Там, где ветер встречает воду

Одиночество холодного вечера хранило в себе чувства тепла и заботы, вышитые на тканях хаори, о котором Томиока посмел забыть. Однако не о историях, которые оно хранило в себе. Не о тех, чьи узоры напоминали ему об улыбках и жертвах для спасения Гию от неизбежной смерти. Томиока посмел думать, что после тяжёлой битвы хаори исчезнет вместе с пеплом Мудзана в рассветных лучах солнца. Однако младшая из семьи Камадо отправила ему драгоценный подарок, позволив не забывать – помнить, надеяться на счастье в этом лучшем мире, который они своими мозолистыми от тренировок и бесконечных битв руками вырвали из когтей монстра. Томиока не из тех, кто будет думать, что раз он остался в живых – ему суждено наслаждаться этим безмятежьем. Он не может не думать о тех, чьи тела исчезли в замке бесконечности, а души упокоились, не успев застать долгожданные запах и вкус победы. Он думает о товарищах, о друзьях, использовавших свои тела в качестве щита в битве с сильнейшим. Он продолжает слышать их крики и вопли отчаяния в глубоких снах. В такие ночи Гию просыпался от бешено стучащегося сердца, в холодном поту и с ноющей болью в правой руке. В те моменты он не мог не потянуться дрожащей рукой к катане, пылящейся на стене его комнаты в знак того, что мир пришёл в Японию. И только тогда он в отчаянии осознавал – руки больше нет. И всё же Гию безоговорочно винил себя. За то, что не сумел защитить. За то, что потерял лишь руку, когда другие потеряли нечто большее – собственные жизни и жизни самых близких и любимых. За то, что достойнейшие охотники не познали красоту и безмятежность нового… иного мира. И сильнее всего — за то, что он… Выжил. Несмотря на сожаления, кисть продолжала вальяжно танцевать на бумаге, мягко прорисовывая иероглифы благодарности для девушки, что вернула ему то, что он не смел бы позабыть и после смерти. Рядом с письмом блестела чёрная коробка с изумительной заколкой, украшенной воздушными лепестками сакуры из драгоценного стекла. И всё же, по мнению водного хашира, этого подарка недостаточно, чтобы описать чувство его искренней благодарности. Возможно, Гию ранним утром отправится в город – найти нечто достойное Незуко. Ведь для него это не просто хаори, ткань или подарок. Это память. Напоминание о близких ему людях, что можно надеяться. Что у нового мира есть место для его счастья. А если не его, то несомненно других. После завершения письма глубокой ночью, в момент, когда свечи в окнах погасли, Гию накинул хаори себе на плечи и запер за собой дверь, кутаясь в порывах освежающего ветра. Он призраком гулял среди теней домов, под лунным свечением лепестков глицинии. Иногда ему попадались молодые пары, и Томиока не мог не улыбнуться. Ведь безопасный мир для этих искренних душ – не мечта, а реальность, и теперь ничто не потревожит их счастья. И Томиока искренне желал благополучной жизни другим. Совершенно не свойственно ему, молился за счастье семьи Камадо. И среди этих молитв глаза заметили одинокую фигуру на деревянном мосту у пруда. В свете изысканных фонарей и грациозных деревьев незнакомец вглядывался вдаль горизонта. Гию мог это представить, даже не видя глаз человека, ведь именно так он проводил последние бессонные ночи. В тишине и покое, среди фиолетовых цветов глицинии, успокаивающих его сердце и разум. Томиока не из тех, кто будет разговаривать с незнакомцами, тем более тревожить их одиночество, поэтому решил не беспокоить молодого мужчину. И лишь на мосту неожиданностью стали белые, как утренняя заря, волосы и затянувшиеся рубцы по всем открытым частям тела. — Санеми? – Гию в изумлении застыл перед хашира ветра, совсем тихо произнеся вслух имя, проскользнувшее в сознании. По реакции тела Шиназугавы внезапная встреча стала неожиданностью не только для Томиоки. Когда Санеми повернулся к товарищу, из-под его одежды вылезла знакомая белая змея. Она слегка покачала головой и, возможно, узнав Гию и не почувствовав опасности, вновь спряталась под воротником столпа ветра. А ведь они не виделись с конца битвы с Мудзаном. Когда Томиока проснулся после лечения, больничная койка Шиназугавы уже пустовала. По словам лечащих, он очнулся одним из первых, ушёл молча, никого не предупредив. Санеми не был полностью здоров, внутренние раны требовали обязательного