Чей-то ещё

Бросила связку ключей от дома, захлопывая дверь позади – громкий звук нарушил молчание знакомых стен, раньше заставлявших чувствовать себя защищённой от чужих лиц. Поймала отражение в зеркале, судорожно выдохнув, и резким движением пальцев левой ладони смахнула лезущую в глаза чёлку – давно пора состричь мешающие пряди, да только времени на банально подышать не предоставлялось уже давно: между концертами и бесконечными съёмками, от участиях в которых не получалось отвертеться по просьбе Крутого, хотелось вдохнуть, полностью расправив грудную клетку, и побыть дома в кругу детей. Ни времени, ни настроения. Смотрела в зеркало словно чужими глазами: уставшая, с потухшим взглядом и поджатыми в недовольстве губами – увиденное раздражало больше кучки жёлтой прессы, поймавшей на пути к машине и завалившей перекрикиванием чудны’х вопросов. К их желанию вырвать громкий заголовок из контекста слов привыкла, собирать себя по частям после встречи с Лепсом – нет. В последнее время даже нахождение в одном концертом зале будоражило чувства и тревожило память, от которой так рьяно пыталась закрыться. Сколько ни просила ставить их выступления с разницей хотя бы в час, а желательно – в разные дни, всё же пересеклись за кулисами премьерного дня, когда среди молоденьких курсантов пыталась отыскать Игоря, будь он неладен со своими вечными просьбами дать возможность очередному новому дарованию найти свой путь, взяв интервью у самой Аллегровой, которая обычно таким даёт от ворот поворот. «Ирочка, ручаюсь, удели пару минут и будешь свободна». Ага, как же. Стоял на противоположной от неё стороне вместе с юной девицей, наивно заглядывающей ему в рот, широко расставив ноги и скрестив локти, всем своим видом сгущая большую часть пространства, словно убеждая окружающих – он держит всё в своих. Нахохлился, как павлин – перьев разноцветных не хватает – тряхнул пару раз и мозги этой блондинистой пигалицы запудрены. На интеллект уже не встаёт, да? Резко обернулся, почувствовав, как обжигающий взгляд карих глаз ненароком прошёлся сквозь него, задерживаясь на несколько долгих мгновений. Ухмыльнулся, будто понял направление её мыслей по тому, как в раздражении дернулись губы и кивнул в знак приветствия, продолжая рисоваться с малолеткой, разжигая фантазии стоявших чуть поодаль журналистов. Пиарщик фигов. Хотелось подойти, встряхнуть что есть силы и так хорошенько вмазать ему, оставив на коже лица заметный отпечаток ухоженных пальчиков. За то, что жены было недостаточно. За то, что детей было недостаточно. Её было недостаточно. Никогда. Стояла и медленно закипала изнутри, раздражённо глядя на нахальную грузинскую морду – совсем перестала узнавать в нём прежнего. Ей Богу, как работ – машина по зарабатыванию денег – гонится за бесчисленными наградами, открывает очередной бизнес, даёт концерты, заливаясь алкоголем. Семью прошляпил, а дружбу с ней отправил в сточную канаву – сложив руки вдоль туловища, медленно плыл по течению, перестав барахтаться. Словно вырезал свой огненный темперамент, оставив после лишь отдалённо знакомую оболочку. В реальность вернул шум закипевшего чайника: за потоком мыслей не заметила, как сбросив обувь и белую толстовку на молнии, прошла через неосвещённую гостиную в кухню. Раньше уделяла много больше времени любимому делу, готовила в таких количествах, словно не жила одна в огромном доме, некогда наполненном голосами родных и близких, которым двери и окна были открыты в любое время дня и ночи. Даже баловалась, фотографируя и публикуя на свой страничке в блоге на радость поклонникам: было приятно получать отклик на её простую человеческую жизнь от людей, любивших за творчество. Сейчас – только когда желание заглушить мысли, лезущие в голову в самый неподходящий момент, становилось невыносимым или приезжали дети. Выключив чайник, убрала на место взятую на автопилоте любимую