fiat lux

В их краях давно ходит легенда о человеке с факелом. Говорят, если в лунную ясную ночь взобраться на стену и долго вглядываться в тёмную утробу Тренча, то можно увидеть его — огонёк, который пляшет на равнине, будто светлячок. В черноте не видны очертания человека, линия горизонта растворяется в бесконечном небе, но эта искра, живая и неожиданно яркая, так и манит к себе. Говорят, ему невозможно сопротивляться. Люди слышат иногда смех, иногда шёпот, какой-то приятный и сладкий голос зовёт их, туманя разум. Они, не понимая, что делают, уходят ночью из своих домов, прямо из постелей. Без обуви и теплой одежды выскальзывают из-за стен Демы и бесконечно долго бредут прочь. По равнинам, по болотам, разбивая в кровь босые ноги и цепляясь ногтями за камни, поросшие мхом. Кое-кого из них потом удаётся найти. Истощённых, обезвоженных, в приступе мании. У всех трясущиеся руки и безумный взгляд. Все как один твердят про человека с факелом — он звал их, вёл за собой, обещал настоящую свободу. Им хотелось следовать за ним бесконечно. Только рядом с ним они вдруг все как один чувствовали себя по-настоящему дома, и потому, вновь оказавшись в Деме, впадали в топкое отчаяние. Некоторые долго приходили в себя. Другие лишались рассудка. Легенду так и передают из уст в уста — вполголоса, словно стыдный секрет. «Просто детские страшилки», — отмахиваются остальные бишопы. Нико не спешит их поправлять. Только он один помнит. Нико не спешит признавать, что он и сам порой в окна своей башни видит искру, пляшущую по растрескавшемуся плато Тренча. Он видит факел, но уже давно не слышит голоса. Такими ночами он зачастую не делает ничего, просто стоит и наблюдает, как огонёк становится то ближе, то дальше. Это так странно: спустя столько лет вновь ощущать глубоко внутри эхо той самой сладкой, животной тоски. Вновь и вновь захлопывать её в себе, словно дверь. Со временем выдержка становится прочнее бетонных стен, искушение посещает всё реже. В их краях давно ходит эта легенда. Говорят, пришёл Факел — жди беды.

*

Шаги по длинному коридору, шуршание мантии. Взволнованный вздох. Даже не оборачиваясь, Нико спиной чувствует всю тревогу Кеонса. Он не спешит. Он даёт ей полностью оформиться, набухнуть, стать почти физически ощутимой в этой маленькой переговорной комнате. Лишь насладившись паузой, Нико удостаивает Кеонса взглядом. — Как ты объяснишь мне всё это? Надо отдать ему должное — Кеонс не ломается под очевидным давлением. — Я должен что-либо объяснять? Он житель моего дистрикта. — Он, — Нико едко выделяет слово голосом, — скоро станет общей проблемой. И, судя по всему, ты не в состоянии сам это уладить. — Не только из моего дистрикта пытаются сбежать люди. — Да. Но он особенный. Нико лезет рукой в складки мантии, достаёт прошитую пачку листов. На каждом красуется печать Священного муниципалитета Демы. — Читай. — Он небрежно бросает их на стол и отворачивается к окну. В комнате вновь повисает тишина. Нико не торопит. Он молча смотрит на улицы города. Покой и порядок, тишина и определённость, родной и приятный глазу неоновый свет. По стенам чётко по расписанию проходит патруль. Здесь безопасно. Всюду гранит и бетон, бетон и гранит, серая уютная колыбель. Зачем же этим глупцам рваться отсюда? Зачем пытаться стать кем-то другим? — Откуда у тебя эти письма? — спрашивает Кеонс. Нико прячет свои залитые черной краской ладони в широкие рукава. — Позавчера поймали беглеца, их нашли при обыске его дома. Ещё одно письмо было при себе у бандитос, которого три дня назад задержала охрана у восточной стены. — Но… — В дистрикте Лисдена на стене жилого дома подросток написал «Виализм убивает». Как думаешь, что лежало у него в сумке рядом с баллончиком краски? Кеонс молча переминается с ноги на ногу. Разлитая в воздухе тревога нарастает. — Андре сказал, что слышал запах костра прошлой ночью. Рядом со своими покоями. Внутри