Взаперти

             

***

             Нод-Край никогда не славился спокойствием и безопасностью. Местные жители привыкли к ощущению тревоги в груди, а чужеземцы посещали регион только с одной целью – целью наживы на чужих трудностях. У Нод-Края не было официальной власти – лишь любительские фракции вроде гильдии Войнича – и оттого преступность процветала, хоть и оставалась неочевидной, скрываясь в тенистых закоулках далёких от центра улиц.       Флинсу не нравилась эта отрицательная динамика истории региона, но он делал всё, что в его силах, чтобы спасти ни в чем неповинный народ хотя бы от Дикой Охоты, – и справлялся с этой задачей лучше любого другого светоносца. В силу того, что был альвом, вероятно. Однако даже в этом деле некоторое время назад стали появляться трудности. Если точнее – трудность, которая шла по пятам и появлялась то в одном скоплении аномалий, то в другом. Грешник из Каэнри’ах не доставлял существенных проблем, потому что побеждать его было довольно просто, но закономерность появлений начинала напрягать и подталкивать Кирилла к собственному небольшому расследованию.       Путешественница, прибывшая в Нод-Край подозрительно вовремя, однажды даёт знать, что тоже осведомлена о проявлениях Бездны и даже встреча с Лунным мстителем нисколько её не удивляет. Напротив, своими размышлениями Люмин раскрывает Флинсу несколько довольно важных деталей, которые крутились в последнее время и у него в черепной коробке, но никак не находили форму: во-первых, Рери становился сильнее с каждой их новой встречей; во-вторых, Рери имел удивительную способность принимать лики других людей. Стоило отдать милой путешественнице должное – Люмин была умна, сообразительна и находчива, что Кирилла приятно поразило. Он привык к одинокому образу жизни на окраине Нашгорода и общество обычных людей было ему не мило. Люмин была не обычным человеком. И её новоиспечённые друзья, как выяснилось позже, тоже.       «Силу дружбы» Флинс ощутил однажды ранним утром во Флагмане, когда проснулся от шума в главном зале и первым делом уловил беглые девичьи шаги со стороны окна. Времени на размышления не было, но ратник быстро смекнул: волнения практически перед его комнатой могли значить только одно, как и попытка кого-то проникнуть во внутренний двор постоялого двора. Узнавший об убийстве Соссия люд явился по его душу.       Подбежавшую к окну Ягоду ждала неожиданная картина – пустая комната и светящийся глубоким синим цветом фонарь на подоконнике, который она, что-то пробормотав себе под нос, аккуратно схватила. Флинса же ждала неожиданная… компания.       Кирилл Чудомирович неоднократно избегал те или иные сложности своей любимой хитростью – фокусом с исчезновением. Внутреннее пространство фонаря никогда не было ограничено рамками. Само заключение в небольшом предмете, в общем-то, являлось формой некоторой… магии, если угодно, а потому тело там не существовало физически – лишь сознание, мысли и совсем немного ощущений. Когда фонарь находился в уюте чьего-то дома – Кириллу было тепло, когда приходилось коротать время в холоде лысых скал – холодно.       Сейчас ощущения были несравнимы с предыдущими опытом, потому что Флинсу, погрузившемуся в глубину привычного предмета, оказалось тесно.       Он приходит в себя в замкнутом кубе, и мир там остаётся невыносимо ощутимым – кожа чувствует каждую шероховатость одеяний, а уши чутко улавливают собственное дыхание, будто оно отскакивает от гладких стен. Мало того, что чувств слишком много, Флинс ещё и остаётся собой в привычном понимании этого слова – вполне материальным телом, согнувшимся в три погибели, чтобы втиснуться в этот нелепо тесный сосуд. Позвоночник тянет от скованной позы, а плечи сводит ноющей болью. Снаружи не чувствуется ничего, лишь тугая тёмная тишина, словно куб подвешен в пустоте безвременья.       Но всё это – не последнее открытие возможностей фонаря. Кирилл в чёртовом кубе не один. Сверху нависает чужое тело – массивное, тяжёлое, ощутимо больше его собственного (хотя Флинс, на минутку, отнюдь не маленькая мышка). Оно придавливает к нижней стенке, холодной и твёрдой – то ли стекло, то ли камень. В такой кромешной тьме невозможно определить материал этой абсурдной темницы, но отчётливо чувствуется: прохлада проникает сквозь одежду, охлаждая поясницу и бёдра.       Флинс недовольно сопит и выдыхает сквозь зубы пару отборных слов. Ладонями упирается в боковые стенки, но теснота только сильнее подчёркивает абсурдность происходящего. Повод для зарождающейся в груди злости более чем уважительный – его фонарь никогда не был таким неудобным. И уж точно в его фонаре никогда не оказывалось незваных гостей.       Никогда не говори «никогда» или как там любят оправдывать неожиданные сюжетные повороты люди нынешнего времени? Сейчас эта фраза иронично оборачивается против Флинса.       В темноте сложно что-то разглядеть, и потому полагаться приходится на ощущения. Кирилл закрывает глаза за ненадобностью бесполезного сейчас зрения и прислушивается к окружению. Пространство не кажется безопасным, и даже наоборот – воздух вибрирует подозрительно знакомой скверной. Следы Бездны. Та самая липкая тревога, что сопровождала Кирилла день за днём его новой жизни. Но каким образом она пробралась в его фонарь?       