кружку с незамысловатым рисунком и до глупости дорогую – гуляя несколько лет назад по улочкам под палящим солнцем Тосканы, забрела в маленькую лавочку с кухонной утварью ручной работы, где, поддавшись уговорам обворожительного хозяина, объяснявшегося на ломанном английском, купила несколько понравившихся предметов, оставив после себя баснословную сумму денег. Кажется, уже тогда всё покатилось к чертям собачьим. Решив, что имеет право расслабиться после напряжённых пары дней, достала из нижнего шкафчика бутылку любимого коньяка в подарочной коробке: кажется, кто-то из друзей, знающих её вкусы в алкогольных напитках, прислал на день рождения, а раньше как-то не было повода открыть. Плеснув в стакан знатную долю жидкости, позволила усталости взять верх и облокотилась локтями на стол, медленно опуская на руки голову – волосы каскадом рассыпались по плечам, занавешивая прядями лицо. Наконец выдохнула всё накопившееся. Устала. Быть собой, быть сильной. Хотелось закрыть глаза, сдавшись власти ночи сном младенца, а поутру забыть, растворить всё, что так мешает жить свободно. От проблем. От него. И ведь получалось. Новые песни писа’лись и пелись, принимаясь воодушевлёнными поклонниками, Лала с Сашкой старались заезжать погостить как можно чаще, радуя своим присутствием, друзья не забывали, неожиданно забредая на чай или что покрепче, чтобы обсудить новый материал или вспомнить былое. Жизнь текла своим чередом, как было до. До того, как ворвался, распахнув закрытую на семь замков дверь в её жизнь, поджёг своим пламенем как лес в период засухи – казался глотком свежего воздуха со своим темпераментом, красивыми словами и энергией, не знающей края. Слишком сильно отличался от мужчин, встречавшихся в её жизни. Раззадорил, пробудив в крови что-то совершенно первобытное, дремавшее до этого в тёмной клетке, сотканной из привычек и повседневности. До того, как сжёг, оставив одну на выжженной земле, с разгоняемым по ветру пепелищем последствий – осколки уцелевшего в вихре его пожара пришлось заново собирать по крупицам. Коньяк на два пальца, сменили вторые полстакана, когда тишину нарушил скрип колёс подъезжающей к дому машины, доносившийся сквозь открытую занавешенную форточку. Никого не ждала в ближайшую пару-тройку дней – спускаясь с трапа самолёта дала команде понять, чтобы её не тревожили, а дети отдыхали где-то заграницей, завершая период летних отпусков. Хлопок закрывшейся дверцы автомобиля и раздавшийся звук уверенных шагов развеяли все надежды на случайного гостя, заблудившегося на просторах подмосковного посёлка. Захотелось остаться на месте в стенах кухни, притворившись, что хозяев нет дома, благо сидела в комнате, освещенной только тусклым уличным светом, позволявшем различать нужные силуэты и не более — рука по пути так и не дотянулась до выключателя света у двери. Стук, доносившийся из коридора, заставил вытянуть затёкшие ноги и подняться по направлению к шуму, мягкие шаги босыми ногами по полу, покрытому дорогим ламинатом, разрушили стоявшую до этого тишину. Появилось жгучее желание послать незваного гостя и, забрав с собой остатки горячительной жидкости, подняться на второй этаж в ванную, позволив забитым мышцам растечься лучижей под массажными струями воды. Распахнула дверь, даже не заглянув в глазок, и замерла от неожиданности. Не думала, что по ту сторону своего дома снова когда-нибудь увидит его, раслабленно стоящего с нагловатой улыбкой на лице, словно он знал, что имеет право и немедленно заявлял его. — Чего, даже на порог не пустишь? Нехорошо, Ирин Санна, не по понятиям как-то, - прожигал скользящим по телу взглядом, давно не дышал с ней одним воздухом вот так вблизи и без посторонних вокруг, глядел не моргая, боясь упустить любую эмоцию, дрогнувшую на красивом лице. — Зачем припёрся? - наклонила голову вбок, от чего несколько светлых прядей упали на глаза, скрывая её