Страж

Дождь барабанил по крышам Тёмного Переулка, превращая его в промозглый каменный мешок, наполненный тусклым светом неоновых вывесок и тенями, которые были чуть гуще, чем сама тьма. В самом его конце, у старой заброшенной котельной, стояла высокая, прямая фигура. Лололошка втянул в себя холодный воздух, и пар от его дыхания смешался с городской сыростью. Его голубые очки, сквозь которые никто не видел глаз, были устремлены на запертую дверь, откуда доносились приглушённые, неестественные звуки — не то плач, не то скрежет металла. Он уже собирался выбить замок плечом, привычно жертвуя собственным комфортом ради помощи неведомому страдальцу, когда сзади раздался насмешливый, нарочито громкий голос. — Ну и план, профессор! Лбом дверь проломить? А что, оригинально. Прямо как в той старой игре, где нужно было прыгнуть на гриба, чтобы получить монетку. Только вот монетку ты вряд ли получишь, скорее — сотрясение мозга. Если он, конечно, у тебя есть. Лололошка медленно обернулся. Под аркой, прислонившись к мокрой кирпичной стене, стоял он. Джон. Его точная, но искажённая копия. Белый костюм с засученными рукавами выглядел абсурдно в этом грязном месте, а оранжевый шарф-бандана и такие же очки с тёмными стёклами пылали, как ядовитый цветок. На его лице застыла ухмылка. — Джон, — голос Лололошки был ровным, без эмоций. — Это не твоё дело. — О, ещё какое моё! — Джон оттолкнулся от стены и сделал несколько театральных шагов вперёд, его серые ботинки громко шлёпали по лужам. — Видишь ли, там, за этой дверью, не какой-то там потерянный котёнок. Там интересная мне… вещь. Очень древний артефакт, который начинали искать ещё до того, как ты впервые потерял память. И я не собираюсь позволить тебе своим благородным рыльцем всё испортить. — Там кто-то страдает, — просто сказал Лололошка. — Страдает? Миленько! — Джон фыркнул. — Возможно, он просто поёт арии из оперы. Ты подумал об этом, эйнштейн? Нет, конечно. Ты сразу: «Ааа, помогите, спасите!» Он резко передразнил наигранный испуг. — Ты как ребёнок, который бежит гладить ёжика, не зная, что он колючий и кусается. Лололошка не ответил. Он уже привык к ядовитым речам своего двойника. Вместо этого он рванул с места, намереваясь всё-таки выбить дверь. Но Джон был быстрее. Мгновенным, отработанным движением он подставил ему подножку. Лололошка с грёзом рухнул в лужу, грязная вода забрызгала его белое худи. — Вот видишь? Неуклюжий. — Джон стоял над ним, наслаждаясь моментом. — Ладно, смотри и учись, как это делают профессионалы. Джон достал из кармана костюма странный предмет, похожий на кристалл с оранжевой сердцевиной. Он поднёс его к замку, и тот с щелчком расцвёл, как металлический цветок. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Внутри было не лучше, чем снаружи. Запах ржавчины, озона и чего-то сладковато-гнилостного бил в нос. Посреди помещения, прикованное к стене массивными цепями, билось существо — нечто среднее между человеком и механизмом. Его кожа была покрыта блестящими пластинами, а из горла вырывались те самые звуки, смесь рыданий и помех. — Вот он, красавец, — прошептал Джон с неподдельным восхищением. — Полумеханический часовой. Древний страж. Его боль — это просто сбой в программе. — Его нужно освободить, — Лололошка поднялся, отряхиваясь. В его голосе впервые прозвучала твёрдость. — Освободить? — Джон повернулся к нему, и даже сквозь тёмные стёкла очков чувствовался его взгляд, полный презрения. — Я собираюсь его выключить. Извлечь ядро. Оно стоит больше, чем все твои «добрые дела» за всю твою жалкую, обнуляющуюся жизнь. Джон направился к стражу, но Лололошка преградил ему путь. — Нет. Я не позволю. Напряжение между ними достигло пика. Карие глаза Лололошки, невидимые за стеклами, и скрытый взгляд Джона встретились в немом поединке. — Ты… не позволишь? — Джон медленно выдохнул, и его голос стал