Будет смешно, если он по иронии судьбы окажется тет-а-тет с хиличурлом или гончей разрыва, коих убивал в несчётных количествах. Теперь, видимо, пришло время мести.       — Что или кто ты?       Голос звучит непривычно глухо, словно фонарь проглатывает интонации. Флинс протягивает руку вверх, и пальцы скользят по чужой плоти – тёплой, тяжёлой, будто намеренно придавливающей его к полу. Он пытается найти ответ подушечками пальцев.       Но ответа нет, а ладонь уже скользит по лицу напротив. Ага. Что-то человекоподобное. Уже хорошо. Пальцы медленно движутся вниз, осознавая на чужой коже странную одежду какими-то оборванными лоскутами. Флинс чувствует себя слепым скульптором, который без зазрений совести ощупывает модель, чей бюст скоро вылепит из глины.       Если раньше нечто не подавало никаких признаков жизни, то сейчас вполне по-человечески вздохнуло, и чужая грудная клетка надавила на грудь Флинса, из-за чего оба сделали вдох в унисон – скомканно, будто само замкнутое пространство сдавило их лёгкие.       Подушечки пальцев ведут по прохладной коже между обрывками одежды, и только сейчас Кирилл понимает, что на теле неизвестного не только одежда, но и ленты или, скорее, бинты – туго затянутые, шершавые, плотные. Дыхание существа тем временем снижается к лицу Флинса, и ратник ощущает слабый запах сырой железной руды и горелого воска, который льнёт к лицу, словно горячий пар.       Кирилл уже встречал этот запах раньше.       Грудь перехватывает резкой судорогой, и Флинс вжимается лопатками в ледяную гладь за спиной, будто надеется раствориться в ней, уйти от прикосновения чужой – вероятно, гнилой – плоти.       — Ха-а. Понял, наконец? — сиплый смешок звучит прямо у уха, вибрируя в костях черепа. Одной Богине Луны известно, как такое громадное чудище втиснулось в замкнутый куб, но факт очевиден: двум телам здесь определённо не размахнуться.       — Что ты забыл в моём фонаре? — недружелюбно отвечает вопросом на вопрос Флинс, упираясь ладонью в чужую вздымающуюся грудь, чтобы исчадье Бездны не было к нему так близко, но ничего не выходит.       Только теперь Кирилл ясно осмысливает нелепое расположение их тел: он сидит на полу, ноги согнуты, колени разведены, стопы упёрты в противоположную стенку. А Рери, будто нарочно выбрав самое выгодное место, устроился сверху, вклинившись между его бёдер и ткнувшись пахом в ягодицы. Там, в узкой полоске пространства, чувствуется плотное и непрошеное касание, которое невозможно игнорировать. Это раздражает.       — О, а ведь действительно: что я забыл в твоём фонаре, Кирилл Чудомирович Флинс? — не менее раздражённо рычит красноглазый монстр, одной когтистой рукой крепко сжимая талию ратника. Ему, по-видимому, тоже неудобно – спина упирается в верхнюю грань куба, макушка – в грань рядом с головой Флинса.       Пазлы начинают скакать и попеременно складываться в голове, отчего Кирилл озадаченно хмурится.       — Осколки? — спрашивает он, но не даёт времени на ответ, ведя дальше линию рассуждений: — Но раньше тебя тут не было.       — Меня и сейчас нет, — фыркает Рери, словно ему приходится объяснять очевидные мировые истины ребёнку, и дёргает головой. Пряди светлых волос щекочут щёки Флинса, и светоносец раздраженно сдувает их со своего лица. — Тот последний осколок, который ты подобрал, позволил всем имеющимся тут фрагментам соединиться. Это привело к тому, что ты сейчас чувствуешь.       Чтобы проверить одну из догадок, Кирилл ощупывает сначала правую руку Рери, затем левую. Лунный мститель позволяет трогать себя, наблюдая за мозговой деятельностью Флинса, отпечатывающейся на его лице. Рери, в отличие от альва, отлично видит в темноте фонаря.       — Когда мы виделись в последний раз, у тебя не было руки, — констатирует, наконец, ратник, — значит, твоя нынешняя форма – полная?       — Физически – более чем.       Упираясь головой в стенку куба, Грешник обхватывает талию Кирилла на этот раз обеими руками и ведёт пальцами вниз, к бёдрам. Кирилл вздрагивает и пытается спихнуть с себя чужие культяпки, однако у него ничего не выходит – Рери не просто памятью осколков восстановил тут свой облик, он вернул и титаническую силу. Если он захочет убить Флинса – он, вероятно, сможет сделать это одним рывком.       — А чего это ты вдруг задрожал? — усмехается Рери, пальцами надавливая на бедренные косточки сквозь слои одежды. — В боях птичка смелая, а как только оказался без копья и фонаря – сдулся?       В этот момент Ягода дёргает фонарь снаружи с такой силой, что треклятый куб слегка заваливается на бок, и Рери налегает на Флинса ещё сильнее, утыкаясь своей грудью прямо в лицо.       — Посиди спокойно! — восклицает Кирилл, стараясь увернуться от раздражающих соприкосновений. — Мне надо переждать тут несколько минут, и я снова оставлю тебя одного.       — Ну нет, я устал от одиночества темницы, в которую ты меня незаконно заключил, — с напускной обидой говорит Рери, придерживая Флинса за бёдра, когда фонарь – и куб вместе с ним – возвращается в привычное положение. Кажется, Ягода поставила его на стол в Куратории тайн. Издалека, словно сквозь плотную толщу воды, слышны обсуждения команды по спасению мира.       Флинс ёрзает, проверяя, насколько в сложившейся ситуации реально отстоять свои границы, но пространство куба не оставляет и сантиметра свободы. Каждое его движение только сильнее врезает плечи в холодную грань и прижимает к груди Рери.       — Сам-то сиди смирно, — шикает Грешник, и когти лениво скользят по ткани на бёдрах, царапая её до скрипа. Кажется, он беззастенчиво склоняет происходящее в свою пользу, осматривая по-мужски крепкие изгибы тела Флинса. У Рери давно не было близости в любом из значений этого слова. У Лунного мстителя, знаете ли, не так много свободного времени. И физического тела… — Неужели ты всерьёз думал, что твой фонарь может танцевать лишь под твою дудку?       Кирилл щурит глаза, упёрто – и безуспешно – отпихивая от себя чужие лапы, а Рери насмешливо хмыкает.       — И правда, наивное дитя.       Дитя? Рери узнал полное имя Флинса, но не смог докопаться до информации, что Флинс – альв, служивший ещё при Белом Царе? Они могут быть сверстниками. Как минимум.       — Если ты считаешь меня дитём, то стоит ли упоминать, что подобное поведение с твоей стороны можно расценить домогательством и даже педофилией? — резонно подчёркивает Флинс, тем самым вызывая опасный оскал на лице Грешника. Флинс этого, конечно, не видит. Но чувствует сгустившуюся энергию Бездны, проскользнувшую по его коже.       — Хочешь, расскажу, какие ещё развлечения были у нас после краха Каэнри’ах?       Кирилл, по правде говоря, действительно хочет. Ему интересна история Тейвата, уходящая корнями в древние времена. У него были знания и о самом Каэнри’ах, и о его печальной судьбе, но узнавать что-то новое от носителей этих историй – совсем другое дело. Было во всём этом нечто поэтичное… Однако что-то гадкое в районе солнечного сплетения подсказывает, что сейчас Рери лучше не разводить на рассказы, насыщенные аморальными деяниями. Флинсу нужно продержаться в кубе ещё какое-то время, прежде чем выйти наружу, а потому Грешника не стоит раздражать и распалять.       — Не желаю знать, — в конце концов отвечает он, и тогда удовлётворённый ответом Рери продолжает начатое – его прохладные пальцы проходятся по животу, давят на грудь. Каждый жест напоминает вовсе не ласку, а скорее методичную проверку на прочность. Так воин ощупывает трофейный доспех, высматривая слабину в металле. Флинс захватывает в плен своих пальцев чужое запястье, силясь остановить непредсказуемые движения, и даже сквозь перчатки ощущает хлад скверны, которая мелко покусывает его кожу. — Убери руки.       — Не уберу, — Рери шипит почти с удовольствием, невзначай расстёгивая ремни на плаще Кирилла. — Здесь теснота диктует правила, вовсе не я.       Флинс сдерживает порыв врезать наглецу лбом, потому что любое движение приведёт лишь к ещё более тесному соприкосновению. Его мышцы каменеют, как у зверя, зажатого в капкане. Сопротивление становится молчаливым вызовом: даже если воздуха не хватит, он не подаст виду, что задохнулся.       — Ошибаешься. Правила диктует тот, кто владеет этим местом.       Устав от собственного бездействия, Флинс прикрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться на силе фонаря. Выходит из рук вон плохо, потому что кое-какие руки продолжают лезть в его личное пространство, поканчивая с плащом и приступая к ремням на талии. Сконцентрироваться, слыша шорох собственной одежды, довольно сложно, но Кирилл всё же хватается за знакомую энергию пространства, старается расширить её и стереть невесть откуда взявшийся куб, но и тут светоносец терпит неудачу.       — И как там дела? — глумится Рери. Флинс не успевает отследить момент, когда тот распахивает полы его двубортного жилета и добирается до обнажённой кожи. По груди и вверх, к шее, бегут мурашки, когда когтистая лапа проводит от пупка к впадинке между ключиц.       Дыши, Кирилл Чудомирович Флинс, не позволяя медитативному состоянию раствориться, успокаивает себя альв, Не может быть, что ты не в силах ничего сделать со своим же фонарём.       Сонастройку с энергией магического атрибута сбивает настойчивое влияние Рери. Сила Бездны сгущается вокруг и заполняет куб вязким ощущением раскалённого воздуха. Дышать становится труднее, а потому грудь Флинса начинает вздыматься сильнее, скользя по жёстким бинтам на чужом торсе.       — Упрямый, — голос Рери становится хриплым, тихим и вкрадчивым. Грубые пальцы ползут выше, вдоль груди, к горлу, будто Рери пробует очертания чужого тела так же холодно и настойчиво, как изучал бы карту боевых укреплений. Движения его неторопливы, уверенны, и именно это выводит из себя сильнее всего: в них нет ни сомнений, ни спешки. — Ты привык сражаться с оружием. Но что будешь делать, когда его нет под рукой? Неужели ничего не удаётся добиться силой мысли?       Флинс дёргает подбородком, пытаясь оттолкнуть склонившегося над ним монстра лбом, но бинты на лице Грешника мягко касаются его щеки, уходя чуть в сторону. Рери будто заранее предусмотрел попытку удара и использует сопротивление, чтобы стать ближе.       