отдыха, потому в волнении многие начали искать хашира. Однако не успели поиски толком начаться, как Шиназугава вернулся под вечер в компании змеи Игуро. Как выяснилось впоследствии, в тот день он вернулся к месту последней битвы, и змея сама выползла к охотнику навстречу. Томиока не застал Санеми, ведь тот покинул особняк Бабочки до пробуждения водного стоплпа. Хашира ветра выглядел слегка помятым. Количество рубцов на его лице и руках увеличилось, кожа побледнела, сам Санеми слегка исхудал. Изменилось в нём не только это. Взъерошенные обычно волосы, будто всегда готовые к битве, были слегка уложены назад, только пара прядей смешно танцевали в порывах ветра. Знакомое хаори сменилось другим, тёмно-бордовым. Шиназугава был одет как видный господин самурайского клана, и только усталость выдавала в нём былого воина, лучшего из лучших какое-то время назад. — Вода не только твоя сила, но и слабость. Стоило бы ожидать встретить тебя здесь, — Санеми усмехнулся, однако Гию не улыбнулся в ответ. Шиназугава казался измученным. Прежде Томиока не встречал Санеми в таком расположении духа. От него вечно веяло ненавистью, желанием убийства не только своих врагов, но и тех, кто мог бы встать у него на пути. Сейчас же в когда-то ослепительных зелёных глазах читалось лишь чувство сожаления. Не было искры, не было того пламени мечника, борющегося со злом, трусливо скрывающимся в темноте каждой неспокойной ночи. — Давно ты здесь? — Как неделю. Всё ещё переживаю о юном господине. Томиока осторожно подошёл к товарищу с непривычным волнением. Остановившись плечом к плечу около Шиназугавы, Гию обратил взгляд в темноту пруда, туда же, куда смотрел Санеми минутой ранее. Мрак не казался пугающим, как в былые времена. Он впервые за долгое время мог расслабиться и насладиться безмятежностью звёздной ночи. Санеми же разглядывал Томиоку. Ловил каждое усталое движение, каждый тяжёлый вдох. Его синяки под глазами и сухость губ льдом скользили по сердцу, а свободный рукав одежды, что колыхался под порывами ветра, вызывал чувства, которые Шиназугава начал испытывать лишь после окончания тысячелетней войны. Томиока почувствовал взгляд Санеми, прикованный к его пустому рукаву. — Не стоит, я уже привык. — Я не… — Перед ним стоял никто иной, как хашира воды. Конечно же, Гию не мог оставить без внимания направленный взгляд Шиназугавы на потерянную руку. — Прости, мне жаль. — Не нужно жалеть меня. Мы оба несём свои «шрамы», — Томиока взглянул на охотника с пониманием, с искренней, но измученной улыбкой. — Это малая цена по сравнению с жизнями наших товарищей. — Я не жалею, — голос Санеми дрогнул, но остался твёрдым. Он обратил взгляд к небу, к звёздам, будто надеясь отыскать поддержку в них. А возможно, найти тех, чьи жизни были навсегда потеряны в кровавых битвах с демонами. — Мне жаль, что меня не было рядом, чтобы спасти тебя и остальных. Какой из меня хашира, если не смог уберечь даже часть тебя? Кулаки Санеми сжались, грудь слегка задрожала, а глаза, что прежде горели ярким пламенем, опустились к земле под грузом вины и ответственности. Томиока стоял в изумлении. — Если бы я только был сильнее, на этом месте сейчас стояли бы Генья и остальные. Они заслужили этот мир, точно не такой человек, как я. Наступило молчание. Оно не давило, лишь давало пространство обдумать сказанные слова Томиоке, а Шиназугаве — сжигать свою душу вновь и вновь в чувствах сожаления и вины. — Но как же твоя жизнь? Как же твои желания? — смог только произнести в тишине Гию, в ответ получив лишь горькую усмешку. — Я бы и на том свете с удовольствием отыгрался на Мудзане. Этот парнишка Камадо, — в несерьёзном, скорее добром раздражении продолжил Санеми. — Даже здесь успел выпендриться. Выполнил же обещание, гадёныш. Неожиданно Гию тихо рассмеялся, что привело Шиназугаву в ступор. Даже змея сонно выглянула из-под ткани одежды. — Не думал, что ты привяжешься к Танджиро. Уверен, что не хочешь навестить эту суетливую четвёрку детей? — Томиока искренне прыснул с лица, которое скорчил его товарищ, стараясь скрыть лёгкую улыбку. Когда же он в последний раз наслаждался разговором? Когда же он в последний раз так смеялся? — Мне сказали, младшие идут на поправку, хоть Камадо ещё не проснулся. — Возможно, как-нибудь. Мне есть за что поблагодарить