parc fermé: история, как Ферстаппен Расселла лечил

Баку встретил их привычной смесью запахов: соленый ветер с Каспия, раскаленный асфальт и терпкий аромат специй из ближайших ресторанчиков. Для гонщиков Формулы-1 это была еще одна точка на карте мира, еще один уик-энд, наполненный брифингами, встречами с прессой и, конечно, скоростью. Но для Джорджа Расселла утро четверга началось с оглушающей тишины в собственной голове, которая была громче любого мотора. Он проснулся от того, что все тело ломило, а подушка казалась насквозь мокрой. В горло будто насыпали битого стекла, а когда он попытался прокашляться, из груди вырвался лишь жалкий, беззвучный хрип. Паника неприятным холодком пробежала по спине. Он нащупал телефон на тумбочке, включил экран и прищурился от яркого света. Черт. Первая мысль была о команде. Он не мог их подвести. Вторая, назойливая и теплая, была о Максе. Но он тут же ее отогнал. Макс не должен знать. Не сейчас. Это было бы проявлением слабости, жалобой, просьбой о помощи, на которую Джордж, как ему казалось, не имел права. У Макса своя борьба за чемпионат, свои заботы. Он не должен отвлекаться на простуженного, беспомощного Джорджа. Собравшись с силами, он напечатал сообщение своему гоночному инженеру: «Плохо себя чувствую. Кажется, температура, голоса нет совсем. Медиа-день сегодня не потяну. Простите». Ответ пришел почти мгновенно: «Поняли. Отдыхай, Джордж. Главное — восстановись к завтрашней практике. Вызовем врача в отель». Он отбросил телефон и снова провалился в тяжелую, липкую дремоту, в которой реальность смешивалась с обрывками снов о летящих по трассе болидах и теплых, сильных руках, обнимающих его со спины. Ему снилось, что эти руки — руки Макса — гладят его по горячему лбу, смывая тревогу, а губы, шершавые и знакомые, прижимаются к его виску, шепча что-то успокаивающее на непонятном языке, который был языком чистого, безмолвного утешения. Макс Ферстаппен ненавидел медиа-дни. Бесконечный поток одних и тех же вопросов, на которые приходилось давать выверенные, политкорректные ответы. Он сидел в прохладной комнате для пресс-конференций, отвечал на очередной вопрос о стратегии Red Bull, когда журналист из Sky Sports неожиданно сменил тему. — Макс, мы только что получили новость, что Джордж Расселл сегодня отсутствует по причине болезни. Вы уже общались с ним, знаете, что случилось? Мир Макса на секунду замер. Он моргнул, пытаясь обработать информацию. Джордж болен? Почему он ничего не сказал? Они переписывались вчера вечером, и все было в порядке. Джордж шутил по поводу своей новой прически и обещал «уничтожить» Макса на трассе. — Нет, я не знал, — голос Макса прозвучал ровнее, чем он ожидал, но внутри уже зарождалась буря. — Надеюсь, с ним все в порядке и это несерьезно. Ему нужно быть в форме к воскресенью. Он закончил интервью на автопилоте. Улыбался в камеры, кивал, говорил правильные вещи, но мысли его были далеко. Злость, иррациональная и горячая, закипала в груди. Злость на Джорджа. На этого идиота, который решил, что может справиться со всем в одиночку. Который предпочел сообщить команде, прессе, всему миру, но только не ему. Человеку, который прошлой ночью засыпал, думая о его улыбке, о том, как его пальцы вьются в его волосах, о звуке его смеха. После пресс-конференции он рванул в свой номер, игнорируя попытки его пресс-атташе обсудить дальнейший план. Он схватил телефон и набрал знакомый номер. Гудки. Длинные, безнадежные гудки. Джордж не отвечал. — Черт тебя подери, Расселл, — прошипел Макс, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Он не собирался ждать. Если Джордж не хочет просить о помощи, то Макс навяжет ее силой. Он быстро накинул толстовку и выскочил из отеля. Сначала в аптеку — он сгреб с полок все, что могло помочь от простуды: спреи для горла, жаропонижающее, витамины. Потом он забежал в небольшой местный ресторанчик, где по его просьбе быстро приготовили большую порцию горячего куриного бульона. В ближайшем магазинчике он нашел банку лучшего местного меда, густого, янтарного, пахнущего солнцем и цветами. С этим арсеналом он направился в отель Mercedes. Постучав