Всё это превращается в какую-то нездоровую игру. По типу той, что уже была между ними. Рери преследовал осколки своего тела, а Кирилл всякий раз надирал ему зад. Он ловил себя на мысли, что ждёт его. Не признавался в этом даже самому себе, но внутреннее напряжение отпускало лишь тогда, когда в воздухе разносился этот противный запах древнего существа Каэнри’ах – предвестник схватки. Потому что с Рери всё было иначе. Остальные порождения Бездны выглядели примитивно и действовали как запрограммированные марионетки: однообразные атаки, слепое стремление к разрушению, пустые глазницы. Их можно было уничтожать без раздумий, раз за разом, и в этом не чувствовалось никакого вызова. Лунный мститель был другим – живым, опасным. И слишком сильным, чтобы воспринимать его как очередного среднестатистического врага. Каждая встреча с ним превращалась в испытание – то ли боевое, то ли какое-то личное. Будто после долгого «сна» Кирилл проверял себя на прочность: насколько наточено его копьё, насколько он сам ещё способен идти до конца. Каждый раз, когда воины сталкивались, Флинс чувствовал не только угрозу, но и азарт. Ту самую искру, которую дарят лишь достойные соперники. И именно она, как бы Флинс ни клял Грешника, заставляла где-то в глубине души ждать следующей встречи.       Но уж точно не такой встречи он ждал. В воображении Флинса всё было совсем иначе: очередная вылазка, запах Бездны в воздухе, хищная тень на горизонте и привычная схватка – тяжёлая, но честная, где каждый чётко знает свою роль и не отступает, покуда не покинут силы. Кирилл давно смирился с тем, что Рери будет вновь и вновь вставать на его пути, но то, что Грешник способен оказаться в фонаре целым, собранным из осколков образом, казалось просто невозможным.       Он просто рассчитывал на несколько минут тишины. Хотел всего лишь отсидеться в замкнутом пространстве артефакта, спрятавшись от внешнего мира и чужих глаз. Уютное уединение, даже если куб был тесным и холодным, – лучшее место, чтобы перевести дух. Но спокойствие оказалось иллюзией. Вместо ожидаемой пустоты и свободы его встретила чужая тяжесть, знакомое дыхание и насмешливый голос, от которого фонарь, казалось, сжимался ещё теснее.       Теперь Кириллу приходилось терпеть не молчаливую тьму, а наглые нападки Грешника. Рери использовал каждый сантиметр пространства, чтобы давить, испытывать, заполонять. И сам факт того, что фонарь – личное убежище – оказался осквернён Бездной и присутствием врага, раздражал сильнее всего. То, что должно было быть минутами отдыха, превратилось в пытку. В вынужденное «сожительство» с тем, кого Флинс ожидал встретить только на поле брани.       Кирилл выныривает из раздумий тогда, когда ощущает на шее руку – Рери безапелляционно сжимает пальцы на горле, опасно скользя острым когтем по линии пульсирующей артерии. Флинс распахивает веки, хоть и по-прежнему не видит ничего, кроме сияния одного единственного глаза, выглядывающего из-под бинта. Он хватается ладонями за сжимающую его руку, но Грешник даже не пытается вызвать гипоксию, лишь дразнится касаниями.       — Отвали уже, а, — теряя терпение, гаркает Кирилл, и двинувшийся кадык неприятно упирается в сдерживающую шею ладонь. Ратник хватает пальцами другой руки чужие светлые патлы и пытается оттянуть от себя, но Рери ожидаемо даже не сдвигается с места. Свободной рукой он возится в районе своего лица, и Флинс понимает, что тот стянул ткань со рта, когда чувствует прикосновение губ под ухом. — Отвали, иначе я… уничтожу осколки твоего сердца сразу же, как только выйду из фонаря.       — Ты сначала выйди, — шуршит тёплый воздух у уха, и Кирилл снова смыкает глаза, нервно стискивая челюсти. А это ещё что значит? Сила Бездны настолько всеобъемлюща, что может повлиять даже на время нахождения Флинса здесь?       Шея снова чувствует жаркое дыхание и влажный след от чужих теплеющих губ. Внутри куба становится душно и жарко, как в кузнице, и раздражение Флинса крепнет – не от стыда, что его буквально зажимает в узком углу малознакомый мужчина, а от ярости, что держат так крепко и не дают выйти на битву привычным оружием. Здесь нужны другие методы, которые никак не приходят в голову.       Жутко признавать, но у Флинса нет никакого плана для выхода из этой блядской ситуации.       Когтистые ладони Рери снова блуждают по телу, на сей раз настойчивее: пальцы поддевают ткань жилета у линии брюк, цепляются за ремни и пряжки. Металлические детали одеяния звякают в тесноте, словно издевательски напоминая о беспомощности положения.       — Как много на тебе шелухи, — тихо возмущается Грешник, проводя когтем по краю плаща и резко отбрасывая полы в сторону, чтобы добраться ближе к бледному телу. — Но под ней ты такой же, как все смертные.       Флинс дергается, плечи напрягаются, но каждый рывок оборачивается новым прижатием. Грудь Рери наваливается с такой тяжестью, что кажется – куб вот-вот треснет от его напора и величины. Теснота становится мучительно жаркой: горячее дыхание Грешника смешивается с запахом его тела.       