Нелюбовь

      Воздух в галерее был густым от запаха типографской краски и невысказанных эмоций, запечатленных на черно-белых снимках. Чан, 22-летний фотограф, стоял среди своих работ, скрестив руки на груди, с видом человека, которого уже ничто не может удивить или тронуть.       Его глаза, привыкшие выхватывать из мира самые острые грани реальности, смотрели сквозь посетителей, оценивая их не как людей, а как объекты в своей собственной композиции. В его творчестве, полном резких контрастов и обнаженной правды, не было места для нежности.       Именно тогда, словно пробившись сквозь пелену его цинизма, появился Чонин. Ему было всего шестнадцать, и он пришел на выставку с бабушкой, держа ее за руку, как маленький ребенок. Родителей у Чонина не было, и бабушка была для него целым миром, а он для нее – светом в окошке. Его лицо было ангельским – наивные глаза, чуть припухшие губы, и улыбка, которая, казалось, могла растопить любой лед. Эта улыбка была такой искренней, такой ослепительной в полумраке галереи, что Чан невольно задержал на нем взгляд. Он видел в Чонине не просто подростка, а некое мифическое существо, воплощение чистоты, которую Чан давно разучился воспринимать. Чонин был тем, кого многие могли использовать, но он, бедняжка, по своей наивности верил в мир во всём мире и доброту каждого человека.       Чонин, не замечая чужого скептицизма, подошел к одному из самых мрачных снимков Чана – портрету бездомного старика с глазами, полными отчаяния. И, повернувшись к Чану, он не испугался, не отвернулся, а с неподдельной любознательностью спросил:       — Почему вы выбрали именно этот взгляд? В нем так много грусти, но… еще и надежды, верно?       Этот вопрос, прозвучавший из уст столь юного и светлого существа, зацепил Чана. Он, привыкший к поверхностным комплиментам или высокомерной критике, впервые услышал нечто, что затронуло суть его работы.       — Надежда... Да, — медленно произнес Чан, его голос был глубок и немного хрипловат. — В каждом отчаянии есть искра надежды. Я хотел показать, что даже на самом дне человеческого существования остается что-то несломленное.       Чонин слушал, раскрыв рот, с таким искренним восхищением, что Чан почувствовал себя не просто фотографом, а наставником, открывающим неведомому миру свои тайны.       — Ох... Я понимаю! — выдохнул Чонин. — Это так... глубоко. Вы действительно видите то, что другие не замечают.       Так началось их странное сближение. Чонин, с его нежной, наивной душой, быстро очаровал молодого фотографа. Для Чана Чонин стал не просто музой, а чем-то, что можно было формировать, лепить, как глину. Чан видел в нем идеальный объект для своих экспериментов с чувствами, для изучения границ человеческой привязанности. Он позволял Чонину ворваться в свою жизнь, наполняя ее смехом, яркими красками и той безусловной любовью, на которую, как Чан был убежден, он сам был неспособен. Когда для Чонина, наивного, симпатичного и немного скромного, Чан стал первым мужчиной.       Вскоре Чонин стал жить у Чана, отпрашиваясь у своей бабушки. Чан, видя его юность и уязвимость, стал считать себя его отцом, хотел защитить его, преградить от трудностей мира, но никогда не говорил ему об этом прямо. А если и говорил, пытаясь наставить или предостеречь, мальчик дулся и обижался, а потом сам же бегал и извинялся, боясь потерять его расположение. Чан никогда не воспринимал его всерьёз. Чонин был для него малышом , слишком юным, слишком чистым. Он казался Чану таким непорочным, что Чан боялся порой целовать его, опасаясь запятнать эту невинность, хотя, как ни крути, секс у них был. Чонин был хорош. Всегда.       Чан вёл их обоих, осторожно, но настойчиво, исследуя каждую линию, каждый изгиб. Он был опытным любовником, и его движения были точно настроены на реакции Чонина. Он наслаждался тем, как Чонин отзывался на его прикосновения, как его дыхание учащалось, как он стонал его имя, растворяясь в ощущени. Он позволял себе забыться на мгновение, ощущая тепло и податливость тела Чонина.       