навечно восемнадцать

«в восемнадцать лет жизнь только начинается» – говорили они. коряков часто слышал столь преободряющую фразу от родителей, друзей, учителей и в телевизоре, когда только ступил на порог данного возраста. и он с тоской, острой и физической, ждал, когда же это «начало» случится. впрочем, многообещающая фраза имеет свойство подстраиваться под все возрастные категории, разве что тему откровенной старости редко задевает. люди сами придумали для себя удачные отправные точки – «переходный возраст», «юношеский максимализм», «кризис четверти жизни», «клуб 27», «кризис среднего возраста» – чтобы как-то обозначить, объяснить, оправдать и загнать в рамки непонятную боль. достаточно сказать: «это не ты умираешь внутри каждый день, это просто такой период». удобные клетки с табличками, в которых теснятся все те эмоции, что так хочется упрятать в дальний ящик. но илья их не прятал и не скрывал. наоборот, смотрел на них в упор. каждое утро, в заляпанное зеркало над раковиной. отражение глядело на него усталыми, пустыми глазами, подведенными темными синяками. в запасе оставалось полгода до перехода в новый период «девятнадцати лет». но, как оказалось, на заезженной пластинке взрослых такого периода не существовало. он был слишком стар для детских оправданий и слишком молод, чтобы его воспринимали всерьез. депрессия – это не про грусть. грусть – это чувство. пусть болезненное, пусть отвратительное, пусть порой невыносимое. но у него есть вкус, цвет и причина. она приходит, накатывает томной волной и, даже если с трудом, отступает, оставив тебя мокрым, но живым на берегу. депрессия – это про отсутствие всего. абсолютный эмоциональный ноль. это когда ты полгода назад, еще что-то чувствуя, с трепетом ждал большого события. концерт любимого исполнителя, чьи песни заставляли сердце биться чаще. поездку в город, где ты никогда не был, но который видел в ярких, наполненных живыми красками снах. долгожданную покупку – гитару, новый монитор, книгу редкого издания, – на которую ты откладывал по копейке, ожидая момент, когда она окажется в твоих руках. ты помнишь этого себя. помнишь, как тогда, месяцы назад, в груди что-то щемило от предвкушения, как ты активно строил планы, улыбался в потолок перед сном, чувствуя легкий, приятный холодок азарта. ты помнишь вкус того ожидания. он был сладким. а потом наступает тот самый день. концерт сегодня. билет лежит на столе. поездка начинается завтра утром. собранный чемодан стоит у двери. ты держишь в руках ту самую, долгожданную вещь. но ты не чувствуешь ровным счетом ничего. в билете видишь лишь клочок бумаги, в чемодане – навязчивую проблему, которую нужно тащить до аэропорта, а в предмете мечтаний – бездушный вес. рука сама потянулась к телефону, чтобы продать билет, но даже на это не осталось сил. просто смотришь на него и думаешь: «почему? ведь я так этого ждал». и это не про отсутствие радости. это насилие над памятью. это предательство самого себя. мечты осуществились, а механизм, способный это оценить, сломан. ты достиг финиша и обнаружил, что за ним лишь тишина и пыль. краски мира не тускнеют, они медленно уходят. пейзаж за окном становится плоским, как старое черно-белое кино. ты видишь зеленое дерево, но не чувствуешь насыщенности его цвета. глаза-то работают, фиксируют данные: «дерево», «небо», «светофор», «дома», но связь между глазом и душой потеряна. как и все желания. есть только тяжесть. мысль о том, чтобы поесть, сходить в туалет, бросить в стирку носки, ответить на сообщение, кажется невыполнимой. ты видишь, как за стеклом кипит жизнь: люди общаются, смеются, спешат на те самые концерты, дарят подарки, радуются. ты видишь счастье на их лицах, слышишь звон их голосов. но ты не чувствуешь тепла этой радости. ты сидишь по ту сторону. ты стучишь по стеклу, но тебя не слышат. коряков подошел к окну. двор внизу кишел людьми, такими разными, совершенно не похожими друг на друга, начиная от внешности и заканчивая предначертанной судьбой, устоявшимся моральным компасом. парень положил ладонь на холодное стекло. «в восемнадцать лет жизнь только начинается» – вновь пронеслось в голове. ложь. утешительная, донельзя сладкая ложь для тех, кто боится признать, что она может не начаться вовсе. ни в восемнадцать, ни в двадцать пять, ни в тридцать. что можно пройти все положенные этапы, отметить все условные дни рождения и понять, что ты не живешь. ты просто существуешь. медленно, но верно, по миллиметру в день убивая себя. «перебесится» – твердил отец матери, когда пятнадцатилетний илья в слезах умолял не заходить в его комнату, не дергать по пустякам, оставить в покое, потому что «устал» и не хочет никого видеть. но парень не «перебесился». он просто сменил детскую истерику на взрослую апатию, бунт – на тихое, постоянное отчаяние. и это отчаяние накрыло снова, осенним солнечным утром. сегодня был тот самый день. крайний срок. последняя возможность сдать все долги по сессии за прошлый семестр. экзамены, для пересдачи которых придется идти за допуском в учебную часть. пустые тетради без конспектов аккуратной стопкой лежали на столе. сначала просто стало душно. брюнет снял с себя грязную, впитавшую пот и слезы футболку, которую за месяц так и не решился сменить. облегчения не наступило. потом в висках застучало, резко и навязчиво. ладони вспотели. сердце вдруг забилось с такой силой, что стало больно. ужасный, до тошноты знакомый сценарий. «не сейчас. пожалуйста, только не сейчас». коряков сделал несколько резких, коротких вдохов, как учили в статьях про панические атаки, которые, сколько ни читай, толку от них – ноль. воздух отказывался идти в легкие, словно кто-то перекрыл кислород. комната поплыла, закружилась. пейзаж за окном искривился. мысли скакали, вырываясь обрывками: «опоздаю. не смогу. завалю. опозорюсь. преподы будут смотреть с раздражением или, того хуже, – с жалостью. снова скажут – перебесится. отец...» об отце он даже думать не хотел. тот уже взял с сына обещание, купил дорогой коньяк, чтобы отметить «праздник» после сдачи экзаменов. заранее хвастался коллегам: «а вот мой, на юрфаке, все сдал без проблем. гордость семьи». и тут накрыло окончательно – пришло оно. чувство неминуемой гибели. не провала на экзамене. не отцовского гнева. не маминого разочарования. а полного, абсолютного конца. «сейчас умру» – это был не страх смерти извне, фактически ему ничего не угрожало. это была смерть изнутри. обман, подобный предательству собственного тела, которое вдруг решило, что его хозяин – ошибка, немедленно запустив программу самоуничтожения. это не та смерть, что показывают в кино – драматичная, громкая, обставленная титрами и горем зрителей. не та, о которой рассуждают философы, разводя абстрактные концепции о небытии и вечности. в этот момент смерть – не абстракция. она – самая что ни на есть осязаемая реальность. это не «прекращение существования». это распад. распад всего твоего «я», ныне покинутой личности, памяти и былых мечтаний. только так ты понимаешь, что твоя внутрянка держится на честном слове, на одном-единственном импульсе, на очередном ударе сердца. и жизнь после этого уже не может быть прежней. потому что «начало» – это для тех, кто верит в прочность бытия. для тех, кто не смотрел в глаза собственному распаду. ну а ты же теперь знаешь правду. знаешь, что живешь не потому, что так должно быть, а лишь по милости случая, по хрупкому, временному перемирию с самим собой. и это перемирие может быть нарушено в любой момент. ровно также, как случилось сейчас. коряков пришел в себя, лежа на липком, холодном линолеуме. он не помнил, лег ли самостоятельно, решив, что так будет проще «переждать бурю», или же свалился с ног, не в силах удержаться. проморгавшись, парень потянулся к телефону, открыл чат с куратором и написал короткое, обыденное: «не приду, мне плохо». куратор, умная молодая женщина с полным отсутствием интереса и эмпатии к своим студентам, давно перестала отвечать на его сообщения. илья не являлся диковинной редкостью или необычным экземпляром. на любой специальности найдутся десятки таких же. «ленивым юношам без амбиций, желаний и стремления к успеху – дорога в бедность и адский котел за один из семи грехов» – высказалась как-то раз женщина, когда коряков попытался скромно оправдать свои извечные прогулы. не из упрямства и не из принципов ебал он в рот устоявшуюся систему образования. страшно было признаться самому себе в другом: парень не выжил бы в любой системе, даже самой спокойной и щадящей. просто потому что не хватило бы сил. илья убрал телефон и продолжил лежать, смотря в одну точку на потолке. и так час, другой, пока суставы не начали бить тревогу, неметь от отсутствия движения и холода. он поднялся, сменив локацию «пол» на «кровать». телефон завибрировал в руке, заставив вздрогнуть. илья нехотя перевел взгляд с потолка на тусклый экран. новое сообщение. не от отца, не от матери, тем более не от куратора, а от дениса. лучшего друга и, по совместительству, бывшего одноклассника и нынешнего одногруппника. ден «илиль, ты где? учебная часть через полчаса закрывается. если ты опоздаешь, то могу потянуть для тебя время» 13:30 слова плыли перед глазами, не складываясь в единый смысл. он представил друга: наверняка стоит в шумном коридоре у кабинета, переминаясь с ноги на ногу, в новой, тщательно выглаженной рубашке. взволнованный, но не отчаявшийся. живой. пальцы поползли по экрану.