Кирилл рычит в лицо врагу и снова тянет его волосы – резче, сильнее, силясь отстранить от своей шеи, но тот словно врос в пространство, никак не поддаётся. И в этом есть издёвка: сила Флинса, которой хватало на монстров и чудовищ, здесь просто-напросто тонет в вязкой, бесстыдной настойчивости Рери.       Всё это больше не кажется беспочвенным запугиванием, потому что тело – предатель – начинает реагировать. Не знавшее ласки долгие годы, оно отзывается даже на подобную грязную игру: в голове начинает мутнеть, а касания прохладных пальцев больше не кажутся неприятными. Даже сила Бездны, раньше отталкивающая до тошноты, начинает синергировать с силой Флинса и его фонаря – разливается теплом в груди и везде, где касается Рери.       Его адские ладони мажут настойчивыми крепкими прикосновениями то тут, то там, и Кирилл бесконтрольно вздрагивает, когда пальцы обхватывают его бедро и плавно выводят подушечками беспорядочные круги на коже сквозь ткань брюк. Флинс фыркает, чтобы сокрыть резко сбившееся дыхание, и резко отворачивается в сторону, чтобы прижаться к прохладе кубической грани щекой, чтобы вернуть себе немного рациональности, которая медленно, но верно покидала его тело.       Открывшаяся для чужих касаний шея не остаётся без внимания – робкие поначалу поцелуи сменяются полуукусами, которые Рери оставляет по дорожке от уха до линии плеч. Обе руки Флинса соскальзывают на крепкие предплечья в неизменной попытке отстранить от себя, но если копнуть чуть глубже – ратник просто пытается деть руки хоть куда-то, чтобы не сдаться в плен окончательно.       — Твоё тело куда отзывчивее языка. Поучился бы, — тихо рычит Грешник в кожу, не скрывающую ритм учащённого пульса. В кубе душно, тесно, и влияние Бездны начинает мутить рассудок Флинса сильнее – граница между противостоянием и чем-то иным начинает размываться, уступая место оголившимся желаниям.       Голоса друзей на периферии не стихают, но не то чтобы Кирилл действительно в них вслушивался. Он понимает, что уйти из-под массивного тела у него не получится, пока Рери не отпустит его сам – а значит, есть ли толк в сопротивлении? Вдобавок ко всему, Грешник не мог навредить его физической оболочке, и потому, быть может, стоит расслабиться и позволить произойти тому, к чему целеустремлённо ведёт Рери. Значило ли это поражение Кирилла? И если да – осуждалось ли подобное тактически после стольких поражений Смертного греха?       Рери тянет за ремень на талии, и металл со скрипом поддаётся. Ловкие пальцы безжалостно расправляются с застёжками, будто для него они – очередная преграда на поле боя. Каждое прикосновение жжёт кожу, не просто давит, а будто оставляет след, подобный ожогу. Там, где скользят пальцы, вспыхивают огненные полосы, а ткань одежды уже не спасает, только раздражает, мешая дышать.       Кирилл чувствует, как чужие руки честно пытаются справиться со стягиванием брюк, но мучителю не хватает терпения – он безжалостно рвёт ткань своими когтями. Брюки, ещё недавно казавшиеся надёжной частью экипировки, трещат под натиском, и Кирилл понимает: никакой защиты здесь больше нет. Всё, что он носил на себе как броню, рушится в руках его врага. И с каждой сорванной деталью одежды нападки становятся не только наглее, но и сильнее давят на психику. Лопатки вдавлены в холодную грань, тело горит, дыхание окончательно сбивается, и уже невозможно понять, где заканчивается физическая боль от тесноты и начинается странное, болезненное удовольствие. Рери дышит сверху, и каждое движение кажется Кириллу испытанием на прочность. Сколько ещё он выдержит, прежде чем сорвётся?       К удивлению Флинса, Грешник, несмотря на очевидно богатый опыт жестокости и беспощадности, не собирается его насиловать. Он неожиданно аккуратничает, продолжая изучение тела альва ртом. Пока горячие ладони мнут обнажённые бёдра, рот оставляет влажные полуукусы от шеи и ниже, через ключицы и вздымающуюся грудь, к торсу.       Ладно.       Кирилл больше не собирается строить из себя недоступного героя.       Ему приятно. И тело просит большего, а потому изгибается навстречу, подставляясь под тонкие губы. Рери шумно выдыхает, теряя в выдохе усмешку, когда руки ратника на ощупь избавляют от одежды и его тело, невзначай оглаживая литые мышцы по ходу дела.       Отрицать очевидное напряжение, скатывающееся к низу живота, уже нет никакого резона, но непривыкший к сдаче в плен мозг генерирует ассоциацию: это схватка без оружия. Внутреннее пространство фонаря превращается в арену, а тела двух воинов – в единственные клинки. Рери наступает, но не ударами, а давлением, сводящими с ума прикосновениями, горячим дыханием, от которого активизируется лёгкая дрожь от ушей и до самых пяток. Его ладони действуют как тиски, фиксируя, не давая вырваться, зубы и губы отмечают кожу метками, словно боевыми ранами. Флинс отвечает яростью и упорством. Каждый рывок плечом, каждое движение бёдер в нетерпении – это удар, который куб гасит и возвращает назад тягучей энергией скверны. Он тянет Рери за волосы ближе к себе, вгрызается в пахнущее металлом тело собственными зубами, толкается бедром в попытках сбить Грешника из равновесия хотя бы немного. Но Рери держится, словно в подобных битвах у него тоже имеется богатый опыт и в связи с этим – очередное преимущество.       