наших стен, Кеонс. Ты понимаешь? Они перестали бояться нас. Город стал их игровой площадкой. Кто мы такие, если не можем обеспечить безопасность жителей Демы? Они крадут наших подданных, сводят их с ума. Унижают нашу веру. Они рушат священный порядок, который мы выстраивали годами… Ты сам знаешь, мы отдали этому городу всё. И теперь один из наших позволяет себе писать подобные письма, а беглецы используют их в качестве пропаганды. Как же низко мы пали, если не смогли воспрепятствовать этому раньше. — Позволь мне поговорить с ним. Нико качает головой. — Слишком поздно. Он преступник, противник виализма. Уже только за это его стоило бы предать анафеме и приговорить к смертной казни. Судя по звуку, Кеонс откладывает письма прочь. Он вздыхает. Самый мягкосердечный, самый человечный из всех бишопов. Самый уязвимый. Лишнее звено. Неудивительно, что именно у него под носом начало тлеть пламя революции, а он даже не заметил. Забота и привязанность к своей пастве — роскошь, недоступная правителям Демы. Это ошибка, которую можно допустить лишь раз. Для кого-то и раза бывает достаточно. — Ты хочешь убить его. — Ни в коем случае, — возражает Нико. — Уж точно не сейчас. Иначе он станет мучеником, и это лишь подстегнёт популярность. Впредь нам стоит быть умнее. Есть у меня одна мысль… Кеонс слушает его внимательно, не перебивая. Кажется, он почти не дышит. Тревога, исходящая от него до этого, постепенно перерождается во что-то иное — более тёмное, тяжелое. Недосказанность повисает, словно грозовая туча. — Ты не называешь его по имени, — вдруг невпопад замечает он. — Почему? Нико рад, что по-прежнему стоит к нему спиной, это позволяет всего на секунду прикрыть глаза. Пустой, бесполезный жест. Темнота больше не успокаивает. Усталость плотным саваном окутывает со всех сторон. Конечно же, Кеонс не помнит. Это бремя, которое Нико должен нести один. Должен делать вид, что не знает про их долгие разговоры, про ещё одну попытку побега и сгоревшую машину, про другие акты помощи, которые казались мелкими и незначительными, но продолжали сыпаться и сыпаться, как из рога изобилия, до тех самых пор, пока это не перешло черту. — Теперь это имя отступника. Он потерял своё право на него, — Нико оборачивается, аккуратно убирает письма обратно под мантию. — Завтра ты навестишь нашего узника. Вместе с остальными. Тебе больше не стоит оставаться с ним наедине, Кеонс. Он больше не твой подопечный. Теперь это изгой — думай о нём соответственно. Мы действуем лишь ради общего блага. Не дожидаясь ответа, Нико уходит. Кеонс провожает его молчанием. С выступа башни за окном снимается стервятник, направляясь куда-то за стены города. Выпавший из стопки писем желтый лепесток так и остаётся лежать на полу.

*

Глаза отступника черны, наполнены упрямством и безжалостным умом. — Я сделал то, что вы хотели. Отпустите меня. — Думаешь, можешь диктовать нам свои правила? — почти что с нежностью спрашивает Ветомо. — Скажи спасибо милосердным бишопам, что до сих пор жив. Нико наблюдает за ними сквозь зеркало Гезелла. Несмотря на пламенный гнев во взгляде, у отступника загнанный, усталый вид. Охрана докладывает, что он почти не спит. Ночами либо ходит туда-сюда по камере, словно раненое животное, либо беспокойно ворочается на койке, постоянно просыпаясь от кошмаров. Ест без аппетита и мало. Часто разговаривает сам с собой. В своих спутанных, безумных монологах он будто бы обращается к кому-то — задаёт вопросы, ждёт ответа, смеётся, с упоением и страстью шепчет что-то, забившись в самый угол и прикрыв рукой рот. Охрана думает, что он сумасшедший. Ах, насколько проще всё было бы, окажись это правдой. — Мы тебя поздравляем: телевизионное шоу было успехом, — говорит Андре. — Даже несмотря на попытки твоих друзей вмешаться в трансляцию, — он делает многозначительную паузу. — Ты можешь гордиться собой. Наконец-то твой талант направлен