В полдень

Небо разлилось медово-золотистым светом, точно само солнце решило поиграть в злобного демона и бросить вызов строгому уставу учреждения. Воздух дрожал от едва ли уловимой магической ряби, где-то за стенами учебного корпуса новички снова жестоко сожгли учебник заклинаний вместо того, чтобы активировать технику. Опять. Типично. Более чем. В этом году всё изменилось до неузнаваемости. Старые формулы больше не работали, буквально. Каждое заклинание требовало не банальной концентрации или силы воли, а действительного осознания. Новые заклятия пахли кровью (в прямом смысле, один студент чуть руки не лишился при попытке исполнить трёхфазный импульс теней). Преподаватели ходили с каменными лицами, уставшие и конкретно заебавшиеся, предвидевшие, что половина группы до конца семестра просто вылетит… или взлетит. Что может быть хуже?       — Ну хоть обед дадут нормальный… Иначе я кого-нибудь сейчас придушу голыми руками… особенно если кто-то опять попробует «освежить» еду своим «экспериментальным зельем», — буркнул Хоук себе под нос, зажимая переносицу пальцами и вспоминая Джой. Скоро должны были распахнуться дверцы недавно построенной кофейни, святой и такой нужной для измученных студентов-магов. Ароматы жареного мяса смешивались с лёгкой дымкой энергии древних печей, воздух здесь свежее, насыщен и подпитан усталостью десятков поколений учеников. Перерыв начался… но покой? Да ни за что. Чего уж там… Обеденный перерыв заполнил хаотичный гомон десятка голосов, сливающийся в микс неразборчивых звуков. Каждый второй-третий-четвертый пытался отвлечься, как мог, кто-то от нечего делать оживлённо спорил о последних новостях, кто тихо перешептывался с товарищами о всяком, были такие, кто громко хохотал над собственными шуточками, пока остальные стояли с перекошенными рожами, не понимая прикола. Хоук сидел во дворе академии вместе со своим лучшим другом, Тревисом, то и дело бросая ожидающий взгляд в сторону ближайших дверей кофейни, которые вот-вот должны были отвориться. Так и манит. Тревис, в отличие от Хоука, казался абсолютно спокойным, скорее даже довольным. Он лежал на зелёной траве, самовольно подпирая локтем щеку, а другой рукой черкал что-то в своём блокноте.       — Угомонись, Хоук, — лениво протянул он, не отрываясь от рисунка, — Скоро дадут поесть. А если нет, ну и хрен с ним. Я лучше нарисую тебе голодный обморок в деталях. Хоук фыркнул, садясь на зелёную траву рядышком с внуком Чудовища, Тревисом.       — Лучше бы ты свои каракули превратил в яблочный пирог…а то у меня уже живот так воет, что любой препод услышит.       — А ты бы, может, перестал его кормить перед экзаменами? У нас послезавтра…э-ээ… тест по трёхфазной левитации! Если провалишь, директор Золушка лично прищучит тебя за отстающие рейтинги. И тогда уж не до обеда будет… — Тревис мило хихикнул, после прикусив губу, — Корми мозги лучше. Ну ты понял…       — Да я бы и рад, Трев, если б они не отсохли после вчерашнего семинара. Я до сих пор вижу эти проклятые формулы перед глазами. Как будто кипятком обожгли… а потом ещё и заставили петь хором. Они издеваются над нами. Тревис рассмеялся.       — Ну хоть голос красивый. Хоук Белоснежный метнул в него комок снега.       — Ты вообще не вовремя, — проворчал Хоук. Его взгляд скользнул по двору. Кое кто опять пытался вызвать иллюзию дракона. Неудачно. Дракон вышел смешной и глупый, без хвоста и с кроличьими ушами.        — Это же Роуз… опять экспериментирует вместо того, чтобы просто отдохнуть, как нормальный человек. А хотя, нормальные люди нам не нужны, — лениво парировал Тревис, поднимая глаза от блокнота. Карандаш замер у самого листа.        — Не нужны, они скучные. А Роуз хотя бы пытается быть интересной, — с восхищением произносит Хоук.       — Интересной? Она чуть не поджегла деканат вчера, мать его! Я офигел, когда узнал.       — Вот поэтому она и интересная, — ответил Хоук, утонув в своих грёзах. Тревис закатил глаза, цокнув.       — Ты бы ещё на ней женился.       — А что тут такого? Она умная, интересная, симпатичная, — ответил Хоук как будто бы слишком быстро, стараясь сделать вид, что с ним всё нормально и он не завис в своих мыслях.       — А ещё сумасшедшая… и заносчивая, и…и дерзкая.       — Зато весёлая и с ней никогда не соскучишься. Я бы действительно на ней женился… От этих слов Тревис почувствовал, как внутри что-то с напором сдавливает грудную клетку, будто невидимой ладонью сжало сердце. Он поспешно спрятал взгляд под лохматой болотной челкой, дабы его эмоции не рассекретили. Трев уж точно не ожидал, если честно, что слова о вероятной женитьбе Хоука на ком-то другом смогут затронуть его так сильно, оставить внутри неприятный комок и просто заставить расстроиться. Ревность была глупой, но она поселилась в сердце парня давно и не собиралась исчезать просто так, напоминая о себе каждый божий раз, стоило упомянуть ту же Роуз.       — Ты слишком много о ней думаешь, — пробормотал Тревис, стараясь, чтобы его тон звучал безразлично. Хоук повернул голову, чуть склонив голову набок, и внимательно смотрел на Тревиса, вглядываясь в профиль. Заметил напряжённые скулы и слишком спокойный взгляд, скрытый под неаккуратной чёлкой. Хоук знал своего лучшего друга достаточно хорошо, чтобы распознать все признаки плохого настроения.       — Ты чего это? Ревнуешь? — произнёс он, не без ехидства в голосе. Тревис не сразу ответил. А точнее, он вообще не желал отвечать на столь провокационный вопрос. Мальчик-чудовище ненавидел свои эмоции, которые всё чаще выходили из-под контроля.       — Отвали, я просто устал, — ответил Тревис, стараясь звучать так же равнодушно-похуически, как раньше. Однако, тон с позором выдал его на чистую воду.       — Серьезно, Трев? Ты ревнуешь, — повторил он, не в силах не подразнить лучшего друга. — К Роуз, к той, которую я знаю гораздо меньше, чем тебя.       — Заткнись уже, белоснежный, — огрызнулся Тревис. Он почувствовал, как внутри всё клокочет от эмоций, в основном от ревности, злости, обиды, неуверенности, всё смешалось в один огромный спутанный клубок, в общем-то, прямо-таки солянка. Ему, если быть откровенным, хотелось кричать, злиться, но ещё больше хотелось развернуться и уйти, бросив лучшего друга одного среди зелёной травы.       — Ты ревнуешь, — вторил он, наклонив голову набок. — Я же знаю тебя как облупленного. Ты просто не можешь вынести мысль о том, что кто-то другой может быть рядом со мной. Так? Тревис сжал пальцами карандаш так сильно, что тот чуть было не сломался. Он знал, что Хоук прав. Действительно ревновал. Очень, сука, сильно. Ревновал к Роуз, к той самой легкомысленной девице, которая в один миг смогла привлечь внимание Хоука.       — Да плевать мне, кто рядом с тобой, — огрызнулся он, делая грубую линию на блокноте.       — Правда? — спросил он, чуть приподняв бровь. Они сидели близко, слишком близко, и он отлично видел эмоции, сменяющие друг друга на лице лучшего друга, — ну, раз плевать, Трев, я пойду к Роуз, как раз наконец-то кофейню открыли. Мне нужно подкрепиться. Тревис сжимал челюсть, силясь подавить желание схватить Хоука за ворот академической одежды и удержать. Ему хотелось сказать, что он ревнует, что не хочет, чтобы Хоук был близко с кем-то другим, с этой, мать его, проклятой девчонкой! Но слова застревали внутри, а гордость чудовища, как минимум гены дедушки-короля, не позволяли произнести это вслух.       — Отличная идея, — закатил глаза Тревис, — Иди к ней. Я остаюсь здесь, мне не хочется портить себе аппетит.       — Как пожелаешь, — легкомысленно отмахнулся Белоснежный, поднимаясь с травы и направляясь к подруге, которая в последнее время начала его интересовать гораздо больше, чем наилучший друг. Тревис остался лежать на траве один. Он смотрел вслед удаляющейся спине Хоука, которая уходила всё дальше и дальше, и чувствовал, как внутри что-то с противным треском разламывается. Всё его естество кричало о ревности и собственничестве, но гордость не позволяла поддаться чувству. Он сжимал пальцами карандаш ещё сильнее, до боли и до слёз в глазах. Хуже всего было наблюдать за тем, как Хоук любезно здоровается с Роуз, как после они оживлённо беседовали, и, взявшись за ручку, как «друзья» шли в кофейню. И всё же, он смотрел. Тревис осознал свои никому не нужные, по крайней мере ему уж точно, чувства к Хоуку уже достаточно давно, но старался всеми силами подавить их, пряча за маской равнодушия и отстранённости. Он знал, что их дружба, которую они выстраивали с самого детства, слишком ценна, чтобы её испортить из-за этого. Не хотел рисковать. Тревис очень хорошо понимал, что Хоук вряд ли ответит ему взаимностью, и потому молча мучился. Но это не означало, что ему нравилось наблюдать за тем, как Хоук общался, например с Роуз, близко стоял к ней, говорил с ней и кидал двузначные намеки. Ревность внутри росла и не могла унять никакие разумные доводы. Это была своего рода пытка, быть рядом с тем, кого любишь, и не иметь возможности хоть как-то выразить свои чувства. Каждое прикосновение, каждая улыбка, каждый разговор, всё это вызывало у Тревиса мурашки и невыносимую боль в груди. Нет, Тревис, конечно, знал, что всё это глупо, что ему стоило просто признать свои чувства и рассказать Хоуку, но страх отвержения оказался слишком силён. А стоит ли говорить о том, что он вполне представлял себе, как это будет? Хоук Белоснежный отшутится, посмеётся над ним, скажет, что он глупенький идиот и что между ними может быть только дружба. Эта мысль причиняла мучительную боль, от которой хотелось выть и подолгу биться головой об стену. Гораздо легче было держать всё внутри и страдать в одиночестве, чем открыть душу, рискнув быть осмеянным. Да? Да. Тревис ненавидел себя за слабость, за то, что не может просто забыть о своей глупой влюблённости и жить дальше. Хоук не должен был ничего замечать, никто не должен был ничего замечать… Хотя Тревис часто ловил на себе внимательные взгляды друзей, которые могли догадываться о его тайных эмоциях. Но они молчали, не задавали лишних вопросов, вероятно, понимая всё слишком хорошо. Он и сам, собственно, отшучивался от всяких вопросов, делал вид, что не замечает многозначительных взглядов друзей. Всё это было частью игры, своего рода защитным механизмом, позволяющим сохранить хрупкую дружбу и не сломать ту тонкую грань, которая делала их отношения такими особенными. Но иногда, поздно ночью, когда все спали, Тревис позволял себе многочасовую слабость. Он позволял себе вспомнить те моменты, которые лучше всего отпечатались в его памяти. Те редкие мгновения близости между ним и Хоуком, шаловливые прикосновения рук, случайные взгляд, тесная сидячая поза около костра или за столом. Тревис мысленно возвращался к ним снова и снова, позволяя своим чувствам на миг взять верх над разумом. Так-легче-в-тысячный-раз. И, чего греха таить, в такие моменты он представлял себе, каково это, быть ближе, гораздо ближе к Хоуку. Представлял себе, каково это держать его в своих объятиях, гладить по мягким синим волосам и чувствовать тепло его тела совсем-совсем рядом. Тревис знал, что эти фантазии дико опасны, что они только усугубят боль внутри, но устоять против их искушения чертовски тяжко. Он мечтал, чтобы реальность хоть на миг совпала с этими фантазиями, но реальность была слишком жестокой и суровой для такого, как Тревис. Хоук видит в нем только лучшего друга, и никогда не станет рассматривать его как потенциального партнёра. Разве Хоука можно было винить? И всё же, в то же время, Тревис просто не мог представить себя без Хоука. Он был частью его жизни столько времени, что Тревис уже не помнил себя без него. Это не выход, это губительно для его собственного психического здоровья, но Чудовище просто не знал, чего ему ещё делать. Тревис чувствовал себя в тупике. Попал в глухой заколдованный круг из чувств и вечных запретов. И так продолжалось, день за днем. Тревис пытался подавлять свои чувства, прилагал немало сил, чтобы скрыть их хоть не для окружающих, так для Хоука, хотя его ревность была различима в сарказме и недовольных высказываниях. Изредка позволял себе тихие рыдания под одеялом, когда был в полном одиночестве. Он старался быть сильным ради своей дружбы с Хоуком, но каждая секунда рядом с ним была одновременно и милостью, и пыткой.