от блуждающего острого взора ночного гостя, хотелось спрятаться или хотя бы захлопнуть дверь перед ним. Технически, она бы даже не выставила его за порог. — Не поверишь, заблудился…, - сделал паузу, - дай, думаю, воспользуюсь твоим «приезжай и посмотри», - сунул руки в карманы выглаженных брюк, прислонившись плечом к косяку входной двери, наклонился ближе, почуяв острый запах дорогого алкоголя. — Что, без помощи юных особ навигатор не настраивается? - спросила, едва сдерживая ровный тон. Будучи трезвой, ни за что бы не дала понять, что в курсе всех его теперешних пассий. — Так и знал, что тебя моя жизнь всё ещё волнует, - его низкий голос пробуждал что-то давно завернутое в несколько слоев и перевязанное веревкой, с пометкой «стереть». Опять свалился на голову и нарушил её с трудом выстроенный покой. — Нахуй сходи-ка, - бросила и, развернувшись, медленно зашагала обратно в кухню. Знала, что так просто его не выпроводить, раз соизволил свалится на голову как снег с крыши, не стоять же всю дорогу в дверях — сил поддерживать тело в вертикальном состоянии оставалось меньше. Разувшись, последовал за ней, замечая новый диван в гостиной и несколько рамок с фотографиями дочери и внука с совместной поездки на Алтай на журнальном столике. Казалось, не был в стенах её дома вечность. А может, так оно и было — даже не разругавшись, растворились в жизнях друг друга, словно исполняя написанное знатоками где-то там наверху. Молча смотрела на него снизу вверх, разрываясь между тем, чтобы высказать ему всё, что накопилось за время разлуки и желанием игнорировать его присутствие в доме. Не предлагая ему, плеснула в стакан янтарную жидкость, не глядя на количество, и поднесла к губам. В нос ударил терпкий аромат алкоголя, давно не притрагивалась — сегодня исключение, причина которого по-свойски достает второй такой же и, не спрашивая, наливает себе на два пальца. Не могла вспомнить в какой момент их дружбы выучил местонахождение предметов в шкафчиках. — Что, как раньше, стаканами, уже не можется? - фыркает, чуть поморщив нос, ничуть не раскаиваясь. Знает, куда и, главное, когда, ударить побольнее. — Стерва ты, - отвечает прежде, чем опрокинув стакан, проглотить жгучую горло жидкость. Крепкий, зараза. Другой у неё, собственно, не водится. Долго сидят в тишине, не зная, куда приведет разговор, если её нарушить. Кажется странным и в то же время до боли в груди знакомым — быть в компании друг друга и совместно выпитого вот так, по-честному, без вспышек фотографов и взглядов со стороны коллег или близких. Почти как раньше, когда молчать в присутствии друг друга было нормальным. Собирались у неё в гримёрке, после очередного отгремевшего концерта под звуки гудящей за пределами стен маленькой комнаты толпы, тихо обсуждая все на свете, она — парившая как птица под накалом эмоций и волны любви поклонников, он — восхищённый её красотой и чувственностью, готовый расползтись у её ног, пусть только слово скажет. Или — у него в студии, закрываясь от всего мира и перебирая тексты и мелодии в поисках той самой, той, которая будет их, которая сможет рассказать историю любви, такой настоящей и колючей. Но чаще встречались в её доме: оказавшись под её крылом в самом начале дружбы, стал завсегдатаем, возвращаясь при любом удобном или не очень случае, будучи желанным гостем с стенах её убежища. Бежал к ней рассказать о музыкальных планах и сумасшедших идеях по открытию бизнеса или пьяный приползал после очередной ссоры с женой, потому что больше, несмотря на многочисленных друганов и в творческой тусовке и за её пределами, идти было некуда. У него встречались крайне редко, можно по пальцам пересчитать сколько раз она оказывалась гостем в его семейном кругу. Первый раз — когда представил жене, заманил к себе, дескать, столько лет дружим, я с твоей семьёй давно на ты, а мои тебя, моего музыкального партнёра, знать