мзлфф

«не приду»

13:31

ответ пришел почти мгновенно. коломиец всегда отвечал быстро. ден «опять? что случилось?» 13:32 илья зажмурился до боли в голове. начать объяснять? что именно? что внутри него пустота, которая давит тяжелее любого груза? что мысль о том, чтобы встать, одеться и выйти за дверь, кажется такой же невероятной, как полет в космос? что его тело сегодня решило «умереть», а теперь просто лежит и ждет, когда повторит попытку? и все для того, чтобы раскрыть эту бездну, где слова теряют смысл, а боль не имеет конкретной формы? денис не поймет. денис всегда видел в нем того, кого от роду не существовало: сильного, перспективного, того, кем можно восхищаться и в ком нужно искать опору.

мзлфф

«просто плохо. голова раскалывается»

13:35

на экране замигал индикатор «печатает…». коломиец что-то долго и отчаянно писал. сначала короткая строчка, потом еще, потом все стирал и начинал заново. илья мог представить его задумчивое лицо, попытки найти нужные, проникновенные слова. те слова, которые когда-то были признаниями, которые коряков слушал с неловкой благодарностью, но не мог прочувствовать кожей. не мог вернуть. вот они, эти слова, появились на экране: ден «может, тебе помочь? таблеток каких-нибудь? или покушать? я могу отпроситься и приехать. только скажи, что нужно» 13:39 в этих фразах был весь денис: практичный, заботливый, готовый броситься на помощь в любой сложной ситуации. но... он предлагал решения из другого мира. из того мира, где проблемы имеют строгие названия и логично вытекающие решения по их устранению. где от головной боли есть таблетка, а от грусти – встреча с другом. он искренне не понимал и даже не догадывался, что предлагает активированный уголь больному раком.

мзлфф

«спасибо, но не надо. просто отстань, ладно? не пиши мне»