в дверь номера Джорджа, он не стал дожидаться ответа и просто открыл ее картой-ключом, которую раздобыл у знакомой на ресепшене, пустив в ход все свое обаяние и статус чемпиона мира. Джордж лежал на кровати, свернувшись калачиком под одеялом. Он был бледный, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. При звуке открывающейся двери он вздрогнул и с трудом приподнял голову. Увидев Макса, он удивленно распахнул глаза, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвалось лишь сиплое шипение. Макс поставил пакеты на стол и скрестил руки на груди, окинув его сердитым взглядом. — Ты идиот, Джордж Расселл. Просто невероятный идиот, — голос Макса был низким и строгим, но в глубине его глаз плескалось беспокойство. — Решил поиграть в героя? Подумал, что я не замечу твоего отсутствия? Весь мир уже знает, что ты заболел, а я, оказывается, должен узнавать об этом от журналистов? Джордж виновато опустил глаза и снова попытался что-то сказать, но лишь отчаянно закашлялся. Макс тут же смягчился. Вся его напускная злость испарилась, оставляя лишь глухую нежность. Он подошел к кровати и сел на край, приложив ладонь ко лбу Джорджа. Кожа была горячей и влажной, пульсирующей под его ладонью. Горячий. — Ладно, молчи, герой. Будем тебя лечить, — вздохнул он, и его пальцы нежно, почти по-матерински, отодвинули мокрые пряди волос с его лба. Он достал из пакета контейнер с супом. Аромат горячего бульона наполнил комнату, смешавшись с запахом болезни и отеля, создав странно уютную, домашнюю атмосферу. — Садись. Будешь есть. Джордж слабо покачал головой, но Макс был непреклонен. Он помог ему сесть, его сильные руки уверенно обхватили торс Джорджа, приподняли его, подложив под спину подушки. Ладони Макса были шершавыми от руля, но прикосновение их было безмерно бережным. Затем он зачерпнул ложку бульона, немного подул на нее, чтобы остудить, и поднес ко рту Джорджа. — Открывай рот. Не заставляй меня применять силу, я ведь могу, — в его голосе проскользнули игривые нотки, но глаза оставались серьезными, полными сосредоточенной заботы. Джорджу ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Горячий, соленый бульон обжег больное горло, но тут же принес облегчение, согревая изнутри. Макс кормил его терпеливо, ложку за ложкой, его взгляд не отрывался от губ Джорджа, вытирая салфеткой капельки, скатывающиеся по подбородку. Каждое прикосновение салфетки было легким, как дуновение ветерка. — Надо же было умудриться заболеть именно в Баку, — ворчал он, но беззлобно. — Ты хоть помнишь, какая здесь непредсказуемая трасса? Тебе нужны все силы. А ты что? Решил устроить своему иммунитету краш-тест? Джордж слабо улыбнулся и показал на свой телефон. Он быстро напечатал: «Прости. Не хотел тебя отвлекать». Макс прочитал сообщение и фыркнул. — Не отвлекать меня? Джордж, твое состояние — это единственное, что может меня отвлечь. Особенно когда ты пытаешься скрыть это от меня. Мы ведь договаривались. Никаких секретов, никаких игр в сильного и независимого. По крайней мере, не друг с другом. Он поставил пустой контейнер на стол и достал лекарства. Разобравшись в инструкциях, он протянул Джорджу несколько таблеток и стакан воды. Его пальцы коснулись пальцев Джорджа, когда тот брал стакан, и это мимолетное прикосновение вызвало у обоих тихую искру — напоминание о другой, здоровой близости. — Пей. А потом — мед с чаем и спать. Когда Джордж выпил лекарства, Макс заварил ему чай, добавив туда щедрую ложку золотистого меда. Он сидел рядом на краю кровати, его бедро тепло прижималось к бедру Джорджа, пока тот пил маленькими глотками. Макс рассказывал ему о своем дне, о глупых вопросах журналистов, о том, как Ландо пытался подшутить над Шарлем. Он говорил тихо, спокойно, и его низкий, бархатный голос, который Джордж так любил слушать в темноте, убаюкивал, как колыбельная. Джордж допил чай и снова лег, чувствуя, как приятная истома разливается по телу. Лекарства начинали действовать. Макс укрыл его одеялом, поправил подушку, и его пальцы снова задержались на виске Джорджа, совершая легкие, круговые движения. — Спи, — прошептал он, наклонившись и