в созидательное, мирное русло. — Как же, — скалится отступник, вжимаясь в стул. — Вы просто используете меня. Обманываете всех этих людей, говоря с ними моими словами. — Быть голосом Священного муниципалитета Демы — это великая честь. — В таком случае, я предпочёл бы быть немым. Он бросает злой, выжидательный взгляд на стоящего в углу Кеонса. Тот молчит. Он опускает голову ещё ниже, пряча лицо в складках капюшона. Он неизменно присутствует на каждой встрече, на каждом допросе, но встаёт всё дальше от стола, старается быть всё более незаметным. Нико уже знает, что Кеонс предаст их. Он только не знает, как и когда. Почему-то это не вызывает внутри злости или удивления — как будто рано или поздно так и должно было произойти. Кеонс, учитывая все обстоятельства, продержался весьма долго. Даже совершенные механизмы со временем дают сбой, а в нём еще до того, как он стал бишопом, было слишком много гнильцы — бунта, огня, свободолюбия. Есть свет, который не меркнет даже спустя многие годы. Есть свет, который не меркнет никогда. — Тебе был дан великий дар, и нам искренне жаль, что беглецы увидели это раньше нас, — Ниллс грустно качает головой. — Но мы рады, что нам удалось вернуть тебя домой, в Дему. Ты здесь в безопасности. Наши наставления — это временная мера, поверь. Скоро твоё наваждение пройдёт, и ты вновь сможешь творить свободно. — Так и есть, — подхватывает Андре. — Позволь нам направить тебя, дитя. Ты просто запутался. Отступник не говорит ни слова в ответ, но его руки мелко дрожат от едва сдерживаемого гнева. Кулаки сжаты так, что белеют костяшки. Рот перекосило. Сколько же в нём сырой, неприкрытой страсти, сколько силы. Сколько же жажды жизни, которую лишь подпитывает отчаяние. Безумный раж человека, который однажды вкусил запретное и решил, что теперь знает истинный порядок вещей. Самое ужасное — Нико понимает это. Пожалуй, он понимает это лучше, чем кто-либо другой. Ниллс подаётся вперёд, нависает над столом, опершись об него руками. — Мы приглашаем тебя выступить на Ежегодном Собрании Прославленных. Ты сам знаешь, это большое событие. Должен понимать, какая это честь и какой кредит доверия с нашей стороны. — Нет! С меня хватит! Я не собираюсь и дальше быть вашей марионеткой! Я не буду потакать вам, пока вы… пока вы убиваете людей… — Кто-нибудь говорил тебе, — очень спокойно, почти буднично замечает молчавший до этого Листо, — что с тех пор, как ты оказался здесь, почти каждую ночь в Тренче горят факелы? Отступник замолкает посреди слова. Он выглядит так, будто ему наживую вскрыли грудную клетку, вытащили ещё горячее, трепыхающееся сердце и с силой сжали в руках. Почти физически ощутимая агония без единой раны, немая мольба, застывшая в глазах. Слепящая вспышка горя. Лицо бледнеет и плечи опускаются — как будто из него разом выкачали весь свет. Листо подходит ближе, холодно улыбаясь. — Чтобы ты смог выступить на Собрании, нам придётся выпустить тебя из этой камеры ненадолго. Тебя повезут в порт, на субмарину. Если ты будешь сговорчивым и послушным, я попрошу выделить тебе транспорт с окнами, — он опускает голос до шёпота. — Я позволю тебе посмотреть. И в этот момент отступник больше не выглядит как чудовище, которое угрожает власти бишопов, единству религии, безопасности простых граждан. Он выглядит как одинокий, глубоко несчастный человек. Он медленно опускает взгляд на свои сложенные на коленях руки. Пальцы перемазаны синими чернилами от ручки. Под заусенцами кое-где запеклась кровь. Выражение на лице пустое, как окна давно заброшенного дома. — Мы дадим тебе время подумать… — Я согласен. Всего на секунду Нико становится жаль его. — Вот и умница, — ухмыляется Листо, покровительственно положив руку на чужой затылок. Так иногда делают с собаками, чтобы показать, кто здесь хозяин. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. С тобой приятно иметь дело. Обсудим детали?

