Звёзды в подарок

Они столько раз спасали друг другу жизни, что простые случаи больше не в счёт. Вырубить ромуланца, пока Спок шарится в данных, или отпихнуть друг друга с линии огня, или вытащить из клетки, снять с жертвенного алтаря, увести с минного поля, да хоть подножку вовремя подставить. Спок, может, и сортирует в памяти такие вещи, но Джим не эйдетик. С некоторых пор в его расчёт идут лишь миссии, когда ради спасения приходится использовать совсем безумные методы — буквально наизнанку вывернуться. Джим не соперничает — что толку в одностороннем соревновании? Он развлекается, чтобы не свихнуться окончательно. Особенно в моменты, когда ситуация чересчур близка к безвыигрышной. Вот как сейчас — выбор стоит между героическим некрологом и вулканским слиянием разумов, с помощью которого Спок намерен поддерживать жизнь в хрупком человеческом теле, пока шаттл летит сквозь катастрофу. Если перестать фиглярствовать, то для Джима одинаково убийственны оба варианта. Но во втором случае он получает отсрочку, и поэтому старается не думать, что если аномалия превратит содержимое их хрупкого кораблика в бессмысленную биомассу, то и с последствиями разбираться не придётся. И уж точно его не ужасает мысль, что Спок может узнать про накрученный и навороченный в капитанских мозгах, пропитанный неуверенностью лабиринт, способный если не испортить, то перевернуть всё, чего они вместе достигли. Нет, всё совсем не так сложно. Джим усиленно недоволен тем, что Спок уже ведёт в спасательном счёте, а сейчас заработает ещё очки. Даже не за мелдинг — типа, странную вулканскую практику — а потому что Спока прямо-таки ломает. То самое «вывернуться наизнанку, чтобы спасти». В смысле, Джиму отчётливо ощутимо, что ломает; для любого другого коммандер вполне может выглядеть образцом вулканской невозмутимости. В критические моменты темп речи Спока ускоряется. При том, что артикуляция остаётся прежней — каждое слово произносится раздельно и разборчиво: — Я приложу все усилия, чтобы изолировать мыслительные процессы. Однако динамичность вашего разума может сделать движение двусторонним. В этом случае вам стоит учитывать, что всё, что узнаете вы, увижу и я. — Давай, — Джим уже чувствует влияние аномалии — не только физически. Разумеется, выбирает хоть какой-то шанс, и очень сомнительно, чтобы Спок заранее не просчитал отсутствие альтернативы. — Подожди, что? Ай, ладно, не жди. Давай. Спок придвигается вплотную и кладёт пальцы на лицо: — Мой разум к твоему разуму… Джим непроизвольно закрывает глаза. Фантомный призрак старшего двойника в глубоком тёмном взгляде не причина для тревоги. Но вот призрак другого — того самого или чёрт его знает, какого — заранее провальная идея. Чтобы не зацепить образ даже краем мысли, Джим сосредотачивается на дёрнувшей предпоследней реплике. Спок всегда точен в формулировках. Эта, конкретная — настораживает. «Что узнаете вы, увижу и я». Словно часть полномочий делегировал. Ощущение, будто Спок уверен, что Джим не балласт с нулевыми пси-способностями, а тот, кто способен выбирать ориентиры. И про динамичность разума он точно уже где-то слышал. Точнее, не где-то, но ладно, по ходу разберёмся. Подспудно Джим ждёт звёзд и взрывов, как при слиянии со старшим Споком. Или крошащих душу в щепки фантастических ощущений, как во внезапный первый раз. Но ничего не мелькает, крыша на месте, и замерзать, одновременно покрываясь потом от удушливого жара, он, наконец, перестаёт. Видимо, Спок уже взял на себя контроль над физическим телом — то ли чувства отрубил, то ли терморегуляцию наладил. А пресловутый капитанский «разум» — Джим пытается оглядеться, ожидаемо ни черта не видит — как и обещал, поместил куда-то типа отстойника, чтобы не мешался. На ум приходит камера сенсорной депривации со всеми её доказанными и недоказуемыми метафизическими возможностями одновременно. Джим Споку полностью доверяет. Старпом действительно