поцеловав его в горячий лоб. Губы были прохладными и мягкими. — Я посижу здесь, пока ты не уснешь. Джордж закрыл глаза, чувствуя себя в полной безопасности. Злость Макса была лишь обратной стороной его огромной, всепоглощающей заботы. И в этот момент, утопая в лихорадочном сне под присмотром самого важного для него человека, Джордж понял, что быть слабым рядом с Максом — это не страшно. Это было похоже на возвращение домой. Утро пятницы было серым и мутным, как и состояние Джорджа. Температура спала, но слабость никуда не делась. Голос так и не появился. Однако он был гонщиком. Пропускать практику — непозволительная роскошь. Стиснув зубы, он оделся в командную форму и отправился в паддок. В гараже Mercedes все смотрели на него с сочувствием. Тото Вольфф подошел, положил руку на плечо. Его ладонь была по-отечески тяжёлой. — Джордж, уверен, что готов? Может, лучше пропустить? Джордж решительно помотал головой и показал большой палец вверх. Ложь. Он не был готов. Но он должен был. Макс увидел его издалека. Бледного, с темными кругами под глазами. Он едва заметно кивнул ему, и Джордж ответил слабой улыбкой. Между ними висело невысказанное напряжение. Макс волновался, а Джордж чувствовал себя виноватым за это. Первая практика превратилась в пытку. Каждое торможение отдавалось тупой болью в голове. Перегрузки выжимали из него последние силы. Шлем давил на виски, комбинезон казался невыносимо тесным. В перерыве между сессиями он сидел в комнате отдыха, откинув голову на холодную стенку, пытаясь прийти в себя. На телефоне мигнуло сообщение от Макса: «Как ты? Выглядишь дерьмово, прости, конечно». Джордж усмехнулся. Типичный Макс. Он напечатал в ответ: «Чувствую себя так же. Но я справлюсь». «Не сомневаюсь. Но если станет хуже — съезжай в боксы. Слышишь? Немедленно». Во второй практике стало только хуже. Джордж допустил несколько ошибок, едва не приложив машину к стене в одном из узких поворотов старого города. Он чувствовал, как теряется концентрация, как мир за пределами трассы расплывается в лихорадочном мареве. В это же время в гараже Red Bull царило недоумение. Макс Ферстаппен, обычно безупречный и собранный, ехал на удивление плохо. Он блокировал колеса, срезал повороты, его времена на круге были далеки от идеала. Его гоночный инженер то и дело выходил в эфир: «Макс, все в порядке? Темп не очень хороший». — Оставьте меня в покое! Я знаю! — рявкал Макс в ответ, с силой сжимая руль в перчатках. Он не мог сосредоточиться. Каждую секунду он бросал взгляд на экраны, отслеживая точку с номером 63. Он видел каждую ошибку Джорджа, каждый раз, когда его болид вилял на трассе, и его сердце сжималось от страха, холодная дрожь пробегала по спине. Он злился на Джорджа за его упрямство, на себя — за то, что не мог ничего сделать, на весь мир — за то, что этот проклятый вирус выбрал именно этот уик-энд. После практики они столкнулись в зоне для интервью. Джордж выглядел изможденным. Он едва держался на ногах, его плечи были ссутулены под невидимой тяжестью. Макс подошел к нему, оттеснив журналистов. Он подошел так близко, что Джордж почувствовал знакомый запах его парфюма, смешанный с потом и резиной — запах Макса, запах гонки, запах дома. — Все, на сегодня хватит, — твердо сказал он, его голос не допускал возражений. — Поезжай в отель. Я приеду позже. Джордж хотел возразить, но одного взгляда на стальное выражение лица Макса было достаточно, чтобы понять — спорить бесполезно. Он молча кивнул, его плечо на мгновение коснулось плеча Макса, передав всю его усталость и признательность, и побрел в сторону гостиницы, чувствуя себя проигравшим не на трассе, а в этой маленькой битве с собственным телом и упрямством. В субботу утром Джордж чувствовал себя обманчиво лучше. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь звенящую пустоту и слабость. Он уверял команду и себя, что готов к квалификации. Что он в порядке. Макс ему не верил. Все утро он отправлял сообщения: «Как ты? Точно все хорошо? Поел?» Джордж отвечал односложно: «Да. Норм. Поел». Перед квалификацией, когда гонщики уже переодевались в комбинезоны, Макс решил проверить его. Он не мог отделаться от дурного предчувствия, тяжелым камнем лежавшего в желудке. Он вышел из своего бокса и направился к гаражу Mercedes. Джордж шел по коридору впереди него. Он выглядел почти нормально, если не считать бледности, которую не мог скрыть даже загар. И вдруг Макс заметил, как его походка стала неуверенной. Джордж качнулся, оперся рукой о холодную бетонную стену. Потом еще раз. Его пальцы побелели, впиваясь в шероховатую поверхность. Сердце Макса ухнуло вниз. Он ускорил шаг. — Джордж? Джордж обернулся. Его глаза были расфокусированы, на лбу выступила испарина. Он попытался улыбнуться, но вместо этого его ноги подкосились. Мир перед его глазами поплыл, звуки паддока превратились в глухой гул. Макс рванул вперед и успел подхватить его за мгновение до того, как он рухнул на пол. Он прижал обмякшее, безвольное тело к себе, чувствуя, как сильно колотится его собственное сердце, готовое вырваться из груди. Он ощутил всю хрупкость Джорджа, его горячий затылок у своего подбородка, влажную кожу виска о свою щеку. — Идиот… Упрямый, невозможный идиот… — бормотал он сквозь стиснутые зубы, затаскивая Джорджа в ближайшую свободную комнату. Он усадил его на стул, поддерживая одной рукой за спину, и другой рукой плеснул в его лицо воды из бутылки. Капли скатились по щекам, на шею, намочив комбинезон. Джордж моргнул, приходя в себя. Его дыхание было прерывистым. — Я… я в порядке, — прохрипел он. Голос, слабый и надтреснутый, наконец-то вернулся. — В порядке? Ты чуть не отключился посреди коридора! Это ты называешь «в порядке»?! — Макс не кричал, но его голос звенел от сдерживаемого страха, от леденящей душу картины того, что могло бы случиться. — Все, хватит. Мы идем в медпункт. И ты расскажешь врачу все, без утайки. Иначе я сам тебя туда отнесу, понял? В медпункте диагноз был неутешительным: сильное обезвоживание и истощение на фоне вирусной инфекции. Врач настоятельно рекомендовал пропустить квалификацию. Джордж умоляюще посмотрел на Макса. Его глаза были огромными, полными отчаяния и воли. — Пожалуйста, Макс. Квала. Я должен. Иначе не видать мне контракта. Макс долго смотрел на него, видя в его глазах отчаянную решимость гонщика, того самого огня, который он так любил. Он вздохнул, сдаваясь. Его рука легла на затылок Джорджа, сильным, коротким движением притягивая его лоб к своим губам. — Хорошо. Но при одном условии. Если ты почувствуешь себя хоть на йоту хуже — сразу в боксы. Я буду следить. И если я увижу, что ты рискуешь, я лично сообщу по радио твоей команде, чтобы они тебя зазвали. Договорились? Джордж с благодарностью кивнул, чувствуя, как жар от прикосновения губ Макса разливается по всему телу, придавая сил. Ему поставили капельницу, и это немного привело его в чувство. Квалификация стала для него испытанием на прочность. Он прошел в третий сегмент на чистом адреналине и упрямстве. В итоге он показал пятое время. Это было сродни чуду. Он был выжат как лимон, но доволен. Он смог. Макс же, напротив, был собран как никогда. Весь свой страх, всю свою злость, всю свою энергию он вложил в один идеальный круг. Поул-позиция. С отрывом в полсекунды. Это была его месть болезни, свалившей Джорджа, это было его молчаливое заявление: «Я здесь, я силен, и я защищаю свое». Вечером он снова пришел в номер Джорджа. На этот раз без супа. Джордж сидел на кровати, уже переодетый в мягкую домашнюю одежду. Он выглядел уставшим, но умиротворенным, какая-то внутренняя борьба наконец утихла. — Пятое место. Неплохо для полумертвого, — усмехнулся Макс, садясь рядом на кровать. Пружины прогнулись под его весом, и Джордж чуть наклонился к нему. — Спасибо, что был там. И что… поймал, — тихо сказал Джордж, его восстановившийся, но все еще хриплый голос звучал особенно интимно в тишине номера. — Я всегда тебя поймаю, — серьезно ответил Макс, заглядывая ему в глаза. Его рука нашла руку Джорджа, их пальцы переплелись сами собой. — Но я бы предпочел, чтобы ты перестал падать. Они помолчали. Атмосфера в комнате изменилась, сгустилась. Напряжение дня ушло, оставив после себя только усталость и глубокую, невысказанную нежность, которая витала