не знают. Уже потом, пару лет спустя, она узнала, что Анька ему весь мозг съела своей ревностью к Аллегровой, потому и познакомил — мол на, посмотри, мы друзья. Лучшие. Потом его юбилеи, какие-то крупные дни рождения детей, пропустить которые казалось несправедливым. Да и с женой его завязалась дружба — странная, безосноватльная, уважительная — что особенно заставляло быть в напряжении Аллегрову — дружить с женщинами, особенно женами коллег и друзей, удавалось редко и случайно. Многие понимали, стоит ей взмахом ресниц дать намёк — ни один не удержался бы. От того сторонились или предпочитали игнорировать ту, что считали угрозой. Анька знала. Знала, что её брак держался не на верности мужа, а на нежелании Иры быть причиной распада семьи. Потому и решила держать её близко, дружить и терпеть ночные вылазки мужа. Пока однажды ей всё это не надоело: «Гриш, я не могу так больше, даже не видясь с ней, ты всё равно не с нами». — Говори, раз занесло тебя так далеко от привычного марштрута, - голос хрипел от долгого молчания. За окном пошёл дождь, тарабаня по подоконнику. Появилось желание закурить, но она ленилась искать где-то завалявшуюся пачку тонких и зажигалку. Бесибо, что все ещё мог читать её между строк и взглядов, потому что, не спрашивая сунул руку во внутренний карман распахнутого пиджака и протянул ей сигареты. Хотя бы в этой привычке не изменил себе – курил всё те же, что и раньше. — Мне жаль, - прошептал, подняв взгляд. Смотрел как наманикюренные пальчики исчезли внутри упаковки, зажали между собой одну – часам мог наблюдать как она выдыхает дым ему в лицо, увлеченно разглядывая что-то за его плечами. — Нет, не надо, - быстро перебила, желая заглушить звук его голоса. Извинения прозвучали как удар. Совсем не это она ожидала услышать от него, скорее какую-нибудь колкость или грубость. Столько ночей она ждала его звонка или ночного визита у двери, всей душой жаждя этих слов, что теперь вся эта ситуация казалась глупой шуткой, преподнесеной судьбой, если эта старуха всё же существует. Будь ты проклята, неугомонная. — Ирин, извини меня, - повторил, чуть изменив фурмулировку, слова казались недостаточными. Сложил перед собой руки в замок, облокотившись локтями на светлую столешницу, взгляд сосредоточил на ней: оказавшись вот так близко снова, не мог перестать смотреть на неё. — Ох…, - на мгновение не знала, как реагировать, отвернулась, уперевшись глазами в одну точку, словно нашла что-то интерсное на стене, прочистила горло в попытке избавиться от хрипоты, - тебе жаль за то, что ты ушёл или за то, как ты ушёл? — Оба варианта, я думаю, - прошептал, под грузом эмоций голос, казалось, сел совсем. — Ты хоть представляешь, как…, - резко подорвалась со стула, отвернулась от мужчины, уперевшись ладонями в столешницу, срываясь к концу на крик, - ты хоть представляешь, как я ждала тебя? Всё это время ждала, когда разосравшись с ней приходил ко мне – ждала, когда исчез с поля зрения — ждала, после новостей о вашем разводе – ждала, всё время ждала, что ты увидишь во мне не друга, не музыкальную жену, а женщину. Ты же исчез, оставив меня учиться заново жить в тишине, после принесённого тобой в мою жизнь шума. — Ир…, - медленно поднялся, желая быть ближе к ней и поймать взгляд, - если бы я тогда пришёл к тебе, услышал твой голос, заглянул в твои глаза, я бы семью свою разрушил. Поставил бы тебя на первое место, наплевав на все свои принципы. — Не смей! Не смей, блядь, на меня вешать свой неудавшийся брак, слышишь? Я никогда не позволяла никому из нас переступить черту, - кричала, зная, что её больше никто не услышит, голос дрожал под накалом душевной боли, в глазах предательски зашипало, заставив женщину отвести взгляд в попытке удержать контроль над ситуацией и часто моргать. Как же ей всё это осточертело. — Я идиот, ладно? Сраный эгоист. Я знаю, что ты боролась за мой брак много