тихим, опасным. — Ты, кусок потерянной памяти, ничтожество, которое даже не знает, кто оно? Ты будешь мне указывать? Внезапно он атаковал. Не изящно, как прежде, а яростно, по-звериному. Они сцепились в грубой борьбе, два гиганта с идентичными телами, но абсолютно разными душами. Удары сыпались в корпус, в лицо. Лололошка, всегда предпочитавший защиту, на этот раз дрался отчаянно, принимая удары и отвечая тем же. Он защищал не себя. Он защищал то страдающее существо. Они рухнули на пол, взметнув облако пыли и грязи. Джон оказался сверху, его пальцы вцепились в шарф Лололошки, перекрывая дыхание. — Я устал от тебя, — просипел он, и в его голосе уже не было шуток, только холодная, беспощадная ярость. — Ты — ошибка. Моя ошибка. И я её исправлю. Сознание начало уплывать от Лололошки. В глазах потемнело. И тогда он сделал то, чего никогда не делал. Он не стал просить, не пытался увернуться. Его рука рванулась вверх, не к горлу Джона, а к его лицу. Пальцы вцепились в оранжевые очки и сорвали их. Джон замер. Он зажмурился, резко отвернувшись от тусклого света, будто тот его ослеплял. Его лицо, впервые открытое, было искажено не столько болью, сколько какой-то животной уязвимостью. Оно было точно таким же, как у Лололошки, но начисто лишённым его наивной покладистости — лишь гримаса боли и гнева. В этот миг цепи на стене взорвались. Страж, словно почувствовав ослабление хозяйской воли, рванулся на свободу. Мощный энергетический импульс отшвырнул обоих парней в разные стороны. Лололошка, откашлявшись, первым пришёл в себя. Он увидел, как механическое существо, высвободившись, замерло на мгновение, а затем его «лицо» озарилось мягким голубым светом. Звуки боли прекратились. Оно повернулось к Лололошке, кивнуло — жест, полный бесконечной благодарности и печали, — и растворилось в темноте, уходя в своё неведомое измерение. Джон поднялся на локте. Он не смотрел на Лололошку. Он смотрел в пустоту, где только что был артефакт. Его разбитое лицо было бледным. — Пропало… Всё пропало… — он прошептал это не с яростью, а с каким-то опустошённым недоумением. Лололошка поднялся. Подошёл к Джону, всё ещё сидящему в луже у стены. Он посмотрел на своё отражение — разбитое, униженное, лишённое маскировки. Молча, он протянул ему обратно оранжевые очки. Джон медленно поднял голову. Он не взял очки. Он смотрел на Лололошку — на его разбитую губу, на грязь на худи, на простодушное, но непоколебимое упрямство во всей его позе. — Зачем? — хрипло спросил Джон. — Он ушёл. Ядро ушло. Ты всё испортил. Зачем ты это сделал? Лололошка опустился на корты перед ним, их лица оказались на одном уровне. — Потому что он просил о помощи. А я не могу пройти мимо. — Идиот, — беззвучно прошептал Джон, но в его интонации уже не было прежней язвительности. Была лишь усталость и какое-то странное, непонятное ему самому чувство — не то зависть, не то досада от того, что этот «идиот» снова оказался прав. Прав своей непробиваемой, глупой, чистой правотой. Он всё-таки взял очки и снова натянул их на глаза, восстанавливая привычный барьер. Но что-то уже сдвинулось. Трещина прошла не только по стеклу очков, но и по той ледяной скорлупе, что он годами выстраивал вокруг себя. Лололошка встал и протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Джон на мгновение замер, глядя на протянутую ладонь, будто это была самая сложная головоломка во всех мирах. И после бесконечно долгой паузы он, преодолевая себя, взял её. Они вышли из котельной вместе. Дождь почти прекратился. Два высоких силуэта — один в грязном бело-голубом худи, другой в испачканном деловом костюме — медленно шли по пустынным улицам, не говоря ни слова. Между ними всё так же лежала пропасть. Но впервые за всё время в этой пропазии не было вражды. Было молчаливое, тяжёлое, взрослое понимание того, что их борьба только началась, и исход её был неизвестен никому.