в воздухе, как электричество перед грозой. Прикосновение их рук стало горячим, пульсирующим. — Знаешь, — начал Макс, его голос стал ниже, глубже, интимнее, он скользил по коже Джорджа, как шелк. — Есть еще один способ лечить простуду. Очень старый и проверенный. Помогает знатно так пропотеть и на ноги ставит на раз два. Джордж вопросительно посмотрел на него, но в его глазах уже читалось осознание и предвкушение. Макс медленно наклонился, давая время отпрянуть, но Джордж не двинулся с места. Он коснулся его губ своими. Поцелуй был мягким, осторожным, пробующим, словно Макс впервые открывал для себя вкус этих губ — вкус чая с медом, болезни и чего-то неуловимо родного. Джордж ответил на поцелуй, вкладывая в этот ответ всю свою благодарность, накопившуюся тоску и обещание. Это был нежный, почти робкий поцелуй, но он разжег внутри них тлеющие угли. Когда они наконец разъединились, дыхание Джорджа участилось, а по его коже пробежали долгожданные мурашки. — Я думаю, тебе нужно более действенное лекарство, чем таблетки, — прошептал Макс ему в губы, его горячее дыхание смешалось с его дыханием. Он осторожно повалил Джорджа на кровать, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не всей тяжестью давить на него. Комната погрузилась в полумрак, лишь свет уличных фонарей Баку пробивался сквозь жалюзи, рисуя на их телах полосатые узоры. Макс склонился к его шее, губы скользнули по горячей коже, выискивая знакомые чувствительные места, оставляя влажные, горячие следы. Джордж закинул голову назад, обнажая горло, сдавленно вздохнув, когда зубы Макса легонько сжали мочку уха. Его руки скользили под мягкой тканью футболки Джорджа, исследуя каждый сантиметр кожи, каждый рельеф мышц, каждую родинку. Каждое движение Макса было медленным, выверенным, словно он боялся причинить боль ослабленному телу, но в его глазах горел огонь, который зажигал ответное пламя в Джордже. Он снял с него футболку, и его ладони прикоснулись к обнаженной груди, к плоским соскам, которые тут же затвердели под его прикосновением. — Ты такой горячий, — прошептал Макс, его губы спустились ниже, к ключицам, оставляя поцелуи и легкие укусы. — Вся твоя кровь горит. Я хочу, чтобы она горела для меня. Слабость отступала, заменяясь иным жаром — жаром желания, который разливается по венам, как расплавленный металл. Джордж обнял Макса за шею, притягивая к себе, позволяя себе наконец-то быть ведомым, отдаться на волю этих сильных, надежных рук. Его собственные руки стянули с Макса футболку, и он погрузил пальцы в его густые волосы, ощущая их текстуру, вдыхая запах его кожи — чистый, мужской, знакомый до боли. — Макс… — выдохнул он, когда губы Макса двинулись ниже, к соскам, к животу, и его язык провел влажную, горячую полосу по напряженным мышцам пресса. — Тише, — прошептал тот в ответ, его голос был глухим, густым от желания. — Просто доверься мне. Я тебя вылечу. Он расстегнул штаны Джорджа, снимая их вместе с нижним бельем медленно, почти с благоговением, обнажая его. Холодок воздуха смешался с жаром кожи, и Джордж вздрогнул. Макс остановился, смотря на него — бледное, уставшее, но прекрасное в своей уязвимости тело, освещенное полосами света. — Ты так прекрасен, — сказал Макс, и в его голосе не было ни капли насмешки, только искреннее, почти болезненное восхищение. Он наклонился, и его губы, обжигающе горячие, коснулись внутренней поверхности бедра Джорджа. Поцелуй был легким, почти невесомым, за ним последовал другой, и еще один, медленно, неумолимо приближаясь к центру его возбуждения. Джордж застонал, впиваясь пальцами в простыни, его бедра непроизвольно дрогнули в предвкушении. Он чувствовал, как горячее дыхание Макса обжигает его кожу, и этот миг напряженного ожидания был почти невыносимым. И тогда Макс, не раздумывая, принял его всю длину в рот. Мир Джорджа взорвался белым светом. Ощущение было ошеломляющим, всепоглощающим. Губы Макса, невероятно мягкие и в то же время твердые, плотно обхватили его член. Ловкие, целеустремленные движения языка, который скользил по самому чувствительному месту на головке, вырисовывая восьмерки, — все это свело Джорджа