13:41

он нажал «отправить» и отшвырнул телефон на кровать, окутанный виной за содеянное. секунда, другая, затем новый, короткий звук. ден «хорошо. выздоравливай» 13:41 конец. индикатор «печатает…» больше не появлялся. миссия выполненной заботы провалилась. денису нравился илья. не громко, не навязчиво, но упрямо и настойчиво. не яркая вспышка, а ровный, теплый свет, который он пытался направить в холодную глубь отрешенности корякова. он не ждал. он признавался. не единожды. слова находились в неожиданные моменты – на парах, после пар, на редкой прогулке, в их чате. они звучали не как срочное требование, а как осторожное предложение. как протянутая ладонь, на которой лежало что-то хрупкое и бесценное. «я люблю тебя, илья» – скажет он с неловкой улыбкой и слегка порозовевшими щеками. слова, такие простые, но такие невозможные. коломиец говорил это, глядя прямо в глаза чужой пустоте, пытаясь разглядеть в ней хоть какой-то отклик, хоть отсвет того человека, которого он видел сквозь толщу безразличия. каждое признание было похоже на камень, брошенный в колодец без дна. денис замирал и ждал, прислушиваясь к тишине в надежде услышать, как камень достигнет воды и издаст характерный звук. но в ответ из глубины доносились лишь непроглядная тьма и молчание. брюнет слушал, кивал, может быть, даже чувствовал смутную благодарность, похожую на легкую вину. но никогда не чувствовал главного – того, что могло бы отозваться, согреться, ожить. парень видел преданность в глазах друга, эту готовность быть рядом, эту веру в него, но не мог ее разделить. не мог принять этот дар, потому что внутри не было ничего, чем можно было бы за него заплатить. частица ильи, еще не до конца умершая, сжалась от странной жалости к денису. к его тщетным попыткам. к его ненужной любви, которая болталась где-то сбоку, не находя себе заслуженного пристанища. илья знал, что он больше не напишет. не из-за обиды или гордости, коломиец просто уважал его просьбы, даже самые грубые и безжалостные. «отстань» – было тем самым магическим словом, которое напрочь отшибало его тихую, упрямую заботу. коряков представлял, как друг замирает на секунду, прячет телефон в карман, делает глоток воздуха и возвращается в шумный коридор, к реальным проблемам по ту сторону стекла, которые можно решить. к людям, которые хотят, чтобы им помогли. так было всегда. сначала друзья звонили, писали, стучались в дверь с пакетом вкусностей и настойчивыми улыбками. они ощущали себя командой уверенных спасателей, и что илья просто закапризничал и вот-вот даст схватить себя за руку. они предлагали развлечения, алкоголь, душевные разговоры до утра – весь стандартный арсенал против грусти. но состояние корякова отнюдь не грусть. его нельзя залить пивом или чем покрепче, нельзя заговорить банальностями. оно стремительно обрывало даже самые прочные связи. с каждым его игнором, с каждым отказом, с каждой сорванной встречей, с каждой фразой «мне нехорошо» и «я не могу» – их энтузиазм таял на глазах. спасатели уставали. они начинали понимать, что их друг не тонет, а добровольно лежит на дне, не желая всплывать. а кому надо тратить силы на того, кто сам не хочет быть спасенным? все верно – никому. их настойчивых и частых приглашений они превратились в формальные, из вежливости. «илюх, мы там собираемся, присоединяйся, если хочешь». ключевой момент – «если хочешь». они как бы снимали с себя ответственность, давая понять: твое отсутствие – твой сознательный выбор. мы зовем, чтобы не упрекать себя потом, но уже не ждем и не надеемся. а позже прекратилось все. звонки и сообщения иссякли. лента в общих чатах обновлялась без его участия, планы строились без оглядки на него. он стал минувшим событием прошлого, о котором приятно было кратко упомянуть за стопкой водки на дружеском застолье. «а помнишь илюху, как он тогда...». и это оказалось самым страшным предательством. но не с их стороны. они были полностью правы. правы, что перестали звать. правы, что решили беречь свои силы и нервы. правы, что не позволили его непроглядной тьме поглотить и их свет. это он сам предал их веру, их дружбу, их попытки. мир не будет долго стучаться в дверь того, кто не хочет открывать. он вежливо постучит, подождет и пройдет мимо, к другим, более гостеприимным дверям. одиночество стало не наказанием, а закономерным следствием, конечным итогом. лежа на кровати, глядя в потолок, илья понимал эту четкую истину и несложную арифметику: чтобы тебя искали – ты должен быть тем, кого хотят найти. а он был ничем. единственным, кто все еще подавал признаки жизни извне, был денис. тот, чью протянутую руку он только что оттолкнул. но и его свет однажды погаснет. всегда находится последняя капля, последнее «отстань», после которого даже самая крепкая привязанность ломается. парень только что сделал еще один шаг к этому моменту. шаг к той окончательной, бесповоротной тишине, где его уже никто и никогда не позовет. и он знал, что заслужил это.

***

настало утро следующего дня, озаряющее природу солнечными лучами. илья проснулся от того, что в груди что-то взорвалось. не тяжелым комом паники, а ослепительной, совершенно безболезненной вспышкой. парень резко сел на кровати. комната вокруг не плыла, а стояла на месте, вымытая до кристальной четкости потоком яркого осеннего солнца. тяжесть, давившая на плечи все эти месяцы, вдруг исчезла. на ее место пришло ощущение невесомости и странной силы, сочившейся отовсюду, продирающей до кончиков пальцев. он глубоко вдохнул, и на сей раз воздух казался невероятно свежим, приятным, наполненным ароматом грядущего дня. «почему?» – промелькнула было старая, привычная мысль, но она тут же утонула в новом, стремительном потоке. неважно почему. важно – что теперь. брюнет вскочил с кровати, и ноги сами понесли его по квартире, поднимая по пути раскиданные вещи и укладывая их на свои законные места. он настежь распахнул окно, пропуская через себя шум города, такой энергичный и манящий. деревья стояли с голыми, черными ветвями. «как-то быстро листья облетели, а я даже не заметил» – подумал парень. но это не мешало видеть каждый лучик солнца, пригревающий асфальт, каждого прохожего, спешащего по делам, каждый цвет вывески через дорогу. краски не просто вернулись – они взорвались, насыщенные, ультраяркие, как в фильтрах приложений для фотошопа, как в далеком, забытом детстве. мысли бежали вперед, обгоняя друг друга, выстраиваясь в четкие, безупречные планы. теперь все было просто. все было решаемо. сессия? упадет на колени перед администрацией, запросит дополнительный день и сдаст. долги? напишет все конспекты и проекты за один присест. отношения с родителями? найдет нужные слова, и они все поймут. он – главный герой своей жизни, творец судьбы, вернувшийся после небольшого отпуска. неожиданно корякову захотелось движения, шума и людей. это стало физической потребностью, вырывающейся визгом предвкушения, зудом в крови. он должен говорить, громко и бесконечно много. должен смеяться, быть в центре внимания, вернуть заслуженное звание «души компании» и объекта всеобщего обожания. прямо сейчас. немедленно. илья схватил телефон. экран больше не был тусклым – он сиял, буквы складывались в слова с молниеносной скоростью. одним махом открыл общий чат с друзьями, не став вникать в пропущенный лор и искать ближайшие запланированные встречи. сейчас он – источник планов. яркая звезда, от одного сообщения которой друзья мигом отложат дела, примчатся на парах радости и веселья.

мзлфф

«всем ку! :) собираемся сегодня в шесть в нашем баре! пьем за мой счет! все обязательно приходите, будет круто!»