*

В новостях раз за разом крутят запись с выступления. Музыка, пение, разговоры и смех. Звук удара. Пауза. Стекло иллюминатора хрустко ломается вовнутрь. Шум телевизора мешает, заглушает все прочие голоса, он должен умолкнуть. Не открывая глаз, Нико нажимает кнопку пульта, и с ним остаются только два голоса. Один снаружи, другой внутри. Дребезжащий, трескучий голос дождя за окном. И его собственный внутренний голос. — За тобой придут, за тобой придут, за тобой придут, — тарабанит дождь. — Не сегодня, — отвечает что-то внутри. — Они придут не сегодня. Нико медленно, неспешно выдыхает, а затем с силой надавливает пальцами на глазные яблоки поверх век. Простой трюк, чтобы замедлить ритм сердца. Темнота начинает пестрить текучим зелено-красным узором, изменчивым, как в калейдоскопе, а сердце послушно сбавляет темп. Самый громкий, дерзкий побег в истории Демы. Десятки погибших. «Он, кажется, напомнил мне кое-кого», — сказал Кеонс перед смертью. В дверь настойчиво стучат. — Не сейчас, — откликается Нико. Сакарвер заходит всё равно и встаёт прямо перед креслом, сложив руки на груди. — Соберись, — жёстко приказывает он. — Ты нужен Деме. И остальным. Нико окидывает его холодным взглядом. — Осторожнее. Думай, с кем говоришь в таком тоне. — Тебе это сейчас необходимо. — Сакарвер пожимает плечом. — Я понимаю, день был так себе. Но и беглецы скорее всего не ожидали, что у них всё получится. Они удивляются и радуются. Наверняка пока ещё даже не начали планировать свои дальнейшие шаги. Мы должны опередить их. — Тут нечего думать. Я уже знаю, как поступить. Если Сакарвер и удивлён, то не показывает этого. — Будь добр, просвети меня. — Они попытаются напасть на Дему, само собой… Но пока что у них мало людей. И потому сначала они усилят пропаганду, чтобы переманить как можно больше последователей на свою сторону. Разумеется, у них это хорошо получится. Мы усилим охрану и патрули, но с его нынешней силой… на этот раз мы здесь проиграем. — Мы можем быть жёстче. — В этом нет нужды. Отпустим тех, кто слаб в своей вере. Есть великая мудрость в том, чтобы проиграть сражение, но выиграть войну. — И как же ты собираешься её выиграть? За окном усиливается дождь. Сквозь плотную завесу воды не видно даже городских стен, что уж говорить о проливе и изъеденном долинами полотне Тренча. Серое, словно бетонное небо перечёркивает сияющая вилка молнии. Пахнет холодом и мокрой травой. Нико откидывается в кресле. — Я знаю кое-что, о чём ему невдомёк. Сакарвер выжидательно смотрит на него, но пояснений не следует. — Ясно, — фыркает он. — Предлагаешь вслепую довериться тебе? — Да. Точно так же, как и все годы до этого. Они оба замолкают. Между ними происходит бессловесная борьба. Победитель известен ещё до начала, Сакарвер просто тянет время, чтобы спасти свою гордость. — Что прикажешь делать? — наконец вздыхает он. — Для начала заткни рот новостному каналу, будь добр. Слишком много внимания тому, кто и так скоро получит его сполна. — Что насчёт тех песен? — Потихоньку выведи их из трансляции на всех станциях. Аккуратно. Не делай из этого шумиху. Нам надо быть собранными и очень внимательными, чтобы не пропустить момент, когда беглецы сделают первый шаг. Уже стоя на пороге, Сакарвер оборачивается. — Я знаю, ты выделял Кеонса среди прочих… Едва заметная жалость в его голосе вскрывает не хуже консервного ножа. Нико сжимает зубы до спазма в челюсти. Завязки капюшона на шее вдруг ощущаются как удавка. — Продолжи эту фразу, — тихо говорит он, — и в Деме останется только семь бишопов. Сакарвер больше не произносит ни слова и уходит, мягко прикрывая за собой дверь. Тикают часы, дождь не прекращается до позднего вечера. Нико так и остаётся сидеть в кресле до самой темноты.