наизнанку вывернется, в смысле, сделает всё, что можно, чтобы капитан остался цел и по возможности невредим. Вот только казалось, что у них не то взаимодействие, чтобы торчать где-то на периферии, как в шлюзовой. Спок ведь давно согласился, что они друзья, так что по некоторым подсчётам это может означать три четверти нормы: один Джим целиком и, как минимум, человеческая половина Спока. Поэтому сейчас слегка досадно тосковать в тамбуре, когда за невидимой и неощутимой стеной бьётся пульс настоящей жизни — мыслящего разума, если точнее. Чем дольше, тем обиднее. В конце концов, Спок в курсе про динамичность, так что, можно сказать, почти прямым текстом пригласил. И-и-и… оказывается, стоило лишь захотеть осмотреться предметнее. Джим ощущает, как несуществующее тело обдаёт волной тепла — не в плане повышения температуры, а ожиданием уюта и приятия. Словно собрался туда, где тебе будут рады, даже если нагрянуть без приглашения. Такой родни у Джима никогда не было. И, похоже, не будет. Джим никуда не перемещается, реальность просто возникает вокруг. Кстати, радостными ощущения можно назвать разве что с очень большой натяжкой. Особенно, когда рушишься в них, как в воду с высоченного обрыва. Стоит признать, что очень крошечное мгновение он рад и даже счастлив. Но вообще, столкновение на дисциплинарном слушании действует, как вакуумный пробой из разряда высоковольтных. Механика невидимая, и Джим на миг слепнет и глохнет, способен лишь не понимать, что здесь, в Академии, делает его вулканец. Затем председатель проясняет вопрос, и фокус бестолково смещается — теперь Джим ошалевает на тему «как». Как они могли до сих пор ни разу не столкнуться? Всё серьёзно и молниеносно: Джима могут исключить за взлом Кобаяши Мару, а он не способен собраться и толком ответить на обвинение. Во-первых, с тестом, по его мнению, всё очевидно, и в объяснениях, тем более, в разбирательстве, не нуждается. А во-вторых — и это сбивает больше остального — Джим вдруг болезненно остро сомневается, его ли это вулканец. Нутром он всё ещё чувствует, что Спок — коммандер, как выяснилось — обязан быть тем самым. Но в памяти остался другой: не то, чтобы более мягкий, но уж точно не такой натянутый и снисходительный. Спок говорит. Вполне правильные — на его прямой вулканский взгляд — вещи. Джим — тот, который капитан — собирается, отделяется и смотрит на обоих. Ошеломлённо фиксирует, что сам держится неплохо: искоса кидает на обвинителя осторожные взгляды. Он хорошо знает, чего всё это стоит; снова до выкручивающей боли чувствует, по каким безумным сопкам прыгают разбежавшиеся мысли. Не те интонации, не та осанка. А в целом — чёрт их разберёт, этих вулканцев, может, просто очень похож. Острые уши, резкие правильные черты и короткие чёрные волосы — так себе уникальные особенности. Отсылка к героическому отцу добивает до шока. Джим каменеет изнутри. Тяжело и холодно, зато проводимость близка к нулю; позволяет собраться и отвечать ударом на удар. У капитана здесь нет лёгких — их не может сжигать от нехватки кислорода в безумной попытке противостояния железной воле, запрещающей расширяться сильнее или раньше жёстко положенного времени. Сам Джим не помнит, чтобы задыхался на слушании, а значит, ощущения не его. Если Спока, то понятно, почему старпома так ломало — слишком похоже на пытку. Джим отчаянно не хочет, чтобы Спок заново переживал жуткий день, и как только мысль формируется — очень быстро, почти мгновенно — его снова обдаёт теплом. На этот раз более уверенным, хотя тоже фантомным. Камень — крепкий материал, но при этом не самый устойчивый к изгибающим моментам — к скручиванию и сжатию. Жёсткого командного настроя Джиму хватает примерно на месяц-два — после гибели Вулкана, после Нарады и после «готов предоставить рекомендации», а затем начинается реакция. В основном на искромётные — чуть ли не в прямом смысле — диалоги Спока с Боунсом. В принципе, объяснимо: после старпомовских стычек с начмедом там в радиусе пятидесяти метров падды прямо из воздуха сутками заряжать можно. Джим примерно такими словами и отмахивается, когда Боунс рикошетом обвиняет его в предвзятости. На самом деле Джим почти уверен, что вулканец — не тот. К чёрту внешность. Пора признать, что тогда Джим ничего толком рассмотреть не успел, хоть и жрал глазами, как ненормальный. Уши-руки-губы-брови — всё отдельными, невероятно прекрасными фрагментами. Но основное в том, что его вулканец сумел показаться заинтересованным, использовав минимум слов и не двинув ни единым мускулом лица. А потом превратил одноразовый секс в событие всей жизни. Заставил Джима-я-не-строю-отношений-Кирка мечтать о новой встрече. И заразил вечной любовью к звёздам. Коммандера Спока звёзды интересуют разве что в качестве ориентиров при составлении маршрутов. Устав и регламенты для него явно важнее рискованных устремлений. А уж Спок и секс… У Джима вообще не вяжется. Бредовые фантазии под препаратами от Боунса после тяжёлых миссий не в счёт. Единственное, что Джим может вменить обоим вулканцам сразу — это ощущение прямолинейной чистоты и не особо маскируемого благородства. При том, что один его разово поимел, а второй, если нужно, не гнушается копаться в таких трущобных отходах, от которых любого клингона стошнит ещё на подходе. К ним — к нему? — откровенно ничего не липнет. То ли эльф, то ли рыцарь-паладин. Прорываясь сквозь мелькающие тени-образы, Джим постоянным фоном чувствует жуткое — боль-боль-боль. То глухую и тянущую, то мгновенную и острую от любого упоминания о том, чего больше не существует. Боль и тяжесть. Но это не всё. Что-то — капитан не понимает, что именно, но что-то ещё, кроме медитаций и тоскливой вулканской логики, заставляет старпома жить. Упрямо открывать глаза после положенных (четыре целых двадцать пять сотых) часов сна, а иногда — хотя бы просто делать очередной вдох. Видения сменяют друг друга так быстро, что создают ощущение движения. Отдельные сцены откровенно сливаются в почти схематичный Энтерпрайз. Джим осознаёт, что декорация, в сущности, не важна — важнее то, что он чувствует. То, что они оба чувствуют? Здесь, сейчас — и тогда. По большей части Джима устраивает положение вещей. Коммандер с его внешней непробиваемостью не только лучший из лучших и из лучших. В смысле, старший помощник, главный офицер по науке и всё остальное, за что берётся. Каменная вулканская невозмутимость — идеальная аватара застывшего изнутри капитана Кирка. Главное — не брать в расчёт, что каждый раз, глядя на звёзды, всей душой отвечая на их зов, Джим буквально чувствует внутри что-то вроде эха. «Здесь был Он» — выглядело бы точнее. Редко — исчезающе редко — Спок общается с Ухурой или Боунсом, и в его манере проскальзывает нечто. Срабатывает, как невидимая волна — звуковая или даже рентгеновская, судя по разрушительному воздействию. Тогда комфортная каменная броня, к которой Джим уже привык, словно отзывается изнутри. И если не покрывается трещинами, то вибрирует, заставляя выпадать из фазы-образа. Всего на микрон; может даже на часть микрона, но этого достаточно. Он и рад бы верить, что нафантазировал внутреннюю чистоту и возвышенную тягу, которые ощутил в том, своём вулканце в полубезумный момент слияния, но в Споке он чувствует ту же правильность. Можно называть, как угодно — вулканской логикой или человеческими идеалами, суть от этого не меняется. Джим думал о том, что могло быть особенностью всего вида, но — нет. Это исключительно личное. Поэтому сквозь чёртову тучу событий, трагедий и исчезающе редких спокойных вахт, Джим — ни тот, который смотрит, ни тот, на которого смотрят, всё ещё не уверен. Конечно, теперь он в курсе, что самый надёжный способ узнать что-то о Споке — спросить его самого. Но Джим не спрашивает. После Нибиру, когда догадывался, что третьего шанса не представится, почти спросил. А умирая в реакторе — нет. Не смог и не стал. Каким-то благословенным чудом или истошным неукротимым желанием реактор удаётся миновать. Джим — оба Джима — открывают глаза сразу в лазарете у Боунса. Капитан понятия не имеет, что сейчас происходит с его телом в шаттле, и справляется ли Спок. Вполне вероятно, аномалия уделала их обоих, причём, до состояния радостного идиотизма. Потому что, глядя на себя и Спока, он чувствует, как грудную клетку стискивает ненормально глубоким, очень близким к абсолютному, счастьем. Он сомневается, что это собственные ощущения — всё, что он помнит о своём состоянии, укладывается в определение «живой труп». Слабость до испарины, тошнота и головокружение. Но, оказывается, если со стороны смотреть, то Джим вполне себе ничего — даже, кажется, немного с румянцем, пусть и нездоровым. Не соблазнительный, нет, но, блин, ослепительно красивый? Что? Выдающийся представитель своего вида? Джим готов основать клуб для тех, кто не понимает, как работают его мозги. И возглавить его, разумеется. Потому что вместо того, чтобы окончательно позволить себе понять, что одновременно со своими чувствует эмоции Спока, Джим внезапно вспоминает, о чём его старший помощник никогда не должен узнать. Что капитан не видит во сне ни взрывов, ни красочных провалов на миссиях, ни космических аномалий. Обо всем этом он думает постоянно. Зато изворотливо принципиальный мозг, если что-то и выдаёт по ночам, так это Спока-Спока-Спока в разных ракурсах и с охрененным качеством в разрешении. Одна радость — ничего такого, чего стоило бы смущаться, кроме безумного количества. Уютное тепло, сопровождающее Джима, давно стало настолько комфортным, что не замечается. А вот сейчас снова набрало градусы или обороты. Или в чём там измеряется бестелесное пребывание в скручивающейся спирали общих точек соприкосновения? Ещё до того, как окружающее меняется словно по щелчку — будто кто-то, или сам Джим, случайно сморгнул — он уже знает, что это стержень. Вряд ли центральное ядро, но точно один из моментов на несущей оси. Темно и жарко, и разъедает ожиданием. На периферии мелькает жуткая мысль, что Спок попросту выпихнул его назад, в отстойник. За краткий миг Джим успевает пережить момент жесточайшего разочарования, мысленно врезать себе по морде за наглость и признать справедливость личных ограничений. И тут тьма рассеивается. Не совсем, скорее совсем не, потому что видимость нормальная, хоть и воспринимается всё, как сквозь фантастический и слишком резкий фильтр. Наверное, это та же комната — Джим её не помнит. Зато отлично помнит ощущения, и вот они — точно те же самые. По телу, которого нет, проходят волны желания-наслаждения-тяги-радости. Было бы так легко рухнуть в эту пропасть, перестать контролировать происходящее, просто отдаться и взять. Риск добавляет остроты, ограничения усиливают жажду. Джим запрокидывает голову, подставляя беззащитную шею в древнем жесте полной капитуляции. Оба Джима. Джим, который смотрит, продолжает видеть, как судорожно приоткрывается его же рот, в попытке глотнуть воздуха: — Мягкие, такие мягкие, — шепчет он то ли про губы, то ли про случайно попавшие под пальцы волосы вулканца. На запястье вновь смыкается неумолимая хватка, ограничивая, обездвиживая. Джим протестующе стонет — очень коротко, сорвавшись на всхлип, сдаётся, даже не попытавшись проверить границы. В ответ получая усиливающийся поток удовлетворения, переходящий в одобрение и полное приятие. Джим привык считать себя крутым и, видимо, доминантом. Последние несколько лет, как только покончил с экспериментами, именно он имел тех, кого затаскивал в постель. А здесь, со Споком, всё по-другому. Небольшая деталь, про которую он забыл. То ли рай, то ли ад. Он не просто наблюдатель; он тот, кто плавится изнутри, чувствуя всё — руки Спока, губы Спока, член Спока, и зная, что на самом деле не получает ничего. Ощущения его, принадлежат ему, но сейчас словно выданы