11:44

он не ждал ответов. он был уверен, что они придут. кто может позволить себе отказаться от такого предложения? сам илья коряков, чьи сообщение не мелькали в чате уж очень продолжительное время, вдруг собирает стол? полный состав обеспечен! пальцы сами перешли в чат с денисом. илья прочитал их последний, оборванный диалог. вчерашние слова «не пиши» и «хорошо, выздоравливай» на секунду задержали его взгляд, но не вызвали ни вины, ни тоски. это был пустяк, голый абсурд без должной смысловой нагрузки, написанный кем-то другим, ужасно слабым и глупым человеком. а коряков больше не являлся таковым.

мзлфф

«дениска, братан! сорри за вчерашнее, голова вообще не соображала. теперь все заебись! видел сообщение в чате? давай с тобой в четыре встретимся, погуляем, а потом к остальным? у меня куча новостей!»

11:46

парень отправил сообщение, подобрав и отослав после него мемный стикер из их локального пака, который когда-то составлялся в слезах от безудержного смеха. уверенность в том, что коломиец придет, была такой же твердой, как уверенность в том, что взойдет солнце. конечно, он придет. как он мог не прийти? илья отбросил телефон и направился проделывать полный комплект утренних процедур. почистить зубы, умыться, принять душ – простая рутина для здорового, заботящегося о себе человека. теперь и он делал все это легко, без прежнего скрипта в голове, который твердил о бессмысленности любого усилия. вода с приятным звуком смывала всю грязь прошлого одним махом. взъерошив мокрые волосы, коряков принялся готовить завтрак. пока закипал чайник, он распахнул дверцу холодильника. на полках лежал невнушительный комплект продуктов: пакет молока, бутылка старого кетчупа и одинокая пачка сливочного масла. выбора, по сути, не было. с характерным звуком он разбил два последних яйца о край сковороды. быстрое, незамысловатое блюдо – то, что нужно. энергия била через край, поэтому после приема пищи парень решает навести порядок в квартире. занятие быстро переросло в настоящую генеральную уборку. колонки с любимыми треками он выкрутил на максимум, чтобы все соседи дивились его идеальному вкусу и знали, какой прошаренный гений музыки живет средь панелей их скучной, никому не всравшейся попсы. и что самое главное – гением он был не только на словах, ведь любовь к музыкальной индустрии наполняла мальчика с самого детства. да, пусть не жизнерадостные и воодушевляющие надежду мотивы, а тяжелый, кричащий о смысле бытия рэп. но какая разница? он – творец. пусть простые смертные, коих обделил чувственный дар рассуждать о вечном, подавятся красивыми строками, задумаются, попробуют докопаться до их истины. с этими мыслями илья бросил швабру и понесся к монитору. быстрыми кликами нашел нужную папку, наполненную множеством старых демок. он пролистал до конца, усмехнувшись и покачав головой: «вот я идиот». столько лет работы «в стол», больше для собственного, внутреннего удовлетворения и наработки опыта. он привык считать, что не достиг того порога минимума, достаточного для качественного донесения абстрактных сюжетов до масс. да поебать теперь ему на эти массы! пусть понимают, как хотят. а если не поймут – виноваты сами. негоже творцу насильно впихивать и оголять тайный смысл для слушателей. это их обязанности, их заботы. все, чем парень может им помочь, – отправить почитать книжки и расширить узкий, упертый в одну точку круг мышления. коряков выбрал самые удачные, по его мнению, демки, немного поработал над сведением и объединил их в альбом. популярные музыкальные площадки, готовьте ебальники и встречайте новоиспеченного гения с ником «mzlff» и его первый, но уже самый оригинальный и неповторимый альбом, который вот-вот будет залит и станет кликабельным для прослушивания. крайне довольный собой парень, напевая под нос заевшую мелодию одного из треков, вернулся к уборке. «мой друг, отражение в грязном стекле» – строка, вырванная из контекста, лишенная общей концепции собственного сочинительства. но сейчас она звучала как нельзя кстати, напоминая о маленьком деле, которым давно пора было заняться. коряков пшикнул на зеркало, и жидкость размазала грязь жирными разводами. он с силой провел тряпкой, сдирая старый налет одним резким движением – ну прямо как будто пленку с новенького монитора снял! четкое отражение ухмыляющейся рожи тут же оставило отзыв: да ты живая легенда! вот оно – его заветное, запоздалое «начало». закончив уборку, парень с огромной гордостью окинул взглядом квартиру, подаренную отцом после успешного поступления в университет. все вокруг сияло безупречной чистотой. пол был настолько отполирован, что в нем, казалось, можно было разглядеть собственное отражение. таким идеальным пространство илья не видел с самого дня переезда. конечно, жить в творческом хаосе по-своему приятно, в нем чувствуешь себя полновластным хозяином. но сейчас эта мысль казалась ему ребячеством. гораздо проще дышалось в этой новой, сияющей тишине. брюнет решил, что перед выходом необходимо удостоить вниманием телефон. устройство, наверняка, уже пару часов как трещит по швам от непрочитанных уведомлений. возвращение должно быть эффектным, другой вариант он даже не рассматривал. позабыв об общем чате с друзьями, он сразу же направился отвечать на сообщение коломийца. ден «чего? ты уверен, что все в порядке? почему ты вдруг решил всех собрать? что-то случилось? у меня пары до пяти, но если зовешь, то уйду пораньше. где встретимся?» 11:48 ненужные вопросы илья отсек сразу, оставив лишь один, который, по его мнению, заслужил ответа.

мзлфф

«давай возле нашей остановки»