Но правда такова, что Лунный мститель держит себя в руках из последних сил. Чувствует, как под кожей полыхает сила Бездны – тяжёлая, вязкая, требующая выхода. Каждое прикосновение к телу Флинса лишь подливает масло в это пламя. Рери хочет сломить, вдавить в холодный камень куба, заставить склониться, как склонялись все остальные, кто встречался на его пути с упрямством во взгляде. Хочется овладеть этой плотью не только ради сиюсекундного наслаждения, но и ради власти, которая давно опьянила разум. Показать, что никакой свет не способен противостоять тьме. Доказать, что даже самый стойкий светоносец дрогнет под руками Грешника.       Сопротивление Кирилла лишь раззадоривает. Рывки плечами, зубы, впивающиеся в плечо, яростные ответные движения – всё это для Рери становится вовсе не слабостью дрогнувшего противника, а топливом для него самого. Каждый укус, каждая царапина коротких ногтей, в спешке лишённых перчаток, – вызов, на который его тело отвечает вспышкой жара. Бездна внутри требует большего: «Подчини. Сломи. Заставь признать твою силу».       Ладони жадно мнут бёдра ратника, губы оставляют на коже новые следы, дыхание горячими всполохами прожигает воздух между ними. В этой борьбе каждый миг становится пыткой. Для Флинса – от самого факта близости. Для Рери – от жажды, которую он временно удерживает в узде лишь из упрямства воина и ещё немного – из-за отсутствия подготовки оного.       — Чего это ты замешкался? — ехидно шепчет на ухо Кирилл, добираясь пальцами до ремня грешных штанов. Рери слегка отстраняется, позволяя чужому упорству расстегнуть молнию и дёрнуть неуместную ткань вниз.       — Если ты хочешь, чтобы я перестал себя сдерживать…       Рери шумно, хрипло выдыхает, когда тёплая ладонь Флинса накрывает его там, внизу. Он откидывает голову назад, ударяясь макушкой об верхнюю стенку и на мгновение прикрывая глаза. Удовольствие расходится по всему телу электрическими импульсами, пока пальцы Чудомировича творят настоящие чудеса, обхватывая ровно с такой силой, с которой нужно.       — …будь готов к последствиям.       Пальцы скользят от основания ствола к головке, с которой срывается несколько вязких капель предэякулята прямо на обнажённый живот Кирилла. Рери кидает голодный взгляд вниз, стекает им от раскрасневшегося лица светоносца по дорожке укусов на торсе и обнаруживает, что Флинс не теряет времени, второй рукой обхватив и себя. В скрученном положении под крупным телом Грешника он кажется таким уязвлённым, что возбуждение простреливает сильнее, член в нетерпении дёргается, а рык дикого животного непроизвольно рвётся из груди.       Флинс облизывает губы ровно в таком же нетерпении, и Рери думает, что окончательно свихнулся, когда видит, как тот смачивает языком не только их, но и собственные пальцы. Ратник сообразителен – существо, пропитанное Бездной от ног до кончиков когтей, не смогло бы его предварительно растянуть, а значит во избежание болевых ощущений действовать пришлось самостоятельно.       — Поцелуй мою шею, — приказывает Флинс, и Рери даже не думает спорить, склоняясь к горячему телу и страстно приникая губами к взмокшей от пота коже под аккомпанемент судорожного вздоха – Кирилл ввёл в себя пальцы. — Сильнее, — требует надломленный голос, — навались на меня сильнее.       Светоносец, кажется, потихоньку отпускает своих внутренних коней. Ему безумно хочется ощутить ещё больше тёмной силы, наполниться ей – начиная с укусов и заканчивая проникновением. Близость к кладбищу и душам усопших не может оставить альва в добром здравии рассудка, и теперь логична была даже привязанность Флинса к противнику столь спорного происхождения. Он ловил нездоровое наслаждение от ощущения его силы.       Погружая в себя пальцы сквозь явное нежелание тела принимать их, Кирилл подставляется под жёсткие губы и ненамеренно сильнее сжимает член Рери, выбивая у того тихий рычащий стон.       — Быстрее, светоносец, — когтистые пальцы царапают бёдра от колена и выше, разводя ноги Флинса в стороны, пока тот растягивает себя уже двумя пальцами, награждая ухо Лунного мстителя томными сбивчивыми вздохами. Руку, растягивающую сфинктер, вдруг накрывает чужая – и Рери давит, вынуждая пальцы войти глубже. От неожиданности Кирилл стонет, выгибается грудью навстречу, непроизвольно вжимается в своего истязателя, пока жёсткая рука обхватывает его кисть и сама задаёт темп и глубину проникновения. — Если хочешь подготовиться ко мне, стоит делать это шире.       Мышцы бёдер содрогаются под более глубокими толчками пальцев. Флинс жмурит глаза, постанывая от нахлынувших ощущений, и импульсивно дёргает тазом, раз за разом проезжаясь чувствительным членом по чужому торсу.       — Плевать, давай, — забив на качественную подготовку, он отталкивается ногами от дальней стенки, чтобы лечь удобнее. Рери воспринимает сказанное буквально и сплёвывает на свой стояк, размазывая единственную доступную им смазку по стволу. Дышать в кубе становится совершенно нечем, пот стекает по коже обоих мелкими каплями, но никто из воинов не намерен останавливаться на полпути. Возбуждённые, они цепляются друг за друга, как за единственный шанс выжить.       