этих придурков. — В этот раз Санеми не скрыл тёплой улыбки от Томиоки, чем вызвал странное тепло в груди товарища. Так прошёл их безмятежный вечер. Звёзды медленно двигались по небу, застенчивая луна скрылась за горизонтом, а они продолжали говорить и говорить о тех, кто покинул их мир несправедливо рано. Воспевали их подвиги, цитировали слова благословения и воодушевления, обсуждали мечтания, о которых и не смели желать. Они гуляли среди деревьев глицинии и вспоминали о Шинобу. Поглаживая белоснежную змею, что безмятежно дремала на плечах хашира, говорили об Обанайе и Мицури. Оба восхищались силой Гёмея, и в тяжёлом молчании размышляли о героической жертве юного Токито. Тихо смеялись, думая о Ренгоку, и восхищённо смотрели на огоньки фонарей, вспоминая его пламенные подвиги. — Я скучаю по Гэнье, — в лучах рассветного солнца он честно признался Томиоке. — Я так виноват перед ним, и это разъедает меня день и ночь, не давая покоя. Я не был достойным хашира, не был достойным братом. Не смог уберечь мать, младших, товарищей, так ещё и Гэнье пришлось защищать своего братца-придурка. — Ты не должен так… — Должен, — устало улыбнулся Шиназугава. Однако она не разила теплом, а лишь горькими виной и отчаянием. Чувство сожаления поглощало не только Томиоку — Санеми тонул в нём с головой. — Ведь если не старший брат, то кто? Знаешь, ведь они должны были жить. Все они. Обязаны были дышать этим воздухом, свободно бегать вечерами под светом фонарей, любить, создавать семьи и давать жизнь мелким спиногрызам. Я обещал защищать их — и не защитил. Санеми замолчал и погрузился в свои мысли. Гию сидел рядом, мог коснуться его, однако казалось, будто дотронувшись до Шиназугавы, он окончательно разобьётся в сожалениях и исчезнет в это безмятежное утро. Отчаяние душило, чувство вины заковывало и сметало любую уверенность в победе, которая обошлась им непозволительно дорого. Это не то, что они могут вынести. И в любой минуте безмятежья и отдыха призраки прошлого их достанут. Внутреннее «я» будет терзать и душу, и тело, не позволяя забывать. Не позволяя наслаждаться этим прекрасным временем. Ведь они недостойны. Они обязаны были сгинуть вместе с остальными и дать возможность выжить другим. Они не имеют права называться хашира, раз близкие люди продолжали умирать, оставляя на сердце шрамы, которым не суждено затянуться. И вдруг Томиока осознал, насколько же они с Шиназугавой похожи. В своём отчаянии, чувствах вины и сожалений. Однако когда-то Камадо произнёс те самые слова, что заставили продолжить сражаться Томиоку. Дали ему надежду на лучшее, на то самое заслуженное место в этом мире. Томиока не умеет подбирать слова как Танджиро, делать нечто настолько же прекрасное собственными руками, как Незуко. Ему точно не под силу затронуть те самые струны души человека, как способны эти безумно сильные дети. И всё же Томиока уважает Санеми, благодарен за его искренность и доверие, которых прежде между ними не было. Шиназугава представляет собой непомерную силу, и он в своей ответственности выбрал путь одиночества. Слабость в виде выражения чувств невозможна, когда враги наступают. Однако сейчас он измучен и, возможно, впервые за долгое время говорит о чувствах, о сожалениях, которые испытывает. Он не справляется, его душа потрескалась, а сердце не способно сдерживать порыв навязчивых мыслей. И он позволил эту слабость перед Томиокой. Перед тем, кто разделяет его боль не только одинокими ночами, но и каждую секунду своей жизни. — Сабито был моим лучшим другом, — начал аккуратно Гию, вытягивая из мрака Санеми. — Он был лучшим не только для меня. Он был тем, кто должен был занять место водного столпа, однако погиб, защищая слабого меня. Я помню, как проснулся после пройденного экзамена для вступления в отряды охотников. Как мне принесли хаори, украшенное алыми лепестками его крови. Сабито погиб, а я остался жив. И меня это преследовало, держало цепями мыслей о том, что я не достоин зваться столпом. Я пытался изо всех сил быть похожим на него, но так и не смог достичь его уровня. Разве кто-то вроде меня способен быть таким же героем, как он? Как все они? Томиока сжал кулаки до белых костяшек. Грудь сжалась, а к горлу подкатил комок прежде невысказанных чувств. Однако, сделав глубокий вдох, он вернул спокойствие