15:23

собрав самый что ни на есть «стильный реперский прикид», вдохновленный первым шагом к успешной музыкальной карьере, парень поспешил к выходу. новый образ должен стать гарантией соответствия этому статусу. «их остановка» – формальное название. на деле никакой остановки там не было. лишь небольшой ларек, в котором, как в детстве, на мелочь можно накупить гору сладостей. химии в них было столько, что могла бы позавидовать сама таблица менделеева, но разве будучи ребенком, кто-то всерьез об этом задумывается? именно там парни расходились по разным сторонам, в направлении своих домов. и именно там денис впервые решился на признание в чувствах, еще не зная, сколько раз ему придется повторить это вновь. он не ждал подвоха, илья не ждал ничего, переводя чужое откровение в шутку. уверенно шагая по оживленной улице, набитой нескончаемым потоком прохожих, брюнет теперь и представить не мог, что когда-то ощущал себя лишним. толпа, открытая и дружелюбная, шла навстречу или, наоборот, обгоняла его. казалось, что илья может подойти и заговорить с любым, ведь теперь он – часть этого сложного механизма под названием «общество». значимая деталька, без которой однозначно жилось худо, поэтому люди приняли его обратно. он снова по их сторону. по сторону реальных, решаемых проблем. все встало на свои места. архитектура города тоже не могла не радовать глаз, лаконичная, но удивительно разносторонняя. запрокинув голову, парень скользил взглядом по фасадам многоэтажек, где ряды балконов хранили отголоски чьих-то жизней. его воображение отталкивалось от внешних черт – от потертости перил, от количества скопленного хлама на случай «когда-нибудь пригодится», от цвета занавесок, невольно представляя, как за этими стенами рождаются мечты, кипят страсти, текут свои, маленькие, но такие важные истории. лишь в новеньких белоснежных балконах коряков не находил ничего примечательного. скукота. когда парень добрался до назначенного места, его взгляд сразу же выхватил знакомую картину: у старого ларька толпились школьники. они, перебивая друг друга, тыкали пальцами в запотевшее стекло витрины, бурно обсуждая, на какую сладость потратить общие, гордо собранные сбережения. за прилавком сидела полная кассирша и с немым недовольством закатывала глаза к потолку. «что ж, хоть что-то в этом мире стабильно» – с легкой усмешкой подумал коряков. от последней встречи с коломийцем в памяти не осталось ничего конкретного – ни продолжительности, ни давности, ни слов, лишь размытое пятно. но сейчас отчего-то щемило сердце, трепетно и нетерпеливо. вот-вот, в следующую секунду, из-за угла появится светлая макушка, и все вокруг наполнится еще большим смыслом. так и случилось. как только денис показался из-за поворота, илья уже бежал к нему. он влетел в друга с обьятиями, и с одной стороны донеслись радостные визги, а с другой – отборный мат и попытки удержаться на ногах. – денис! – выдохнул брюнет, поднимая глаза на парня. – я так скучал, ты не представляешь. но в ясных голубых глазах не промелькнуло и капли того тепла, что жаждал увидеть илья. вместо него во взгляде читались настороженность и беспокойство. коломиец, хмурясь, отвернулся и уставился на асфальт. – почему ты... так странно себя ведешь? – наконец спросил денис, медленно высвобождаясь из объятий. – вчера ведь писал, что тебе плохо... а это что? илья цокнул, широко улыбнувшись. ему было необходимо как можно скорее выплеснуть энергию, что скопилась внутри, поделиться ею с другом, который стоит перед ним расстерянный и испуганный, вместо того, чтобы сиять в ответ. – вчера это и есть вчера! хандра, бывает. забей! сегодня проснулся, так хорошо стало! – он хлопнул друга по плечу, но тот вздрогнул и отшатнулся. – это страшно. – отстраненно бросил парень. брюнет уставился на него в полном непонимании. где радость? где восторг? где гордость за его желание двигаться? почему самый близкий человек смотрит на него, как на сумасшедшего? – что страшного? – уже с нотками раздражения в голосе, спросил коряков. – что у меня все хорошо? что жить хочу? денис лишь молча пожал плечами и кивком указал пойти вперед. илья радостно зашагал рядом, приняв этот жест за смутное одобрение. ему просто нужно время, чтобы заново привыкнуть к обновленной версии друга. в конце концов, они давно не виделись, а в соцсетях, ограничиваясь краткими сообщениями, настоящего общения не построишь. парни шли по улице, договорившись без слов, что их путь лежит в парк, расположенный недалеко от бара. илья говорил без умолку, громко и быстро, жестикулируя так выразительно, что прохожие то и дело оборачивались им вслед. «...понимаешь, ден, я наконец-то все осознал!..» – голос звенел, с легкостью перекрывая городской шум. он излагал другу грандиозные, до мелочей продуманные в его голове, но совершенно оторванные от реальности планы. с жаром рассказывал, как с завтрашнего дня возьмется за ум: вернется в университет, разом сдаст все долги, и уж эти идиоты на администрации просто не смогут не оставить такого подготовленного студента. он ведь все знает, нужно лишь немного подтянуть хвосты. речь его быстро перескочила на родителей. он живо представлял, как заглянет в родной дом. мама так обрадуется, увидев, что сын снова в норме, наготовит целую гору его любимых блюд. ну а отец... конечно, сначала будет кричать, но илья все объяснит. он же в глубине души добрый, просто хочет, чтобы у сына жизнь сложилась лучше, чем у него самого. и, конечно, как было не похвастаться главным достижением. с пафосом он говорил о выложенном в сеть альбоме, о демках, которые вот-вот последуют за ним и непременно взорвут местные чарты. лейблы сами станут ломиться в дверь – это же очевидно! еще и передерутся между собой за такой талант. а там – успех, концертные туры, слава и целая гора денег. корякову было совершенно все равно на то, что денис молчал, лишь изредка кивая в ответ. илья с легкостью интерпретировал это молчание: наверняка, ден просто пребывал в шоке. его ошеломила эта внезапная перемена, мощь и ясность, исходившие от друга. ведь он сам справился с «грустью», сам инициировал эту прогулку, сам выстроил грандиозные планы, и они были настолько безупречны, что просто не могли не сбыться. да, в такой ситуации действительно остается только молча гордиться и поражаться. когда время на телефоне стало приближаться к шести, брюнет вскочил с лавочки, на которой они просидели добрый час. – думаю, можно потихоньку двигать в бар, – уверенно заявил он, – по-любому кто-то уже там. коломиец сидел с опущенной головой, никак