*

Он встречает его на дальней стене, вдалеке от караульных постов. Ночь ясная и тёплая, с огромной луной, похожей на подёрнутый бельмом зрачок. Небо усыпано занозами звёзд. Далеко внизу, на равнине вокруг города пустым искусственным светом мерцают неоновые надгробия. Факел бодро потрескивает, плюясь искрами под ноги своему владельцу. Нико не поднимает тревогу, в этом нет смысла. Настоящий Факелоносец, скорее всего, находится в Тренче, за много километров отсюда. Здесь только его образ, морок, который пляшет посреди городской темноты, распугивая стервятников. — Не могу сказать, что рад тебя видеть. — Оу, довольно грубо. — Факелоносец приспускает бандану, полностью открывая лицо. — Я не займу много твоего времени, обещаю. — Зачем ты пришёл? — Не знаю. Захотелось. Совсем скоро всё случится, и, кажется, это наша с тобой последняя возможность поговорить. Нико качает головой. — Нашёл, на что тратить время. Мог бы быть там, где тебя действительно хотят видеть. С ним. Факелоносец расплывается в довольной улыбке. — Я могу быть в нескольких местах одновременно, забыл? Огонь отбрасывает на его лицо подвижные, глубокие тени. Глядя на него сейчас, Нико прекрасно понимает, почему жители Демы готовы были идти за ним куда угодно — в любую погоду, в любое время суток, — бросив свои семьи и дома. Его самого тянет вперёд, словно рыбу на леске — невыразимая пустота внутри ноет и мучается, хочется встать поближе к огню, хочется тепла. Даже спустя долгие годы это чувство остаётся знакомым. Нико усилием воли отводит взгляд. — Мне не о чем разговаривать с тобой. Ты терроризировал мой народ годами. Ты отнял у этого города голос и талант. Ты отнял у меня… соратника. — Интересный выбор слова, — насмешливо закатывает глаза Факелоносец. — Кеонс сам всё для себя решил, ты же понимаешь. Ты догадывался обо всём заранее. Мог бы и остановить его, но не стал. — Ты прекрасно знаешь, что это было бы бесполезно. Вы оба слишком упрямые. Факелоносец снова улыбается ему в ответ, медленно ступая ближе. Что-то трескается глубоко внутри. Плотная скорлупа внутренних защит, нараставшая годами, вдруг обращается в солнечную пыль. Иллюзия отстранённости и контроля ускользает сквозь пальцы. Раз за разом стоять и смотреть в лицо единственного на свете человека, который понял тебя от и до — это мучительно. Это всё равно что бежать со сломанной ногой, всё равно что ковырять лезвием едва зажившую рану. Можно было бы остановиться, развернуться, заставить себя уйти, но Нико, кажется, не знает меры. Факелоносец, судя по всему, тоже. — Разве тебе не одиноко? — говорит он так мягко, так участливо, что Нико не может дышать. Эта нежность ощущается как нож в горло, как удар под дых. — Я знаю, как тяжело нести эту ношу одному. Я знаю, каково всю жизнь быть там, внутри башен. Разве тебе не хочется открыться? Разве тебе не хочется поддержки? Чтобы рядом всегда был кто-то, кто сможет выдержать это, в любой момент подставить плечо. Вспомни, каково это — идти на свет, иметь возможность его видеть. Он невесомо прикасается к его лицу, большим пальцем проводит по линии на щеке, где заканчивается чёрная краска. Нико всем телом отшатывается прочь. Факелоносец заходится в смехе. — Прости, — фыркает он. — Не смог удержаться. Я знаю, мы с тобой из разных циклов, но… Ты жутко забавный. Пытаешься сделать вид, что хоть чем-то отличаешься от остальных. Нико слишком занят тем, что пытается скрыть своё тяжелое, загнанное дыхание. Он в ужасе. Он так его ненавидит. Какое право этот человек имеет вторгаться в его город, его личное пространство, его голову? Когда-то давно Нико втайне надеялся, что ради их общего блага Факелоносец никогда не узнает о том, какую власть он имеет над ним. Всё тщетно. — Ты невыносим. — Да, моё лучшее качество. — Ты же знаешь, что он не может существовать без Демы, а Дема не может остаться без правителя. Когда не станет меня, на моё место непременно придёт кто-то другой. Всё тщетно. Факелоносец легко разводит руками. — Могу сказать про себя то же самое. Я буду продолжать сражаться. До скончания времён, пока я не надоем тебе, пока ты не сдашься, пока я не разорву этот цикл. Я буду тут всегда. Вечный камень в твоём