с ума. Он издал звук, среднее между стоном и рыданием, запрокинув голову на подушку. Макс не просто отсасывал ему. Он словно совершал ритуал поклонения. Его руки крепко держали Джорджа за бедра, не давая ему двигаться, полностью контролируя его, но в этом не было насилия — только абсолютная власть, которую Джордж с радостью ему отдавал. Макс двигался в своем собственном ритме — то медленно и глубоко, вбирая его целиком, до самого основания, и Джордж чувствовал, как его головка касается задней стенки горла, то быстро и поверхностно, сосредотачиваясь только на кончике, доводя до исступления. Взгляд Макса был прикован к лицу Джорджа, он ловил каждую его эмоцию, каждый вздох, каждое подрагивание век. Он видел, как болезненное напряжение в его чертах сменяется гримасой чистого, ничем не сдерживаемого наслаждения. Он слышал его прерывистое, хриплое дыхание, срывающиеся с губ мольбы и свое имя, повторяемое как заклинание. — Макс… пожалуйста… я больше не могу… Но Макс не останавливался. Его язык работал с гипнотической точностью, находя те самые точки, которые сводили Джорджа с ума. Одна рука Макса отпустила его бедро и опустилась ниже, чтобы нежно сжать и помассировать его яички, а пальцы другой руки скользнули еще дальше, к промежности, надавливая на ту секретную точку, от которой все тело Джорджа напряглось в одной сплошной струне. Джордж лежал, полностью отданный на волю этих ощущений. Он забыл о болезни, о гонке, о всем мире. Существовал только этот рот, эти руки, этот человек, который высасывал из него всю слабость, всю боль, всю усталость, заменяя их всепоглощающей волной удовольствия. Он чувствовал, как напряжение нарастает где-то глубоко внизу живота, горячее, неотвратимое. — Я сейчас… Макс, я… Макс понял бы его без слов. Он глубже взял его в рот, его горло расслабилось, принимая его, и он издал низкий, удовлетворенный стон, который вибрацией прошел по всей длине Джорджа. Этого было достаточно. Оргазм накрыл Джорджа с сокрушительной силой. Это была не просто разрядка, это было извержение вулкана, выносящее наружу все токсины болезни. Он закричал, его тело выгнулось дугой, отрываясь от кровати, пальцы впились в волосы Макса, не в силах отпустить. Волны удовольствия били из самого его центра, бесконечные, ослепительные, смывающие все на своем пути. Макс не отстранился. Он принял все, каждую каплю, с тихим, почти неистовым удовлетворением, мягко продолжая стимулировать его своими губами и языком, пока последние судороги не прошли по телу Джорджа, и он не рухнул на матрас, полностью опустошенный, дрожащий и чистый. Он лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он чувствовал себя новым, рожденным заново. Болезнь отступила, ее место заняла благодатная, теплая пустота. Макс медленно отпустил его, его губы блестели. Он поднялся, прижимаясь к Джорджу всем телом, и заглянул в его лицо. Его собственное возбуждение было твердым и требовательным у бедра Джорджа. — Все хорошо? — тихо спросил он, сметая влажные волосы со лба Джорджа. — Более чем, — прошептал Джордж, его голос был хриплым, но уже без боли. Он потянулся и поцеловал Макса, чувствуя на его губах свой собственный вкус. — Ты… это было нереально. — Это было необходимо, — поправил его Макс, целуя в ответ, глубоко и влажно. — Но мы еще не закончили. Он достал презерватив из своего кошелька, порвал упаковку зубами. Его движения были быстрыми и точными, но без суеты. Он никогда не отрывал от Джорджа глаз, и в его взгляде читалась не только страсть, но и бесконечная забота. — Перевернись на бок, — мягко скомандовал Макс. — Тебе так будет удобнее. Джордж послушно повернулся к нему спиной, и Макс притянул его к себе, чтобы их тела повторили изгибы друг друга, как две части пазла. Его грудь прижалась к спине Джорджа, одна рука обхватила его за талию, а другая потянулась к ночному столику за лубрикантом. — Расслабься, — прошептал Макс ему в ухо, пока его пальцы, щедро смазанные прохладным гелем, нашли и начали мягко массировать его вход. — Я не причиню тебе боли. Я никогда не причиню тебе боли. Его прикосновение было бесконечно терпеливым. Он не торопился, давая мышцам