не отреагировав на чужие слова. – ну ты че? – улыбнулся илья, присаживаясь рядом и закидывая руку на плечи блондина. – устал? или настроение не для пьянки? можешь просто посидеть с нами, тебя ж никто заставлять не будет. – ты не видел сообщения в чате? – не меняя положения, тихо спросил парень. – нет, а что там? – ну... – он замолчал, будто раздумывая над тем, как сказать так, чтобы ситуация не выглядела совсем грустно. – кто-то отказался, кто-то просто не ответил. но согласия ни от кого не было. – а... – замер илья, улыбка слетела. но он тут же натянул ее обратно, убрал руку и пожал плечами. – ну, бывает. заняты, наверное. нам и вдвоем нормально, в следующий раз с остальными встретимся. и, словно так и надо, илья вновь завел разговор. новостей не оставалось, но когда душа жаждет диалога, тянется к родному голосу в поисках опоры, на помощь приходит ностальгия. особенно если вас связывают долгие годы. это удивительное чувство. оно окутывает вас теплой волной воспоминаний, давая понять, сколько всего вы пережили вместе. оно шепчет, почему ваши пути до сих пор не разошлись. ностальгия приходит на помощь, когда слова иссякают, а тишина между вами настолько комфортная, что не хочется ее разрывать. по крайней мере, так казалось корякову. раз уж дениса так сильно впечатляют его взгляды на будущее, что нет слов, то можно вместе поворошить прошлое. – денис, а помнишь, как мы в десятом на крышу той общаги стремной лазили? ну, не когда тебя дворник с метлой ловил, – засмеялся илья, вспоминая ту нелепую картину. – а когда мы сзади пролезли. ты все время начесывал еще, что нас бомжи ножами захуярят. видишь, живые же. зато сверху видок такой... ай! тогда все вообще по-другому было, понимаешь? просто. и сейчас у меня вот ровно это же чувство внутри. – а потом ты нажрался, весь в соплях, и грозился с крыши прыгнуть. ты об этом чувстве? – ну, что было, то было, – неловко хихикнул брюнет, сразу же переключаясь на другое, более позитивное воспоминание. – а помнишь, как мы после выпускного на рассвете на мосту сидели? вода, туман... такое спокойствие было. говорили, что в этот момент вообще все возможно. чувствовали себя... ну, выше всех этих проблем, да? – а потом ты сказал, что если шагнуть вперед, то все проблемы и правда закончатся. и мне пришлось тебя оттуда чуть ли не силой стаскивать. ты об этом спокойствии? попытки корякова продолжались еще некоторое время. он улыбался, отчаянно пытаясь отшутиться в ответ другу и вспомнить что-нибудь без «подводных камней». но денис каждый раз их находил, ровным голосом припоминая то, о чем илья либо забыл, либо старался забыть. наша психика адаптивна, и в долгосрочной перспективе легче хранит позитивные, нежели негативные эмоции. так удобнее выстраивать картину прошлого. не всегда реальную, но всегда утешительную. в конце концов, парень говорил со все меньшим энтузиазмом, а потом и вовсе замолчал. он не винил дениса, наоборот, только себя за то, что до сих пор не смог развеселить. – ты не замерз? – прерывая тишину, вдруг спросил коломиец. – рановато еще без куртки ходить. – сам-то он пусть и в легкой, но достаточно плотной ветровке. – не замерз, тепло же, солнышко греет, – ответил парень, кивая на небо. – а почему «еще рано»? наоборот же, скоро будем кутаться, дай боже. коломиец отвернулся, но друг заметил, что у того дрогнули губы. вздохнув, он с напряжением решил кое-что уточнить: – слушай, илья, а ты знаешь... какое сейчас время года? – ну ты нашел, что спросить! – засмеялся в ответ. – осень, а что? денис с испугом и глубокой печалью заглянул в чужие глаза, отчего у ильи пробежались мурашки. он смотрел, неотрываясь, в попытках угадать мотивы такой реакции. – сейчас весна, илья. апрель. – ты... – он не договорил. «прикалываешься?» – застряло в горле. парень с недоумением огляделся, и мир на секунду поплыл. легко ли спутать начало апреля с серединой октября? что ж, это как посмотреть. странная магия межсезонья. особенно если оба месяца выдались на удивление ясными. солнце в такую пору одно на двоих: яркое, но пустое, без особого тепла. в октябре листва уже облетела, а в апреле еще не успела накрыть собою деревья. в итоге и там, и там стоят голые, серые ветки. трава пожухлая, либо отдавшая все соки, либо, наоборот, еще не набравшая силу после снега. и над всем этим висит влажный, пронизывающий воздух, создающий одно общее ощущение промозглой сырости. конечно, здоровому человеку разница очевидна. он увидит, что апрельские почки набухли, а октябрьские ветки спят. почувствует, как от земли исходит разное тепло: в апреле – первое, в октябре – уходящее. но если смотреть на мир усталыми глазами, границы стираются. когда ты давно не ищешь признаков весны и не провожает осень, оба дня становятся просто днями. холод – просто холодом, грязь – просто грязью, а солнце – просто ярким пятном в сером небе. оживать и увядать. для природы это этапы круговорота, а для того, кто живет вне этого круга, и апрель, и октябрь выглядят одинаково. просто еще один день. но сейчас илье пришлось увидеть эту разницу, из которой пошла первая трещина. он поднял голову и стал вглядываться в деревья. да, ветки голые. но если присмотреться, они были усыпаны крошечными почками, для которых вот-вот придет время раскрыться. а осенью почки плотно запечатаны до весны. до следующей весны. до той, что, если верить денису, наступила прямо сейчас. – апрель? – тихо, с недоверием повторил он. слово не связывалось ни с тем, что он видел, ни с тем, что чувствовал. внутри была глухая, серая пустота, бесконечная осень. денис молчал, наблюдая, как в чужих глазах, некогда ярких и живых, угасает последняя искра. в этой зеленой пустоте происходила мучительная переоценка всей реальности. взгляд застыл на небольшой лужице, не успевшей просохнуть за солнечный день. теперь будущее этой лужицы определялось иначе. ей уже не предстояло покрыться тонкой коркой льда и впитать в себя первые снежинки. ей предстояло либо исчезнуть бесследно, либо возродиться теплыми каплями летнего дождя. – но... как это возможно? – коряков уже не сомневался в факте. он сомневался в себе. в своем разуме, в своей памяти, в самом своем существовании. – а какое сегодня число? – шестое, – мягко сказал коломиец. – шестое апреля. холодная паника подступила к горлу. апрель. шестое апреля. учеба. сессия... она должна была быть в январе. парень отшатнулся от дениса, глаза расширились, наполняясь ужасом осознания. – а... универ? – аккуратно спросил коряков. в этом вопросе был страх уже не перед ошибкой, а перед той