Когда все заканчивалось, и Чонин лежал у него на груди, дрожащий от пережитых эмоций, Чан чувствовал странное, почти пугающее тепло. Это было похоже на любовь, но он тут же отгонял эту мысль, убеждая себя, что это просто физическая реакция, привязанность к тому, кто так открыто и беззаветно ему доверяет. Он целовал его в макушку, вдыхая запах его волос, и ему казалось, что он держит в руках что-то невероятно хрупкое, что легко сломать. В эти моменты, на короткий миг, в его глазах мелькала тень вины, но она быстро исчезала.       Чонин же, обнимая Чана, чувствовал себя на вершине блаженства. Для него эти ночи были воплощением мечты, обещанием вечной любви. Он верил, что в эти моменты Чан по-настоящему его любит, что он принадлежит ему. Он засыпал, прижавшись к нему, с улыбкой на губах, надеясь, что завтрашний день принесет им еще больше нежности и близости. И так они спали – один, принимая как должное, другой, отдавая всего себя, надеясь, что однажды эта отдача будет взаимной.       Чонин боготворил Чана. В его глазах он был гением, мудрым и всезнающим, человеком, который держал в руках ключи ко всем тайнам мира. Он готовил ему завтраки, приносил кофе в постель, часами сидел рядом, пока Чан работал, просто наслаждаясь его присутствием.       — Я принес тебе кофе, хён, — говорил Чонин, ставя чашку на стол рядом с Чаном, погруженным в свои мысли. — И булочки. Ты совсем не спал?       Чан, не отрываясь от фотографий, лишь негромко хмыкал, но иногда позволял себе редкую, почти незаметную улыбку.       — Спасибо, Чонин. Ты всегда так заботишься. Чонин ловил каждый взгляд, каждое слово, каждую случайную улыбку, словно это были драгоценные жемчужины. В своих мечтах он уже видел их совместное будущее, полное света и взаимной нежности.       Чан принимал эту любовь. Он принимал ее как должное, как воздух, который просто есть. Он наслаждался теплом, которое Чонин приносил в его холодный мир, но сам не считал, что любит в ответ. "Это не любовь," – убеждал он себя. "Это просто привязанность. Он слишком юн, чтобы понимать, что такое настоящие чувства." Чан видел в Чонине не равного партнера, а скорее нежного, хрупкого существа, которое нужно оберегать, но не обязательно любить той же глубокой, жертвенной любовью. В нем была какая-то странная, почти отцовская опека, смешанная с эгоистичным желанием обладать этой невинностью.       И тогда начались его измены. Чан никогда не давал себе слова быть однолюбом. Он спал со многими женщинами и мужчинами, даже когда дома ждал его малыш Чонин. Сначала это были случайные связи, мимолетные увлечения, которые Чан оправдывал потребностью в разнообразии или вдохновении. Он приходил домой поздно, от него пахло чужими духами, его рубашка была помята. И Чонин… Чонин знал об этом. Знал и всегда молчал.       Он сидел на диване, завернувшись в плед, с книгой, которую не читал, или с чашкой остывшего чая. Он смотрел в окно на пустую улицу, слушая каждый шорох, каждый звук проезжающей машины, надеясь, что это Чан. Иногда он ждал всю ночь, не смыкая глаз, его сердце сжималось от тревоги, страха и предчувствия. Когда Чан наконец возвращался, дверь тихо скрипела, и в прихожей раздавались негромкие шаги.       — Я дома, — едва слышно произносил Чан, его голос был усталым.       Чонин поднимался с дивана, его ангельское лицо было бледным от недосыпа, но на нем всегда была та же широкая, немного вымученная улыбка.       — Ты вернулся! — говорил он, и в его голосе не было упрека, только безграничное облегчение. — Я так волновался... Хочешь есть? Я оставил тебе ужин.       Он подходил к Чану, брал его пальто, помогал снять ботинки, стараясь не вдыхать чужой запах, который, казалось, всё сильнее въедался в кожу Чана. Чан же избегая взгляда, едва заметно морщился, но старался быть мягким.       — Нет, спасибо. Я не голоден. Просто устал.       — Хорошо, — отвечал Чонин, подавая ему тапочки. — Иди отдохни. Я принесу тебе воды.       Он никогда не спрашивал, где тот был, а главное с кем. Его любовь была настолько безусловной, настолько отчаянной, что он боялся разрушить ее одним неверным словом, а Чан использовал его, как тело, которому он мог отдаться. Чонин верил, что его терпение, его преданность, его безмолвная любовь рано или поздно заставят Чана его по-настоящему полюбить.       