Красива до беспамятства

      — Значит, нам пора прощаться, — Ахерон отмеряет в свой голос ровно столько спокойствия, сколько можно сыскать Услады на Пенаконии да глядит так прожигающе, неосторожно пытаясь пробраться куда-то между ребер, прямо в душу.       И ей это удается. Потому что Лебедь, кажется, забывает, как правильно дышать, крепче сжимая ледяные перила пальцами. Тесная горечь внутри спирается лишь на считанное мгновение для Мира грез, но на целую громадную бесконечность для ее сердца, нетерпеливо содрогающегося от грядущего расставания.       Величье законов Фули шьет алыми нитями порядок мироздания, да и карты наверняка не скажут, есть ли чему по-настоящему томиться в груди Хранительницы. По крайней мере, пока она не проигрывает соблазну дурацкой вольности — обращать внимание не только на Память.       С самой первой встречи им было отмерено четко, как по строгой, учебной линеечке. Начало — от первого рокового танца, конец — до этого разговора, последнего, прежде, чем Ахерон забудет о ней, что никакой клинок не поможет вспомнить.       Лебедь испускает едва уловимый выдох, точно за ее спиной разрождается сама погибель и нельзя ее заинтересовать собой. Попытка ответить девушке проваливается, глупые слова пугливо разбегаются по разным концам галактики, неминуемо катятся в бездну к Девятому, а она сама вот-вот перестанет твердо стоять на ногах, последуя вниз за туманностью комет.       Ведь, смотря на Ахерон, иначе не получается. Совсем.       Молодой рассвет золотит тени на коже, чужую невозмутимость, что уже не хочется давиться тоской заканчивающегося диалога. Лучи плывут ослепляющим блеском по глади темных волос, по кончикам ресниц, растекаются блеклым ажуром по губам, и Лебедь мучительно, изо всех сил, цепляется за ограждение, лишь бы сдержаться, не прикасаясь к ней. Даже Эону Ненасытности неизвестно такое жгучее желание дотронуться, украсть, спрятать чье-то сияние глубоко-глубоко, чтоб никто не нашел, не забрал, не заметил.       — Пора… — Хранительница произносит всего четыре буквы, но наотмашь, растягивает, точно сражаясь с самим временем за лишние мгновения с ней. — Я развею твой сон… И там больше не останется меня…       Как невзначай добавленная нотка, эхо высокопарных предложений неловко фальшивит в тишине, оставляя после себя стиснутое сожалением горло, мелкую дрожь и стыд. Разве так уходит прославленный Сад воспоминаний? В зыбких сомнениях, неблагородно, боязливо, будто ребенок, делающий свои первые шаги.       Если честно, расставаний на долю Лебедя до этого момента выпало достаточно, что можно пожурить Нуса за незнание настолько внушительного числа. А уж представлять, сколько свершится еще после, — совсем неприлично…       Только потерять Ахерон здесь, в приторно-сладких Грезах, — кошмар.       Потерять Ахерон в реальности, окончательно и бесповоротно, — сущий кошмар. И никакое пробуждение не спасет от него.       Хранительница всматривается в ее лицо и очень боится, все же пробуя найти в нем толику печали или хотя бы сожаление. Знает, что эгоистично легче разлучаться с кем-то, кто тоже растворяется в этой разлуке.       Перед ними в заспанном солнце умирают огни ночного звездопада, посягают на и без того никогда не наступающее утро, пока Лебедь болезненно понимает, что почти бьется в изнеможении.       Когда дело касается расставаний, все вокруг чудится особенным, становится более пронзительным: небо — выше, воздух — свежее, люди рядом — значимее.

Ахерон же кажется невероятно красивой. Такой красивой, аж до беспамятства.

      Она не похожа ни на пронзительную синеву свода, ни на изящно раскинутые облака, ни на очарование ярких созвездий — вообще ни на что здесь. Пенакония в сущности фальшивая. Звезды слишком далекие и равнодушные, а в глазах Ахерон застенчиво теплится нечто живое, настоящее и согревающее.       Лебедь, как безнадежно завороженная, отчаянно тянется, хочет убрать ее челку да продолжать созерцать, совсем не моргая.       — К чему эта неуверенность? — рука неожиданно перехватывается.       В следующий миг случается что-то волшебное, по правде сотворенное для самого нежного сна. Ахерон ласково сжимает ее пальцы, аккуратно потирает костяшками, будто не верит в реальность происходящего, затем подносит к своим губам ладонь, оставляя теплый поцелуй.       Хранительница сразу замирает, то ли от робкого прикосновения, то ли от мимолетной улыбки самой Ахерон, то ли от всего вместе.       И, наверное, теперь совершенно не имеет значения, будет ли она помнить о ней. Лебедь будет.