и обратил взгляд к Шиназугаве. Санеми видел во взгляде напротив спокойствие моря, блеск драгоценных сапфиров, тонувших в чувствах одиночества, сожалений и решимости, а Томиока — внимание, надежду, отчаяние. Они замерли на мгновение, будто оба почувствовали в порывах ветра присутствие тех, кто давно покинул этот мир. Гию тихо продолжил: — Разве мы можем разрушить и предать то, что они доверили нам, Шиназугава? И в этот момент что-то надломилось. Призрачные объятия детских рук мурашками прошлись по рубцовой коже Санеми, и он не смог сдержать удивлённого вдоха. Вид Томиоки расплылся в глазах, как и живописный вид парка. Свет фонарей в заре нового дня замелькал играющими огоньками. В груди потяжелело, а дрожь тела не поддавалась контролю. Где-то рядом Шиназугава услышал измученный вопль — усталый, отчаянный, и там же слышался понимающий голос Гэньи и... не только его. В глазах всплыли улыбки маленьких детишек — его братьев и сестёр. Они смотрели на Санеми тёплым, любящим взглядом. Им не стоило говорить: молчание и так казалось до безумия ясным. Поддержка, благодарность, любовь. Для тебя есть место в этом мире. Ты достоин обрести счастье. Насладиться дарами прекрасного мира и нести память о нас в своём добром сердце. Мы любим тебя и всегда будем любить, как ты нас, старший брат. Вопль не стихал, и Санеми осознал лишь через бесконечно медленно проходящие минуты: крик принадлежал ему, а пелена перед глазами оказалась солёными слезами. Боль утраты — точно не чувство, что может позволить себе охотник, тем более хашира. Но Санеми плакал. Громко, навзрыд. Впервые позволил себе выплеснуть чувства. Разбиться огромному сосуду, сдерживающему всё внутри, вдребезги. Согласиться со словами родных и хоть на мгновение почувствовать себя не убийцей, а просто человеком, способным страдать, отчаяться, скучать, любить, плакать и горевать. Тёплая одинокая рука упала на трясущиеся плечи Шиназугавы, и перед глазами всплыл размытый образ Гию. Он смотрел на друга с чувством понимания. Томиока Гию оказался тем самым, кто мог разделить его боль в эту одинокую ночь. Проронить одинокую слезу, вглядываться в небо и искать глаза тех, кто когда-то грел его теплом своего бьющегося сердца. И Шиназугава был благодарен. Бесконечно благодарен, что Томиока Гию… Выжил. Водный столп в изумлении округлил глаза. Ясень его синих глаз прорезали слёзы, и он, опустив голову перед Санеми, тяжело всхлипывал от переполняющих его эмоций. Слова Шиназугавы, невольно произнесённые вслух, ударили по разбитому сердцу, но не болью, а осознанием. Они остались в живых не просто так. Они продолжают нести в этот мир покой и безопасность, но теперь вместо острого клинка в их руках — чувства понимания и поддержки. Возможность быть рядом, когда это необходимо. Теперь они должны научиться быть героями друг для друга. Так они встретили мирный рассвет. Иногда мимо них проходили озадаченные и обеспокоенные люди, и всё же они не посмели потревожить их момент, не осознавая, какой путь они прошли ради них. Какую цену им пришлось заплатить за чужие спокойные жизни. — Через два дня я иду на кладбище. Я всё ещё не был на могиле нашего господина и Гэньи, — произнёс неуверенно Шиназугава, когда охотники решили разойтись. Они провели долгие часы вместе, и теперь общая усталость в теле и разуме казалась приятной, а тёплый сон — не чем-то пугающим, незаслуженным. Томиока обернулся к Санеми, пытавшемуся скрыть лёгкую дрожь в ожидании ответа на… Приглашение? Гию мягко улыбнулся, заставляя сердце Санеми дрогнуть от теплоты. Кто ж знал, что он предложит встречу Томиоке, будто нуждаясь в его присутствии в минуты слабости. А он нуждается. Ему необходимо понимание и поддержка перед лицом смерти. Возможно, в будущем он научится справляться с этим в одиночку. — Я бы хотел с ними попрощаться. Рассказать о том, что мы победили. До скорой встречи, Санеми. Вернувшись в холодный дом, Гию провёл рукой по подарку и письму для Незуко. Надел подлатанное хаори, вглядываясь в зеркало, ища в нём подсказки и присутствие близких. Смотрел беспрерывно на пылящуюся катану, а затем тихо лёг в кровать — впервые проваливаясь в безмятежный сон, когда хаори и катана гордо висели на стене как напоминание о том, что они живы и их жизни будут посвящены тем, кто эту жизнь им подарил.