Он был готов ждать столько, сколько потребуется, даже если это ожидание медленно, но верно убивало его изнутри.       Чан видел боль в глазах Чонина, видел его бледность, чувствовал его невысказанный вопрос. Иногда на него накатывало острое чувство вины, короткое, как вспышка молнии. Он обнимал Чонина, прижимал его к себе, вдыхая запах его волос, и тогда ему казалось, что он почти чувствует что-то похожее на любовь. Но затем цинизм возвращался, как старый друг, шепча: "Он слишком молод. Он сам выбрал это." И Чан продолжал принимать, не отдавая.       Так пролетели полтора года, сливаясь в череду одинаковых дней и ночей. Их жизнь обрела странный, почти ритуальный порядок. Утром Чонин готовил завтрак, пока Чан собирался на работу. Ночи по-прежнему были отданы Чану, его прикосновениям, его желаниям. И Чонин растворялся в них, веря в каждое движение как в признание. Он чувствовал каждую линию, каждый изгиб Чана.       Чан действительно привязался к Чонину. Но это было что-то другое – привычка, удобство, осознание того, что кто-то всегда ждет его дома, кто-то всегда готов принять его тело, не задавая вопросов. Он по-прежнему любил плечи Чонина – широкие, но такие податливые под его ладонями, когда он прижимал его к себе. И руки… Он так и не понял, почему именно руки Чонина вызывали в нём странное, необъяснимое чувство. Возможно, в них он видел отголосок той чистоты, которая когда-то так его притягивала, или же напоминание о том дне в парке, когда Чонин плакал, а он сам чувствовал себя таким ничтожным. Эти руки, которые обнимали его с отчаянной силой.       Но Чан продолжал свои беспорядочные связи. Он возвращался домой под утро, пропитанный чужими запахами. Чонин просто встречал его взглядом, в котором не было ни упрека, ни ревности. Иногда Чан ловил этот взгляд – спокойный, проницательный, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Это не было виной в привычном смысле, скорее – дискомфортом, осознанием того, что он больше не имеет дела с наивным мальчиком, которого обманывал. Теперь перед ним был человек, который видел его насквозь.       Чонин все видел, все чувствовал, все понимал. Он видел, как Чан отводил взгляд, когда он пытался встретиться с ним глазами. Он чувствовал, как менялась температура его тела, когда Чан возвращался после очередной ночи.       Он просил. Просил смотреть ему в глаза, просил любить вечно, просил дарить себя. Он просто существовал рядом, тонкой тенью, отражением того, чем они когда-то могли бы быть.       Чан, сам того не осознавая, привык к Чонину, к его запаху, к его телу, которое по-прежнему отвечало на его прикосновения. Но даже эта привязанность была эгоистичной, односторонней. Она держала Чонина рядом, но не давала ему ничего взамен, кроме пустоты и осознания того, что он живет с человеком, который никогда не скажет ему "люблю".       В один день Чонин не встретил Чана у порога, как обычно. Не было привычного звонкого "С возвращением!" и лёгкого поцелуя в щёку. После очередной измены, вкуса чужих губ и привычной тяжести вины, смешанной с безразличием, Чан вернулся домой в непривычную, давящую тишину. Он прошёл по прихожей, ощущая странную пустоту, которая обычно заполнялась присутствием Чонина. Кухня была пуста. Спальня – тоже.       Предчувствие, холодное и липкое, начало ползти по спине. Дверь в ванную была приоткрыта, и сквозь щель просачивался странный, удушливый запах – железа, сырости и чего-то ещё, неуловимо-тревожного. Чан толкнул её, и мир рухнул.       На холодном кафельном полу, в луже крови, которая расплывалась тёмно-красным озером, лежал Чонин. Неподвижный, скрученный в неестественной позе, словно сломанная кукла, брошенная на произвол судьбы. Его бледное лицо, обычно такое живое и выразительное, теперь было лишено всякого цвета, а губы чуть приоткрыты в безмолвном крике. Взгляд Чана метнулся к его левому запястью, откуда тонкой струйкой, а местами уже густыми сгустками, сочилась жизнь. Рядом, как немое, ужасающее обвинение, лежала его собственная бритва – знакомая, повседневная вещь, теперь ставшая орудием катастрофы.       