ботинке, достопочтенный бишоп. Умру снова. Вернусь снова. Если я тебе понадоблюсь, то я буду рядом. Ты в курсе, где меня найти. Дыхание возвращается в прежний ритм. Мысли вновь приобретают некое подобие порядка. Почему-то на исцарапанной одиночеством душе становится совсем немного, но легче. Нико хмыкает. — Такой гордый, — с несвойственной ему сердечностью говорит он. — Такой эмоциональный... И как только тебя угораздило вписаться во всё это в очередной раз? — Мне очень нравится этот Клэнси, — Факелоносец улыбается, смешно прикусывая губу. — Прости. Ничего личного. В нём столько силы и азарта… Мне кажется, у него действительно есть шанс. — Ты будешь разочарован. — Ни за что. В пепельно-сером небе медленно набухает гематома рассвета. Ветер подхватывает полы мантии, заставляет прозрачную вуаль на капюшоне идти волной. Хочется сказать ещё что-то — важное, глупое, наболевшее, — но Нико прекрасно отдаёт себе отчёт в том, что все отпущенные ему для этого возможности уже давно иссякли. Не тот момент, не тот человек. Его время неумолимо подходит к концу. — Тогда до встречи. — Непременно. — Я пожелал бы удачи, вот только, боюсь, тебе нужна совсем не она. Факелоносец хмыкает и салютует ему догорающим факелом. Морок содрагается и начинает таять прямо на глазах. Уже едва видимый, он придвигается почти вплотную к Нико, напоследок горячо выдыхает ему в лицо: — Вот увидишь, бишоп. Однажды я сожгу твой чёртов город дотла.

*

— Здравствуй, Клэнси. Это первый раз, когда он позволяет себе назвать его по имени. Как же странно смотреть на боль и пылкость, которые выцвели в нём самом, но так ярко вспыхнули в другом человеке. Мрачная решимость, отважное отчаяние. Клэнси пришёл биться до последнего, и это написано в каждом его жесте, в одновременно пустом и хищном выражении лица. Он готов умереть. Его ждёт сюрприз. Удар. Пустая дорога, горящий остов машины. Первый глоток свободы за всю сознательную жизнь — такой глубокий и жадный, что едва не застревает в горле. Металл капота раскалён докрасна. Искры взмывают вверх, прямиком к голым веткам деревьев, которые пытаются скрыть трассу от посторонних глаз. Клэнси бежит прочь. Удар. Синеющая в лунном свете вена реки, лоснящиеся от влаги камни. Оглушающий стук лошадиных копыт, эхом разлетающийся в узкой долине. Лепестки цветов сыплются с неба, будто снег, — хочется закрыть глаза и подставить лицо этим едва ощутимым касаниям. Хочется, как в детстве, притвориться, будто тебя нет, затаить дыхание и замереть, чтобы чудовище не поймало. Клэнси бежит прочь. Удар. Они в лабиринте из холщовых палаток. Желтый свет факелов заливает всё вокруг. Ни движений, ни звуков — они внутри картинки с открытки, балансируют на сломанной секундной стрелке. Единственного человека, которого хотелось бы увидеть, здесь нет. Его отсутствие ощущается как пустота после ампутации, как падение с обрыва. Клэнси бежит прочь. Стой, хватит. Заточенное острие рогов входит в плоть гладко, как нож в масло, и сразу ставит мир на паузу. На лице Клэнси не отражается даже боли. Он весь обмякает, выдыхает, впервые за всё время выглядит почти умиротворённым. Красная кровь на красном скотче. — Нам надо поговорить. Они глубоко под самой высокой башней города, в небольшой комнате со сводчатым потолком. Здесь темно и сыро, скопившийся на камне конденсат жирными каплями стекает вниз, словно пот по коже. Неоновое надгробие у дальней стены характерно гудит, и стены склепа подхватывают, усиливают этот звук. Он чем-то похож на молитву, которую читают на одной ноте. Клэнси едва стоит на ногах. — Нам не о чем разговаривать, — хрипло выдыхает он. Нико предпочитает пропустить эту фразу мимо ушей. — Я покажу тебе кое-что. Знаешь ли ты, чьё это надгробие? — Нет. Мне всё равно. Какой-нибудь очередной несчастный человек, которого вы пичкали ложью и довели до смерти? Улыбка у Нико тонкая и острая, в ней совсем нет доброты. — Ты должен знать, дитя: здесь похоронен самый первый бишоп Демы. Он возвёл эту башню, основал наш город, и тот разросся, стал таким, каким мы его знаем теперь. Он создал всё, что нас с тобой окружает. Он — та причина, по которой мы сейчас здесь. Назови его имя. — Я не... — Имя. Нико не сводит