Тело, не шибко разогретое, принимает Грешника со скрежетом, когда он направляет член ладонью. Мышцы сопротивляются, болезненно сжимаются, и Флинс шипит в изгиб плеча Рери, когда крупная головка тяжело входит внутрь. Но боль лишь пуще опьяняет. Волны силы, исходящие от тела Грешника, обещают большее, и Кирилл даже не пытается подвергнуть это обещание сомнениям. Он обхватывает спину Рери руками и прижимается к нему всем телом, резко подаваясь бёдрами вперёд и насаживаясь глубже.       Стоны сливаются в один протяжный, хриплый выдох, разделённый на двоих. Придерживая ратника за влажные бёдра, Рери снова толкается вперёд, вдыхая запах настоящего, живого тела под собой. Для Кирилла всё сливается в странный, обжигающий коктейль, отравляющий его кровь. Тело ноет от тесноты, от болезненной наполненности внутри, от безжалостных пальцев, впивающихся в кожу то тут, то там. Каждое движение Рери ранит – но ранит именно так, как привык он, воин: болью, которая отзывается приятной дрожью и напоминает, что пока она есть – он живой. В этом нет ни грамма слабости – лишь вызов, на который мышцы и кровь отвечают восторгом.       Впрочем, прямо сейчас Флинс хочет оказаться слабым. Хочет отпустить себя окончательно и подставиться под грубую силу Грешника всем своим телом и душой. Его безумно воодушевляет мысль быть кем-то побеждённым, и неожиданное сексуальное предпочтение даже не пугает – скорее, открывает новые горизонты для наслаждения. Боль становится двигателем прогресса. С каждым толчком, с каждой новой вспышкой ярких ощущений Кирилл чувствует себя более собранным, будто пытка превратилась в особую закалку его тела. Фонарь дрожит вокруг них, воздух густеет, и в этой удушающей тесноте светоносец ощущает себя закованным в цепи гладиатором, которому в награду полагается гладиатор могущественнее.       — Кто учил тебя осторожничать? — мычит Флинс и почти жалеет о своих невольно обронённых словах, потому что, не дав телу привыкнуть до конца, Рери срывается на свой привычный стиль – резкий, грубый, почти агрессивный. Вот сейчас характер одного из сильнейших существ Тейвата начинает узнаваться. Рери не занимается сексом, он грубо трахается.       Пространство куба хорошо тем, что никто не услышит то, что в нём происходит, и именно по этой причине Кирилл даже не пытается сдержать себя – стонет громко, обрывисто, цепляясь за таранящее его зад тело и оставляя на нём следы от своих ногтей.       Боль скоро перетекает во что-то другое. Ритм меняется, и вместо рваных толчков приходят новые ощущения – тяжёлые, тягучие, обволакивающие. Жар чужого дыхания, жар члена внутри, жар пальцев, скользящих по телу и цепляющих вздёрнутые соски. Рери не обделяет вниманием и изнывающий член, без остановки бьющийся под жёсткими толчками об торс Флинса. Рери превращает все свои хаотичные действия в поток наслаждения для ратника, голова которого запрокинута к холодной грани куба, губы закушены, а дыхание вырывается хрипло и неровно. С каждой секундой в этом спарринге всё больше и больше запятнанного скверной экстаза, и он хлещет, как вино, разливаясь по жилам и по губам, которые невольно сталкиваются с чужими в кусучем поцелуе.       Воины целуются мокро, ожесточённо до крови, громко. Шлепки тела о тело сливаются с неровным дыханием через нос. Одним богам известно, почему куб ещё не треснул и не начал расшатываться из стороны в сторону под необузданным натиском Рери. Флинс здраво осознаёт, насколько в действительности жёстко тот овладевает его телом. Он сам спровоцировал это. И оборванные слова мольбы до сих пор срываются с его рта, а Рери отзывался так, как умеет – по-звериному беспощадно, с напором, которому трудно противостоять. В каждом прикосновении Грешника чувствуется не только ярость, но и безграничная власть, от которой голова идёт кругом, а мысли стираются подчистую.       — Рер… — выстанывает Флинс, бьющийся об стенку куба спиной во время каждого толчка, — Рер–р-ри…       Грешник становится временным божеством, которому Флинс готов поклоняться, лишь бы фрикции в его естество не прекращались. Он тянет Лунного мстителя ближе к себе, что-то нерасторопно шепчет в шею, и Рери не противится предложению – выскользнув из разогретого тела, нерасторопно меняет их положение, садясь в кубе и усаживая Кирилла на себя.       Дрожащие пальцы ратника направляют влажную головку обратно меж своих ягодиц, и низкий стон снова разрезает душное пространство фонаря. Рери огромный. Во всех смыслах. Член, ладони, тело. Флинс растворяется в нём, теряя остатки себя. Наслаждение простреливает всё тело, когда ствол внутри проезжается по нужной точке преткновения. И, вольный теперь двигаться в своём собственном ритме, Флинс повторяет движение бёдер, насаживаясь на наслаждение всем своим телом.       Ему плевать, насколько неудобна поза. Плевать, что макушка больно бьётся о потолок. Плевать, что ноги затекли и бёдра сдавливает судорогой.       