Джорджа расслабиться и привыкнуть к новым ощущениям. Он ласкал и растягивал его, один палец осторожно скользнул внутрь, вызывая у Джорджа тихий, прерывистый вздох. Это не было больно. Это было… ново. Интимно. Макс что-то бормотал ему на ухо на своем родном языке — нежные, гортанные слова, смысла которых Джордж не понимал, но которые действовали лучше любого наркотика, расслабляя и возбуждая одновременно. Вскоре внутри него уже двигались два пальца, осторожно разминая и подготавливая его. Джордж откинул голову на плечо Макса, его дыхание стало частым и прерывистым. Он чувствовал себя полностью защищенным, заботливо опутанным этим человеком. — Я готов, — выдохнул Джордж, больше не в силах ждать. — Макс, пожалуйста… Макс вынул пальцы, и Джордж почувствовал легкую пустоту. Он услышал, как Макс надевает презерватив, щелчок упаковки прозвучал как выстрел в тишине комнаты. Затем головка его члена, упругая и настойчивая, уперлась в его подготовленную дырочку. Макс обнял его крепче, его губы прижались к шее Джорджа. — Дыши, — приказал он мягко. — И расслабься на выдохе. Джордж послушно выдохнул, и в этот момент Макс вошел в него. Он делал это медленно, невероятно медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу Джорджа приспособиться, принять его. Было тесно, и жарко, и немного непривычно, но боли не было — только чувство наполненности, растяжения, полного слияния. Когда Макс был полностью погружен в него, они оба замерли на мгновение, тяжело дыша. Джордж чувствовал биение сердца Макса у своей спины, каждое движение его грудной клетки. — Боже, Джордж, — сдавленно прошептал Макс. — Ты не представляешь… Он начал двигаться. Медленно, плавно, с невероятной нежностью. Каждое движение было выверенным, каждое касание — точным. Он двигался так, словно ласкал его изнутри, находя те самые точки, которые заставляли Джорджа вздрагивать и издавать тихие, беспомощные звуки. Его рука скользила по груди Джорджа, по его животу, снова опускаясь к его эрекции, которая снова стала твердой, и взяла его в уверенную, ритмичную хватку, двигаясь в такт своим толчкам. Это было абсолютное, тотальное внимание. Макс был полностью сосредоточен на нем, на его удовольствии, на каждой его реакции. Он шептал ему на ухо слова любви и похвалы, смешанные с откровенным, грязным восхищением, от которого кровь приливала к щекам Джорджа. — Ты принимаешь меня так хорошо… такой красивый… весь мой… Ритм постепенно ускорялся, становясь более настойчивым, но не теряя своей нежности. Джордж полностью отдался ощущениям. Он чувствовал, как Макс заполняет его, как его мощные бедра бьются о его ягодицы, как его рука доводит его до безумия. Он был пассивен, но это была самая активная пассивность в его жизни — он просто принимал, чувствовал, растворялся в этом человеке. Волна удовольствия снова нарастала в нем, еще более мощная, чем в первый раз, усиленная глубиной и интимностью происходящего. — Макс… я снова… я близко… — Со мной, — прохрипел Макс, его дыхание сбилось, его движения стали резче, отчаяннее. — Кончи со мной, Джордж. Дай мне все. Его слова, его голос, его тело внутри стали тем последним толчком, который был нужен Джорджу. С громким стоном он снова достиг оргазма, его тело напряглось в объятиях Макса, и его семя горячими каплями брызнуло на руку Макса и на простыни. Ощущение сжимающих спазмов Джорджа стало последней каплей для Макса. Он с громким, сдавленным криком, вжавшись лицом в шею Джорджа, достиг своего пика, его тело затряслось в сильных судорогах, заполняя презерватив. Они лежали так еще несколько минут, тяжело дыша, полностью слившись воедино, обливаясь потом. Макс осторожно вышел из него и улегся рядом, натянув одеяло на их липкие, перегретые тела. Он притянул Джорджа к себе, чтобы тот лежал головой на его плече. Его рука автоматически начала гладить его спину, медленные, ленивые круги. Джордж прижимался к Максу, вдыхая его запах, смешанный теперь с их общим запахом, слушая, как утихает бешеный ритм его сердца. Он чувствовал себя чистым, исцеленным и бесконечно любимым. Каждое прикосновение Макса было обещанием, каждое дыхание — клятвой. Макс