взгляда с чужого лица, а потому с лёгкостью ловит момент, когда Клэнси всё понимает. Неоновый свет отражается в бездонных зрачках. На смену гневу приходит топкий, липкий ужас. Нико не торопит. Он даёт время, чтобы правда обрела плоть, стала весомой и реальной. Наблюдает за тем, как отрицание борется с неизбежностью. Он, разумеется, знает, кто победит. Они уже не раз это проходили. — Здесь погребён достопочтенный бишоп Клэнси. Основатель Демы. Создатель виализма. Наш с тобой предшественник, наше наследие. — Нет… — Когда-то давно он сам отнял свою жизнь, став первым надгробием на этой пустынной земле. Его боль стала основой города. И ты не сможешь сжечь Дему или сбежать отсюда, пока не вычерпаешь всё до дна. Клэнси молчит. У него больше нет сил на ответ. Куртка насквозь пропиталась кровью. Измученный ранами и битвой, он медленно сползает вниз по стене. Руки безвольно свисают вдоль тела, дыхание становится частым и прерывистым. У него нет сил на сопротивление, но Нико этого мало. Ему нужно не просто одержать верх. Ему необходимо, чтобы Клэнси понял. Он подходит ближе, склоняется над ним. Плотная ткань мантии отгораживает их от остального мира тяжелым занавесом. В этой комнате, в этом видении есть лишь они двое — кривые отражения друг друга, связанные общей судьбой, общим проклятием. — Эта боль — твой дом, — говорит Нико. — Сделай же что-нибудь с этим. И он надеется, что в этот момент Клэнси осознает: ему нет смысла убегать. На всей земле не существует такого места, где он смог бы спрятаться от самого себя. Его не спасут ни факелы, ни тканевые стены палаток, ни смазанные поцелуи, в которых больше сырой страсти, чем мастерства. Наступит момент, и Дема обрушится на него всей тяжестью своих бетонных стен, вновь станет ему склепом и местом заточения. Нет смысла бежать. Но это не означает, что нет смысла бороться. Если не можешь разрушить что-то, возглавь. Возьми под контроль. Черпай и черпай эту неупиваемую чашу внутренней темноты, надеясь однажды увидеть даже не солнце, а хотя бы слабый намёк на свет. — Что будет, если я брошу город? — спрашивает Клэнси. — Всё станет хуже, — бесхитростно отвечает ему Нико. — Не веришь? Можешь попробовать и узнать сам. Клэнси замолкает на какое-то время — собирается то ли с мыслями, то ли с силами. — Что насчёт остальных бишопов? — Призови тех, кто уже пошёл за тобой. — Они ни за что… — Ты будешь удивлён. Многие из них готовы пойти на эту жертву. У них ведь тоже есть тёмная сторона, которая откликнется, стоит лишь поманить ближе. — А он? — Клэнси смотрит на него почти с мольбой во взгляде. Нико качает головой. — С ним сложнее. Ему не место в Деме, ты сам это чувствуешь. Соглашаясь стать бишопом, он предаёт себя, и со временем это место его меняет. Никто из вас в итоге не получает того, что хотел. Если ты увлекаешь его за собой во тьму, то со временем вы становитесь друг другу чужими, — против воли в голос прокрадывается мягкость. — Твоя задача — держать Дему в узде. Его задача — продолжать нести факел. Клэнси зажмуривает глаза. Кажется, он вот-вот заплачет, но проходит секунда, другая, а слёз всё нет. Словно что-то неуловимое ожесточается в нём. Перекошенный рот сжимается в улыбке. Горькая эйфория человека, который осознал, что у него больше нет будущего. Нечего защищать, не за что бояться. Когда обугленные куски прошлой жизни жгут босые ноги, остаётся только танцевать. — Неужели нет ни одного цикла, где я был бы с ним? — Ты и так каждый цикл с ним. Тебе же удалось побыть в Тренче, разве нет? Тебе было даровано больше времени, чем всем прочим. — Это ад. — Это жизнь, — возражает Нико. — Ты должен убить меня. Они снова на вершине башни. Сквозь открытое окно в комнату долетает шум битвы. Факелоносец безуспешно пытается выбить дверь — он не успеет, не в этот раз. Далеко на горизонте медленно занимается зарево рассвета. Впервые за многие дни на небе нет облаков. Ночь нехотя пятится, стаскивая с города своё тёмное покрывало, — кажется, именно сегодня над Демой засияет солнце. Нико терпеливо ждёт, пока Клэнси поднимется на ноги. Он ничего не предпринимает. Он готов передать эстафету. Удар. Последнее, что он видит — это горячий, ослепляющий свет.

