его кисти, лишая последней возможности что-либо чувствовать, кроме прикосновений Ло. Сильная рука обвила его за талию, прижав спину к груди. Джон почувствовал под тонкой тканью рубашки жёсткие шрамы и мощный, ровный стук сердца. Его повели вперёд неуверенными шагами. Он не знал, куда, и это неизвестность заставляла сердце биться в бешеном ритме. Они остановились. Лололошка развернул его и мягко, но неумолимо наклонил вперёд. Прохладная, полированная поверхность массивного письменного стола упруго легла под его живот. Джон ахнул от неожиданности. Его лицо уткнулось в разбросанные чертежи, пахнущие озоном и металлом. Ло прижал его ладонью к столу, надавливая между лопаток, не давая подняться. Его дыхание стало горячим у самого уха. — Приговор приведён в исполнение, — прошептал он, и его свободная рука скользнула вниз, вдоль позвоночника, к пояснице, к уже воспалённой, пылающей коже. — Но наказание ещё не окончено. Его пальцы вошли в Харриса, грубо и властно, заставляя того закричать — не от боли, а от нахлынувшей, сметающей все барьеры волны желания. Повязка на глазах промокла от слёз, которых тот даже не ощущал. — Ло…ло… — его голос сорвался в сдавленный стон, когда движение повторилось, уже находя свой ритм. — Молчи, — приказал Лололошка, но его собственный голос срывался, теряя всю свою выверенную сдержанность. В нём слышалась та же животная страсть, то же напряжение, что разрывало изнутри Джона. — Ты лишён права на голос. Его движения становились всё более резкими, властными, не оставляющими места ничему, кроме ощущения себя, своего тела и тела другого. Стол под ними скрипел, бумаги шелестели, сметаемые на пол. Каждое касание, каждый жёсткий захват, каждый сдавленный стон были и наказанием, и абсолютным искуплением. Внезапно Уильям выпрямился, резко вытащив из него пальцы. Джон издал жалобный, протестующий звук, его тело изогнулось в немом вопросе. Повязку с глаз сорвали. Свет люстры ударил в зрачки, заставляя зажмуриться. Когда мир перестал плыть, Джон увидел лицо Лололошки, склонившееся над ним. Его тёмно-синие глаза пылали, в них не осталось и следа от следователя — только чистая, необузданная одержимость. Его каштановые волосы выбились из хвоста и падали на лицо, слипшись от пота. — Смотри, — хрипло просипел он, силой разворачивая голову учёного к большому зеркалу в золочёной раме, висевшему напротив. — Смотри, кто ты сейчас. Джон увидел своё отражение: запрокинутое лицо, припухлые от поцелуев губы, глаза, мокрые и полные абсолютной покорности. Свою спину, покрытую алыми полосами. И его — Лололошки — фигуру за своей спиной, его огромную руку, снова лежащую на своей пояснице, пригибая его ещё ниже. — Я… твой, — выдохнул Дейви, и это была не игра, а единственная правда, доступная ему в эту секунду. Это признание, казалось, сломало последние преграды. Лололошка с рыком, в котором смешались триумф и жажда, вошёл в него одним резким, точным движением, заставляя Джона вскрикнуть, застонать и впиться пальцами в полированную столешницу. Его ритм был неистовым, диким, лишённым всякой осторожности. Он держал Джона за бедра, пальцы впивались в синяки, оставленные хлыстом, каждый толчок отзывался жгучей болью, смешанной с невыносимым наслаждением. Он наклонялся, кусал его за шею, за плечо, прижимал всей тяжестью своего тела, словно пытаясь вдавить его в стол, в память этого дома, в саму ткань мироздания. Джон ничего не мог сделать, кроме как принимать, стонать и смотреть в зеркало на то, как его унижают, как им полностью владеют, как стирают в порошок его насмешливую, болтливую личность, оставляя лишь сущность, лишь плоть, вздрагивающую от каждого удара. Ло одной рукой обвил его шею, не сдавливая, а просто держа, чувствуя под пальцами бешеную пульсацию, и прошептал хрипло прямо в ухо: — Кончай. Это был приказ. И тело Джона, доведённое до края, подчинилось мгновенно, с содроганием, которое казалось бесконечным, вырывая из его горла беззвучный крик. Спазмы, прокатившиеся по нему, заставили Лололошку глухо застонать, и он, сделав ещё несколько резких, глубоких толчков, обрушился на него всей тяжестью, прикусив зубами его плечо, чтобы заглушить собственный рёв. Тишину нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Тела, покрытые потом, дрожали в послекризисной истоме. Следователь медленно, будто с трудом, поднялся, его пальцы дрожали, когда он развязывал узел на запястьях своего любимого учёного. После, Ло взял его обессиленное тело на руки и понёс в ванную, дабы смыть с них всё, что только что произошло. Затем, помог Джону дойти до кровати, уложил и устроился рядом, прижимая его к себе. — Всё в порядке?.. Я.. я не был слишком-.. — Всё хорошо, красотка, успокойся... — Харрис целует его в губы, нежно, чтобы закрепить собственные слова. После этого, интересного вечера, они засыпают в объятиях друг друга. Они чувствуют. Они любят.