***

Тревис сидел в своей комнате, листая страницы излюбленного блокнота. Он остановился на одном из рисунков. Это был профиль Хоука, в точности переданный карандашными штрихами. Тревис проводил пальцами по рисунку, нежно касаясь изображения лица парня, которого он так сильно любил, но не имел права на это. Тревис вздохнул, кладя карандаш на стол. Не должен был рисовать Хоука, потому что это только подпитывало его чувства, заставляло их расти сильнее день ото дня, что было опасно не только для самого горделивого Трева, но и для окружающих. Быть может, ему стоит избегать Хоука, держаться на расстоянии, чтобы хоть как-то успокоить эти проклятые эмоции внутри? Тревис покачал головой. Конечно, он не будет избегать своего лучшего друга. Это слишком жестоко, как минимум по отношению к себе. Он перевёл взгляд на другой рисунок, на этот раз написанный акварелью. Тревис отчетливо помнил тот момент, когда делал его, это был момент, когда Хоук, улыбнувшись ему, случайно коснулся его руки своею. Это казалось таким незначительным жестом, но не для Тревиса. В тот момент он запомнил всё до мельчайших деталей. Тревис провёл пальцами по рисунку, представляя это мимолётное касание опять. Ох… Это было как электрический разряд, пронзивший всё его размякшее, на тот момент, существо. Тревис с томным вздохом откинулся на стуле. Как же он задолбался.

***

К полудню Тревис опять сидит на той же траве, пока на его коленках лежит открытый насовсем блокнот. Хоук смеётся с Роуз. Тревис ненавидит полудни.