❁

На подоконнике его спальни поутру лежат цветы. Жёлтые, с мелкими лепестками. Такие растут в долинах Тренча по весне. За ними приходится лезть на высокие скалы, выискивать их у русла рек. Они прекрасны тем, что долго не увядают — ни через день, ни через неделю, даже без воды. Бандитос украшают ими свои одежду и жилища, используют их как эмблему восстания. Некоторые дарят их друг другу как символ глубокой привязанности — «моя любовь к тебе не завянет тоже». Клэнси помнит их из своей прошлой, беззаботной жизни. Бишопы со временем теряют способность видеть жёлтый, но только не он. Это его напоминание, его проклятье. Насколько проще было бы, если бы он мог не замечать свет факелов по ночам (окна его спальни будто нарочно выходят на Тренч). Насколько проще было бы, не увидь он цветов. Нет никакой тайны в том, кто раз за разом приносит их. Это означает, что в системе безопасности Демы есть серьезная брешь. Стоило бы сообщить об этом охране, усилить патруль, устроить облаву. Стоило бы наглухо закрыть окно. «Ещё один день, — снова и снова уговаривает себя Клэнси, ничего не предпринимая. — Дай мне насладиться этим ещё один день». Он прячет цветы в ящик стола. Там много таких — притаившихся тут уже не первую неделю, в разной степени увядания. Маленькое кладбище признаний, на которые ему не суждено ответить никогда. Клэнси выбирает из них самые ранние, уже порядком засохшие, затем подходит к книжному шкафу и достаёт увесистый том. «Священная история виализма». Как же иронично. Меж пожелтевших от времени страниц хранится сокровище — сотни спрессованных, засушенных, с любовью сохранённых на память цветков. Что-то внутри у Клэнси расцветает и выплёскивается через край каждый раз, когда он смотрит на них. Он делает это часто. Бывают дни, когда его спасает лишь мысль о том, что в какой-то момент он сможет закрыться у себя в покоях и открыть заветную книгу. Это его попытка запечатлеть, защитить, спасти что-то хрупкое и прекрасное из лап смерти. Здесь, в этой книге с чудовищным названием, спрятано от посторонних глаз его сердце. Клэнси старается смотреть, но не трогать: его пальцы теперь всюду оставляют чёрные следы. И потому он просто листает страницы, любуется цветами, снова и снова гоняет в голове воспоминания, будто леденец во рту. Его любовь — тихая и неприметная, но пылкая, как искра факела в полной темноте. Никому и невдомёк, что здесь, прямо в центре Священного муниципалитета Демы, хранится такая кощунственная вещь. Клэнси убирает книгу на место, закрывает ящик стола на замок. Он одевается, тщательно расправляя складки на мантии. Прячет за вуалью лицо. Быть главным бишопом Демы — утомительное занятие, но все его усилия оправданы. Город действительно становится лучше: в нём чуть больше солнца, чуть меньше отчаявшихся людей. Виализм постепенно ослабляет свою хватку. Это маленький, едва ощутимый, но всё-таки прогресс. Перед тем, как направиться в главный зал, Клэнси заходит в восточное крыло, чтобы выпустить стервятника. — Лети, — шепчет он ему, пригладив перья. — Покажи мне. Большая птица снимается с места и быстро преодолевает границы города. За высокими бетонными стенами — ветер и простор. Тренч охвачен весной. Буйство красок и жизни простирается так далеко, насколько хватает взора. Тают последние остатки снега, упрямые ростки травы пробиваются даже сквозь камни. Реки полноводно шумят, несясь прямиком к проливу. По равнине идёт человек. У него лёгкий шаг и горящий факел в руках. На спине болтается рюкзак, грязь так и льнёт к ботинкам. Жёлтые полосы крест-накрест обнимают его поперёк груди. Неумолимо восходящее солнце настигает, с головы до ног заливая светом. Заметив в небе птицу, человек запрокидывает голову и улыбается. Начинается новый день.