взаймы. Кроме того, он знает, к чему всё идёт. Джим не уверен, что короткий миг слияния с его вулк… со Споком — теперь уже очевидно — можно назвать мелдингом, но в любом случае непонятный контакт в мелдинге выглядит редкостно рисковой затеей. Пространство в пространстве — не его мысль, зато хорошо отражает впечатление. Может, и не взорвёт мозги обоим, но ни ему, ни Споку на пользу не пойдёт. Спок, вроде бы, согласен; Джим уже не в состоянии отделить собственное от общего. Всего чересчур: мысли по поводу, чувства — настоящие и снова настоящие. Пласты и сошедшиеся реальности, необъятные миры. Слишком сильно. И как же раздражает, что здешний Джим выглядит ненормально красивым — прямо идеальным. Неистово хочется заменить его собой настоящим; желание настолько сильное, что сопротивляться нет никакой возможности. К тому же, здесь явно чего-то не хватает. Джим чувствует пустоты и каверны, сливающиеся в глобальную пустоту именно там, где раньше — до гибели Вулкана — царила гармония. Нет, не полная и не абсолютная, иначе даже идеалу некуда было бы вписаться. Но это основоположное — то же самое, что напрочь лишало возможности разглядеть в Споке своего вулканца. Мешало изменить «здесь был Он» на «здесь был Спок». На границе времён, за крошечную микросекунду, Джим зачёрпывает полные горсти счастья и тоски, невозможной любви к звёздам, ожиданий, стремлений и желаний — того, что составляло суть Спока, того, что стало общим и истинным — и отчаянно запускает навстречу. Неожиданно мощный поток хлещет сквозь несуществующие рёбра, проламывая хлипкие преграды, одновременно вынося душу и удерживая её на месте, не давая вздохнуть, неудержимо продавливая в реальность. «Здесь был Джим». — Капитан Джим, — говорит Спок голосом его вулканца. В первое мгновение Джиму кажется, что кого-то он поломал. Либо себя, и это галлюцинация, либо Спока — и это тоже галлюцинация, только уже не его. Спок не допускает речевых ошибок, а громоздкие словесные конструкции всегда можно разложить на очень правильные составляющие. Затем становится ясно, что Спок имел в виду что-то вроде «капитан, шаттл в норме, приборы настроены» и «Джим, как вы себя чувствуете». Ложемент под спиной горячий и влажный, физиономия горит, и руки чуть подрагивают. Хотя, нет, помнится, так ощущается вибрация движения. — Вы снова это сделали, — продолжает Спок. Что? — Установили связь, — слишком явно отвечает Спок на незаданный вопрос. А Джима ломает — очень серьёзно перемалывает между пережитым до и пережитым во время. Одновременно он чувствует себя более сильным, цельным и собранным, чем вообще когда-либо, и понимает, что, если сейчас не соберёт себя в кучу, не проглотит удушливый ком и не загонит назад идиотски выступившие слёзы, то, наверное, сделает что-нибудь непоправимое. — Я? Я установил связь? — машинально переспрашивает он, вцепившись в слова, смысл которых он, похоже, ещё не полностью осознаёт. — Это как? Спок делает несколько размеренных вдохов-выдохов, неглубоких, но ритмичных — Джим не сразу понимает, что инстинктивно подстроился, и что его понемногу отпускает. — Я способствовал, — сообщает Спок. И тут же уточняет, неожиданно тихо: — Вы сохранили мои звёзды. Наверное, это означает оправдания или угрызения совести, или даже сожаление. Возможно, на Спока тоже распространяется «эмоциональный перенос» или что тут сейчас творится. Джим не в курсе тонкостей, он всего лишь видит шанс, пока они оба чересчур открыты и уязвимы, пока шаттл идёт на автопилоте, и пока комфортная броня вновь не встала на место. — Сколько у нас времени? — уточняет Джим, имея в виду расчётное время прибытия. — Столько, сколько пожелаете, — осторожно отвечает Спок. Джим не сразу въезжает, а когда понимает, не может сдержаться и не схватить его за руку: — Тогда ты попал, — объявляет он. — Я ведь не отпущу. Спок смотрит на Джима, затем на сцепленные руки и чуть приподнимает уголок рта: — Приемлемо. End