Всё внутри Чана заледенело. Воздух застрял в лёгких. Он опустился на колени, не чувствуя твёрдости плитки, не замечая, как его одежда пропитывается кровью. Дрожащими руками он поднял Чонина, прижал к себе, как грудного ребёнка. Тело Чонина было пугающе холодным, лёгким, почти невесомым, и эта хрупкость пронзила Чана насквозь. Он обнял его крепко-крепко, пытаясь своим теплом вдохнуть в него жизнь, но ощущал лишь леденящую пустоту.       И тогда Чан закричал. Нет, не просто закричал – он заревел. Навзрыд. Впервые в жизни. Это был не просто звук, это был выплеск всего того дерьма, всей той дури, что накопилась в нём за годы. С каждым рыданием из него выходили слои безразличия, эгоизма, слепоты, в которых он жил, не замечая боли того, кто был рядом. Слёзы, горькие, жгучие, текли по его лицу, смешиваясь с кровью Чонина, капали на его холодные щёки, на его закрытые веки. Карие глаза, которые обычно светились тихой нежностью или задорным смехом, теперь были скрыты под тяжёлыми, безжизненными веками, отбрасывающими тени на бледную кожу.       Чан ревел, как мальчик, потерявший всё. Он бился головой об холодную плитку, не чувствуя боли, лишь тупую, ноющую пустоту внутри. Рвал на себе волосы, выдёргивая целые пряди, пытаясь вырвать из себя этот ужас, эту вину. Каждое движение было отчаянной попыткой избавиться от невыносимой тяжести осознания.       А Чонин лежал рядом с ним. Не шевелился. Не дышал. Молчал. Его молчание было громче любого крика, тяжелее любого обвинения. Оно было абсолютным, окончательным, и в этой тишине Чан осознал всю глубину своей потери, всю чудовищность своего безразличия. Он держал его, прижимал к себе, но чувствовал, что теряет его каждую секунду, и этот холод, проникающий от тела Чонина, замораживал его собственную душу.       Чан не любил его. Так он всегда говорил себе, так объяснял свои бесконечные измены, своё холодное безразличие, свою готовность возвращаться к Чонину, как к удобному, надёжному причалу, зная, что тот всегда примет. Но теперь, когда тело Чонина было пугающе холодным, а его собственная одежда пропиталась чужой кровью, эта уверенность рассыпалась в прах.       В тот день, когда мир Чана рухнул, вместе с ним рухнули и его прежние представления о себе, о любви, о ценности того, что он имел. Он держал Чонина на руках, и сквозь пелену шока и первобытного горя начали пробиваться вопросы.       Если он его не любил, то почему сейчас, в этот самый адский момент ему не хватает этих рук – тонких, нежных, всегда готовых прикоснуться? Этих губ, которые умели так мягко улыбаться, так тихо шептать слова прощения? Этих глаз, глубоких и тёплых, в которых он всегда находил безмолвное утешение, даже когда сам его не заслуживал?       Годы проходили, превращаясь в мучительную череду дней, наполненных призраками прошлого. Пять лет. Пять лет Чан хранил его вещи. Не просто вещи. Потрёпанные кеды, которые Чонин так любил, стояли у двери, будто он вот-вот вернётся. Его зубная щётка, всё ещё в стакане, рядом с щеткой Чана. Футболка, пропахшая Чонином, лежала на подушке, которую Чан так и не смог сменить. Чан не любил его. Но почему тогда каждый из этих предметов был для него дороже всего на свете, почему их присутствие было единственным, что удерживало его от полного безумия?       Он его использовал. Да, так и было. Он брал его нежность, его преданность как должное. Он возвращался с запахом чужих духов, с отпечатками чужих поцелуев, и каждый божий день, Чонин прощал его. Чан был уверен, что будет встречен улыбкой. Его улыбкой – той самой, тихой и понимающей, которая всегда говорила: "Я всё равно тебя люблю".       Но теперь никто в мире, ни одна душа, не способна заменить Чану эту улыбку. Он искал её в других лицах, в других глазах, но находил лишь пустоту, лишь бледное подобие того, что было его единственным якорем. Каждая новая встреча, каждое новое знакомство лишь глубже вбивало гвоздь в его истерзанное сердце, напоминая о неповторимости того, что он потерял.       Чан сидел в пустой комнате глядя на пожелтевшую фотографию, на которой Чонин улыбался своей обычной, чуть смущённой улыбкой. И каждый раз, когда он смотрел на него, его тело пронзала волна боли, его лёгкие сжимались, а глаза наполнялись жгучими, бессильными слезами. Невыносимая пустота, которая навсегда поселилась в его груди, была ответом.

Он не любил его...?