бездной, которую он угадывал и в которую теперь проваливался. друг посмотрел на него с бесконечной жалостью, от которой стало еще больнее. – илья... – он начал и замолчал, безуспешно подбирая слова, которые не смогут ранить сильнее, чем правда. – тебя отчислили. два месяца назад. – так я же вчера… вчера был последний срок сдачи! – почти закричал брюнет высоким, истеричным голосом. он ухватился за обрывок воспоминания, пытаясь удержаться. – вчера ты должен был приехать и забрать документы. я писал тебе об этом на протяжении двух месяцев, но ты постоянно находил отмазки. срок сдачи был в марте, тебя отчислили раньше… из-за непосещаемости. денис не смотрел в чужие глаза. было страшно увидеть реакцию, но еще страшнее было осознавать, что на этом плохие новости не кончались. он смотрел куда-то мимо, на серые стволы берез, которые теперь и для него казались нереальными. – илья, ты помнишь, что было зимой? – а что было? – испуганно парень, уже опасаясь всего на свете. – ты сегодня говорил про отца, но… – коломиец сглотнул, глаза блеснули влагой. – илья, ты же... ты же знаешь. – знаю что? – что твоего отца не стало в декабре. авария. илья застыл. словно весь звук в мире разом исчез. он не дышал. сердце замерло, а потом рвануло с бешеной скоростью и оглушительным стуком в ушах. – а вот это уже не смешно. – дрожащим голосом выпалил он. – думаешь, я бы стал над таким шутить? – та же дрожь, та же боль. – папа... я… я созванивался с ним недавно, – запинаясь, сказал илья, разум отчаянно пытался совместить несовместимое. – обещал сдать долги. он меня поддержал… – экзамены, илья, – тихо, но четко поправил блондин. – ты обещал ему сдать экзамены, а не долги. еще в первом семестре, когда начал прогуливать. ты не поехал на похороны, даже когда родственники ломились в дверь. мне пришлось прикрывать тебя перед твоей мамой, сочинять, что ты уехал на мероприятие от универа. но теперь в их глазах ты просто последняя тварь. – почему... почему ты все это время молчал?! почему не сказал мне сразу? – я испугался, когда увидел тебя таким. вроде ты, а вроде и... не ты. полгода на тебе не было улыбки, илья, а тут... радость, смех... я не понимал и до сих пор не понимаю, что это значит. я читал, что... – он резко замолчал. – неважно. я просто не мог вот так сразу взять и сломать тебя, даже если молчать было неправильно. тонкая нить, что еще держала парня в относительном равновесии, лопнула. он не закричал. последовало несколько тяжелых вздохов, целью которых была попытка принятия. вдохнуть то он мог, а вот выдохнуть не получалось. потом его плечи затряслись. илья сжался, обхватив себя руками, будто стараясь удержать от распада на части. слезы вытекали беззвучно, медленно, одна за другой, оставляя на щеках мокрые, теплые дорожки. он качался, сидя на месте, маленький и беспомощный, с лицом, в котором смешались неверие, ужас и стыд. «нет, нет, нет, нет...» – он отрицал все. смерть отца. свое небытие на его похоронах. отчисление. прогулы. прошедшие месяцы. весну. цеплялся за призрачную реальность, в которой только вчера разговаривал с отцом, в которой у него еще были сессия, учеба и будущее. это не могло быть правдой. мир не мог быть настолько жестоким. он не мог быть настолько ужасным сыном, таким ничтожеством, которое даже не нашло в себе сил проститься с родным человеком. а потом он все это разом возненавидел. серую муть универа, давящее молчание семьи, притворные улыбки бывших друзей. возненавидел безразличные лица прохожих, набухающую почками весну, этот сырой апрельский воздух. и этот парк. проклятое место, где он столкнулся с тем, отчего нет спасения. где его подвел к обрыву и столкнул в него денис. весь этот день, вывернутый наизнанку, оказался одним сплошным обманом. но больше всего он возненавидел себя. за то, что проснулся. за то, что встал с кровати, позволил себе поверить в дурацкое «новое начало», пошел гулять и обо всем узнал. лучше бы сгнил заживо в стенах собственной квартиры, в тишине и неведении, чем дотронулся до этой правды. и когда первая волна прошла, оставив после себя опустошение, илья поднял на друга мокрые, покрасневшие глаза. – денис, скажи, ты ведь... меня любишь? – этот вопрос был последней попыткой ухватиться за ту реальность, в которой он «замер», которую помнил и которой жил. коломиец не смог на него взглянуть. пришло время для последней, самой незначительной на фоне остальных вещи. мелочь, которая в повседневной жизни воспринялась бы ильей как облегчение. но сейчас все было иначе. – нет. уже давно нет. – что? – илья снова отшатнулся, пытаясь поймать чужой взгляд. – но почему? – тебе было неприятно, мне – обидно. я не хотел на тебя давить, особенно когда ты замкнулся в себе. чувства пропали сами собой. – значит их никогда и не было! – подскакивая с лавочки, истерично, из последних сил вскрикнул коряков, обращая на себя внимание прохожих. – ты мне врал! все это время врал! я-то думал, что я тебе не безразличен, а ты просто ебучий лицемер! такой же, как и все вокруг. все вы сбегаете, как только заметите, что ловить больше нечего! ты даже не пытался мне помочь! пошел нахуй, мразота. надеюсь, что больше никогда тебя не увижу. парень выпалил это на одном дыхании, выражая глубочайшую ненависть, с обратной стороны которой стелилось отчаяние. и даже сейчас, изливая эту боль, он не смог в последний раз заглянуть в те голубые глаза, что стали глазами главного предателя. не протянул руку, не сохранил чувства, не дождался возвращения. для него самого было проще думать именно так. винить, злиться, отворачиваться. но правда была в другом. правда была в той самой руке, которую ему протягивали. он видел ее все это время, все эти полгода, она никуда не исчезала. просто он сам отказывался за нее ухватиться. а что до чувств... им ведь не прикажешь. не заставишь сердце биться ровно в такт чужому ожиданию. не заставишь полюбить, просто потому что кто-то ждет чуда. и вот, ощущая себя обиженным ребенком, он бросился бежать. бежать прочь от этого места, от этих слов, от этой правды, от самого себя. мимо этой весны, мимо этого апреля, что теперь ударял прохладным воздухом по щекам. он бежал в свою квартиру, где навечно застыла осень. где в шкафу лежал подарок для матери, который он не отдал в ноябре. где на столе лежали конспекты, ставшие ненужными в декабре. где в папке хранилась недописанная курсовая, как последняя попытка спасти положение в январе. где в шкафу висела футболка, в которой он в последний раз виделся с отцом. захлопнув дверь, он отгородился от апреля, который настигал его