больше раз, чем это делал я. И ты не поверишь, но я думал, что держу тебя, гружу своими проблемами, маячу собственной тенью над твоей жизнью, не давая насладиться ею на полную катушку. Краду у тебя возможность быть счастливой с кем-то правильным. Думал, что ты встретишь кого-нибудь, кто наконец осмелится любить тебя так, как ты этого заслуживаешь, пока я не мелькаю у тебя на пороге, - обречённо опустил голову, прижавшись подбородком к груди и медленно выдыхая. Сжав ладони в кулаки, поднял на неё глаза и не отрываясь смотрел сквозь неё куда-то вглубь души, будто тихо надеясь найти там все нужные ответы, которых не было на поверхности. — Ты меня что, освободить от себя пытался? Ха…, - она насмехается, качая головой в неверии, - а ты спросить не пытался, нужно мне это? — Я знаю…, - слова терялись, когда видел её в таком состоянии, потому что никогда не позволяла себе рассыпаться в присутствии других людей, - я люблю тебя, всегда любил как сумасшедший, занимался сексом с женой и имя твоё в постели боялся озвучить, я… — Гриша…, - впервые за долгое время обратилась по имени, заставив замолчать и поднять глаза на неё. Видел, как закрывается от него, словно стену возводит по кирпичикам, которой никогда, даже в самые холодные времена между ними не было, - не надо. — Выслушай хотя бы меня. — Достаточно уже наговорил. Гриш, я устала от тебя. Ты всегда был чьим-то ещё. Чьим-то мужем. Я никогда не имела права на тебя. Было горько во рту. То ли от выпитого спиртного, то ли от звучавших слов, отдающих болью во всем теле — хотелось согнуться пополам, вывернув все внутренности наизнанку как от безжалостного удара в область солнечного сплетения. Слезы, сковывающие горло жёстким комом, не давали сделать вдох. Всё рушилось. Или разрушилось давным-давно, а сейчас, стоя на обломках, они пытались собрать уцелевшее. — Чего ты хочешь от меня, м? - голос звучал чуть громче, чем ей хотелось бы, пальцы отбивали о столешницу ей одной известный ритм, а глаза неотрывно следили за каплями дождя, стекающими по холодному стеклу кухонного окна.

Скажи, это небо плачет или моя душа?

— Быть с тобой, неважно как мы назовем это, - говорил отстраненно, будто сам не был уверен в правильности подобранных слов, - быть твоим коллегой по сцене, другом или… — Уходи, Гриш, уходи и больше не возвращайся. Побереги мое сердце, пожалуйста, - не дала ему договорить. Стоял, пытаясь совладать с собой от услышанной просьбы. Дыхание перехватило, на языке ещё вертелись не озвученные слова, которые пытался проглотить. Не моргая, смотрел на неё, стараясь запечатлеть в памяти каждую делать – подъём длинных ресниц, мягкую дрожь губ, аромат, доносившийся от её волос. А после, кивнул, будто ответил себе на кружившийся в голове вопрос, развернулся и зашагал прочь.

Неравенство, казалось, было решено.

Слушала его удаляющиеся чёткие шаги, крепко стиснув губы, чтобы не издать ни звука и сжав до побеления костяшек столешницу. Уходил из её кухни, уходил из её дома, уходил из её жизни.

И в этот раз, похоже, не оборачивался.

Закрывшаяся автомобильная дверь, рёв мотора, перебивающий шум дождя и шелест листьев. Наконец осталась одна. И в этот момент она разбивается. Судорожное рыдание проскальзывает между губ, ладонь спешит накрыть рот, слёзы, собиравшиеся в уголках глаз весь вечер, скатываются по щекам, колени подкашиваются под обрушившемся на неё весом боли, и она падает. Всхлипывает громко, не в силах терпеть душевные муки, боязно сворачиваясь калачиком прямо на полу, будто страдая от переполняющей тело физической боли. Сил дойти до дивана нет, слезы размывают пространство перед глазами, и она воет как раненый зверь, надеясь, что сорвавшийся звук способен облегчить сердце. Единственная мысль бьёт рефреном в висках: у неё есть неделя. Одна неделя на то, чтобы утопиться в боли и вернуть себя на прежнее место. В выходные прилетят дочь и внук.