лежал рядом, перебирая его влажные волосы. — Ну как, лекарство подействовало? — спросил он с хитрой ухмылкой, но его голос был нежным и уставшим. Джордж повернулся к нему, приподнялся на локте и поцеловал его — глубоко, медленно, благодарно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами. — Лучшее лекарство в мире, — прошептал он, их губы все еще соприкасались. — Ты лучшее лекарство в мире. Они лежали в тишине, прислушиваясь к звукам ночного Баку за окном. Пальцы Макса рисовали невидимые узоры на спине Джорджа, то спускаясь к пояснице, то поднимаясь к лопаткам. — Я так испугался сегодня, — тихо признался Макс, ломая возникшее между ними заговорщическое молчание. — Когда ты чуть не упал… У меня сердце чуть не остановилось. — Я знаю, — Джордж прижался губами к его ключице. — Прости. Я больше не буду. — Будешь, — Макс усмехнулся. — Ты упрямый. Но я буду всегда рядом, чтобы подхватить. — Да, — просто сказал Джордж. Это было обещание. Признание. Факт. Они снова замолчали. Джордж чувствовал, как сон медленно накатывает на него, но на этот раз это был не болезненное забытье, а глубокий, исцеляющий покой. Последнее, что он ощутил, прежде чем погрузиться в сон, — это легкий поцелуй в макушку и тихий шепот: «Спи, чемпион. Я здесь». В эту ночь он впервые за последние дни спал глубоким, спокойным сном, согретый теплом тела Макса, его дыханием на своей коже и непоколебимой уверенностью в том, что он больше не один. Никогда. Гонка в воскресенье была настоящим сражением. Баку не прощал ошибок. Макс стартовал с поула и уверенно лидировал, но позади него разворачивалась настоящая драма. Джордж, стартовавший пятым, чувствовал себя на удивление сильным. Субботнее «лекарство» действительно сотворило чудо. Он был собран, агрессивен и точен. Каждое движение руля было выверенным, каждое торможение — точным. Он чувствовал себя единым целым с машиной, его тело, промытое потом и страстью, слушалось его идеально. Он обгонял одного соперника за другим, прорываясь наверх. К последним кругам он вышел на второе место, преследуя своего главного соперника и, по совместительству, своего личного доктора, своего вчерашнего исцелителя. Они финишировали друг за другом, прямо как прошлой ночью, но в обратном порядке. Макс Ферстаппен — первый. Джордж Расселл — второй. Невероятный результат после такого тяжелого уик-энда. Трибуны ревели. Когда они заехали в parc fermé и остановили свои болиды бок о бок, рев толпы и щелчки камер создавали оглушительный фон. Макс выпрыгнул из своего Red Bull, снял шлем. Его лицо сияло от победы, от триумфа, но в глазах горел иной огонь. Джордж тоже выбрался из своего Mercedes, чувствуя приятную, здоровую усталость во всем теле, приятную боль в мышцах, напоминающую о вчерашнем. Их взгляды встретились поверх машин. Они подошли друг к другу. Вокруг суетились механики, официальные лица, журналисты, но на несколько секунд для них двоих существовал только этот маленький клочок асфальта, залитый солнцем, и они сами — потные, уставшие, пахнущие бензином и победой. Макс наклонился к самому уху Джорджа, чтобы его слова не услышал никто другой. Его губы коснулись раковины уха, и Джордж вздрогнул от знакомого электрического разряда. Голос Макса был низким, обжигающе-тихим, с нотками насмешливой нежности. — Хорошенько оттраханный Джордж Расселл способен приехать на подиум вторым, — прошептал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Что же нужно сделать, чтобы он приехал первым? Джордж посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде плясали озорные огоньки, а на губах играла дерзкая, уверенная улыбка. Он не растерялся ни на секунду. — Для этого, — так же тихо, но отчетливо ответил он, — он должен хорошенько оттрахать Макса Ферстаппена перед гонкой. Макс расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову. Это был звук чистой радости и предвкушения. Он обнял Джорджа за плечи, и они вместе пошли к подиуму, где их ждали кубки и брызги шампанского. И оба они знали, что главную победу в этот уик-энд они уже одержали. И что самое интересное их ждет уже после гонки, за закрытыми дверями гостиничного номера.