почками на ветках и ярким, но пустым светом. здесь, в четырех стенах, все еще стоял октябрь. тот самый, где время остановилось между смертью отца и его собственным духовным распадом. между жизнью, которая была, и жизнью, которой уже никогда не будет. илья прошел в зал, почти не чувствуя ног, будто проваливаясь куда-то сквозь пол. щелчок выключателя залил комнату светом, и он замер. еще несколько часов назад она сияла безупречной чистотой, но теперь предстала в ином, неприглядном свете. взгляд сразу выхватил высохшие, грязные разводы от тряпки на полу. куда делось его отражение в блестящем линолеуме? затем парень обнаружил тонкий, едва заметный при дневном свете, слой пыли на нетронутых поверхностях. но как он мог их пропустить? завершением были полки, где, как ему казалось при уборке, все разложено идеально. но теперь они кривились под грузом небрежно сложенных предметов. но он же помнил, с каким удовольствием подбирал место для каждой книги и фигурки, чтобы они смотрелись красиво. почему же сейчас все не так? илья сел за компьютер. рука дрожала, едва попадая по нужным кнопкам. мышка выскальзывала из влажных пальцев. он зашел на свою страницу. сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться наружу вместе с последней, самой глупой и наивной надеждой. может быть, хоть это не было ложью? хоть это оказалось правдой в этом кошмаре? хоть что-то одно? коряков кликнул на альбом. количество прослушиваний: 0. ноль. ровный, идеальный, абсолютный ноль. он моргнул, ожидая, что картинка изменится, что это иллюзия или ошибка системы, и цифра вырастет. но ничего не изменилось. ноль. его крик о смысле бытия, его гениальный, неповторимый, самый оригинальный альбом, который должен был взорвать индустрию, не услышал никто. даже денис. даже случайный прохожий из интернета. даже он сам, судя по всему, не удосужился его проверить, настолько был погружен в свою нелепую радость и горький самообман. илья пошел к зеркалу. на этот раз он знал, что его ждет. к черту обман. он стоял перед ним, вглядываясь в собственные глаза, потухшие и красные от слез. отчаянно искал в них того самого «гения», «творца», «живую легенду», что ухмылялась ему утром. но ее не было. и тогда он посмотрел не в зеркало, а на него. утром, одурманенный вспышкой ложного просветления, он видел только результат – снятую «пленку», чистое отражение. теперь же он разглядел процесс. грязные, жирные разводы, которые он не отмыл, а лишь размазал влажной тряпкой, сделал однородными, придав видимость порядка. и вот он снова здесь. смотрит на себя прежнего. на того, кто умер сегодня утром, поверив в собственное воскрешение. ровно также, как делал это последние полгода. подъем. несколько шагов к зеркалу. взгляд в отражение, чтобы доказать себе, что он все еще держится на ногах и существует. и обратно в кровать. маленький ритуал, на котором держалась хрупкая надежда на его «начало». он не навел порядок. он не излечился. он не совершил прорыв. лишь яростно, воимя собственного успокоения, размазал толстый слой пыли и горечи. а когда жидкость высохла, они проступили вновь, став еще более очевидными и уродливыми. все осталось по-прежнему. в этой квартире, подаренной отцом, не сиял пол. не было успешного музыканта. не было отца. не было друзей. не было любви. не было нового начала. погасив свет во всей квартире, парень оказался на балконе. весенний ветерок окутывал безразличное лицо, опущенное вниз. город зажигал свои первые огоньки, готовясь к предстоящей тьме ночи. с этой высоты город не казался таким сложным. по асфальту шли люди, в окнах квартир и машин мелькали они же. все те, кто верил в прочность бытия. они строили планы, радовались, страдали, любили. их проблемы имели названия и решения. их радость и грусть были настоящими. а он был лишь куском плоти, застрявшей между осенью и весной, между жизнью и смертью, между «началом», которое не случилось, и концом, который был единственной оставшейся истиной. он посмотрел на свои руки, вцепившиеся в холодные перила. а ведь эти руки сегодня убирали, творили, жаждали прикосновений, что могло пойти не так? тело предало его дважды. сначала – погрузив в апатию, а затем – подарив ложную надежду. теперь оно сжималось от страха, и этот страх был единственным искренним чувством за последние полгода. смерть, о которой он размышлял вчера, лежа на линолеуме, была абстракцией. смерть, в лицо которой он смотрел сейчас, была реальностью. диалогом между тем, кем он был, и тем, кем он никогда не станет. между памятью об отце, которую он осквернил своим небытием на похоронах, и матери, чье разочарование он нес бы, как крест, всю оставшуюся жизнь. между пустотой, которая стала ему домом, и миром, который требовал от него быть живым. парень отправил два последних сообщения. первое для мамы, второе для дениса. он не извинялся, ведь не заслужил прощения. просто поблагодарил. за все. илья перекинул ногу через перила. затем другую. он не прыгнул. он просто перестал держаться. и в последние секунды, когда земля стремительно приближалась, в нем не вспыхнула тяга к жизни, как рассказывают люди, пережившие попытку суицида. не пронеслись картины прошлого. не пришло ужасного осознания того, что все можно было изменить, но уже слишком поздно. последней мыслью оказалось не слово, не воспоминание, а чувство долгожданного спокойствия. он наконец-то перестанет быть проблемой для себя и неудобством для других. освободит место под солнцем, которое так и не смог почувствовать. место в сердце матери, которое разбил. место рядом с денисом, которое не заслужил. в этой тишине не было ни боли, ни страха. окончательная правда, которая больше не позволит бояться. жизнь действительно может начаться в восемнадцать. с совершеннолетием перед тобой открывается гордый список новых возможностей, которыми грех не воспользоваться. но, как оказалось, для некоторых она так же внезапно и бесследно заканчивается, не успев по-настоящему начаться. не потому, что они этого хотели. а потому, что не смогли найти причину, чтобы продолжать держаться. а внизу, на асфальте, уже собиралась толпа. люди смотрели вверх, ища тот самый балкон, на весеннее небо, темное, но такое ясное. для них это была трагедия, несчастный случай, повод для ужаса и сплетен. жаль, ведь парень им уже не объяснит, что для того, кто лежал на холодном асфальте, это не было трагедией. апрельская ночь вползла в незакрытую форточку, и в ней уже не было обещания «начала». лишь бесконечное продолжение той осени, из которой ему не суждено было выйти. вечное восемнадцать.