Больше, больше, больше, – одна мысль на двоих, которая воплощается в реальность. Скорость фрикций увеличивается, как и глубина толчков. Большие когтистые ладони ложатся на ягодицы, разводят их в стороны и помогают бёдрам скользить вверх-вниз. Флинсу чудится, что ещё чуть-чуть – и он просто рассыпется по чужой груди от распирающего изнутри блаженства. Он упирается влажными ладонями в стенки куба, лишь бы не завалиться, иногда ловит на своих губах губы Рери, растекается лавовым сгустком от звуков, что издаёт дикий зверь под ним.       Фонарь дышит вместе с ними, и его грани будто пульсируют, отражая рваный ритм двух тел, но по факту – только одного, хозяйского. Того, что пульсирует и там, во влажной и сокращающейся глубине горячего лона. Здесь неизменно тесно, но эта теснота уже не кажется тюрьмой – наоборот, она превращается в сосуд, переполненный слишком большим количеством сладострастного жара.       Кирилл чувствует, как его тело подчиняется заданному Бездной темпу целиком. Рёбра расширяются под быстрыми вдохами, кожа пылает там, где зубы оставляют кровавые следы, и всё внутри сжимается, готовое сорваться. Мысли распадаются, остаётся только ощущение – слишком яркое, слишком острое, чтобы вынести его молча. Глухой стон прорывается сам, срывает с губ все остатки гордости. Рери стискивает в объятиях сильнее, и теперь в его тяжёлом дыхании нет злорадства – только хриплая жадность. Он сжимает бедро Кирилла до космических синяков, так, словно хочет впечатать этот момент в память его податливого тела навсегда. И каждый последний толчок, разделённый на двоих, – шаг к краю, где уже невозможно остановиться.       Лоб Флинса упирается в лоб Рери, волосы обоих липнут к вискам, губы растерзаны до металлического послевкусия. Они знают, чувствуют, что конец близко – и это не поражение и не победа, а что-то совсем иное, почти невыносимое по силе.       В последнем рывке проклятый куб наполняется их общим протяжным стоном – глухим, сорванным, но оглушительным внутри этой тесной склянки. Рери судорожно толкается в дрожащую глубину, крупно пульсирует, наполняет собой. Жар разливается по телам, захлёстывает, оставляя пустоту и дрожь в конечностях. Грешник оставляет свои грязные следы внутри пылающего тела, а светоносец окропляет торс Грешника своим, странно, что не целительным, семенем.       Кирилл обессиленно растекается на массивном теле бесформенной лужей, ощущая внутри остаточные сокращения их обоих и совершенно не заботясь о том, что они с ног до головы грязные – в поту, разводах крови и теперь ещё и сперме. Сердца бьются в унисон, врезаясь в грудную клетку, и остранённо Флинс усмехается данному наблюдению – в реальности сердце Рери не бьётся, потому что оно тут, во власти некоего светоносца.       — Кажется, твои друзья заканчивают строить планы касаемо меня, — лениво тянет Грешник, выводя пальцами линии на расслабленной пояснице уткнувшегося в его шею Флинса. Коготки ползут вниз, к ягодицам, и дразнят невесомыми царапинами у припухшего входа, что всё ещё растянут вокруг пульсирующего горячего ствола.       — Подслушиваешь? — беззлобно отзывается Кирилл.       — К сожалению или счастью, сладкие стоны одного парня, жадно насаживающегося на мой член, не позволили сделать этого.       Флинс фыркает от смеха и, собравшись с силами, приподнимается, позволяя теряющему в твёрдости члену Рери выскользнуть из себя. Он старается не анализировать произошедшее, чтобы не испортить момент практически всецелого расслабления.       — Настоящий Рери чувствовал, что тут произошло?       Грешник улыбается, и Кирилл ощущает это по тому, как вибрирует энергия Бездны, временно поселившаяся теперь и в нём самом. Так жаль, что ему не удастся рассмотреть полуголое тело сильнейшего существа, сидящего под ним. В кубе всё ещё не было видно ни зги.       — Спросишь меня, когда встретимся в следующий раз в реальном мире. Одно скажу точно – я с нетерпением жду вашего следующего шага, миротворцы.       Финальный штрих и доказательство всего произошедшего – невесомый поцелуй, после которого развеивается и образ Рери, и таинственный куб. Флинс остаётся в фонаре один – снова одетый и собранный, хоть слабость в ногах и послеоргазменная нега не оставляют его.       Выходит, теперь у осколков Рери достаточно сил, чтобы управлять внутренним пространством фонаря. Догадка вполне закономерная, но даже так Флинс вновь ощущает прилив негодования – враг ещё ближе, чем он полагал.       Заслышав писклявый голос Паймон, он возвращается в физический мир и спешно выскальзывает из Куратория тайн буквально за минуту до того, как товарищи расходятся. Перед своим следующим шагом нужно помыться, потому что, хоть реальные следы Рери на нём – и в нём – не остались, присутствие Бездны Флинс ощущал как никогда стойко.       Люмин, проходя мимо стола, на котором располагался фонарь всё это время, притормаживает и хмуро оглядывается. Она чувствует неладное, но Паймон быстро переключает её внимание на другую тему, и путешественница покидает комнату, так и не узнав, что только что её нового знакомого светоносца подло осквернил один из пяти Грешников.       

***